Цербер

Первые три месяца был уверен, что скоро перестану.

Потом решил, что ещё несколько встреч не повредят.

Через полгода перестал придумывать объяснения.

Возможно, именно поэтому он мне нравится.

Он никогда не спрашивает, зачем я продолжаю приходить.

— Вчера я кое-что вспомнил, — говорю я.

Коул не меняется в лице.

Не тянется сразу за блокнотом.

За это я тоже ему плачу.

— Что именно?

— Не знаю.

— Вы только что сказали, что вспомнили.

— Я вспомнил место. Не помню, что там произошло.

Откидываюсь в кресле.

За окном идёт дождь.

Кабинет Коула находится на двадцать первом этаже, но он каким-то образом умудрился сделать его похожим на комнату загородного дома.

Книги.

Дерево.

Кресла.

Ни одного диплома на стенах.

Когда я впервые спросил почему, он ответил: «Если вам понадобится проверить мою квалификацию, секретарь предоставит документы».

Тогда я понял, что мы поладим.

— Вчера у меня был клиент, — начинаю я. — Организованная преступность. Наркотики. Несколько убийств.

— Обычный вторник.

— Среда.

— Простите.

— Он рассказывал о месте, где держали людей.

— И?

Я провожу большим пальцем по краю часов.

— Там был амбар.

— Амбар?

— Да.

— Что произошло, когда вы услышали это слово?

— Ничего.

Коул ждёт.

— Перед глазами появилась картинка.

— Какая?

— Доски.

Он берёт ручку.

— Какие?

— Старые.

— Что ещё?

— Щель между ними.

— Что было за ней?

Я поднимаю взгляд.

— Я не говорил, что смотрел сквозь неё.

Коул выдерживает мой взгляд.

— Хорошо. Что вы увидели дальше?

Я молчу.

Чёрный полиэтилен.

Земля.

Лопата.

Пальцы.

Маленькие.

— Теодор?

— Мешки.

— Какие?

— Чёрные.

Он записывает.

— Вы знали, что было внутри?

— Понятия не имею.

— Вы считаете, что это было воспоминание?

Вот теперь вопрос мне не нравится.

— Нет.

— Почему?

— Потому что люди не вспоминают прошлое, услышав слово «амбар». Я не дешёвый герой фильма.

— Иногда вспоминают.

— Очень удобно для вашей профессии.

— И крайне неудобно для вашей.

Я усмехаюсь.

Коул ждёт.

— Кейн говорил о том, что увидел в доме, — продолжаю я. — Мозг зацепился за знакомую деталь и достроил остальное. Только и всего.

— Возможно.

— Вы произносите это так, будто не согласны.

— Я пока ничего не утверждаю.

— Очень предусмотрительно.

Он снова ждёт.

— Были ещё руки.

— Чьи?

— Не знаю.

— Мужские?

— Детские.

Коул перестаёт писать.

Всего на секунду.

Но я замечаю.

— Что?

— Я ничего не сказал.

— Зато перестали писать.

— Вы всегда так внимательно следите за людьми?

— Это моя работа.

— Здесь нет суда.

— Только для вас.

Он закрывает блокнот.

— Вот это уже интереснее.

— Что именно?

— Вы пришли сюда сами. Платите мне довольно много денег. Рассказываете о том, что вас беспокоит. И всё равно ведёте себя так, будто моя задача — поймать вас на лжи.

— А разве нет?

— Нет.

— Скучная профессия.

— Возможно.

Он чуть подаётся вперёд.

— Чьи это были руки?

Я смотрю на него.

— Мои.

— Вы уверены?

— Да.

— Сколько вам было?

— Девять.

— Что вы делали?

— Копал.

— Что?

— Вот этого я не помню.

— Что вы почувствовали?

— Раздражение.

— Из-за воспоминания?

— Из-за того, что оно появилось без моего разрешения.

Коул смотрит на меня.

— Воспоминания обычно не спрашивают разрешения.

— Мои должны.

— Почему?

Я выдерживаю его взгляд.

— Потому что они мои.

Он кивает.

Будто именно этого и ждал.

— Вас пугает не то, что вы увидели.

— Меня вообще сложно напугать.

— Вас пугает отсутствие контроля.

— Это уже ближе.

— Поэтому вы стали адвокатом?

Я улыбаюсь.

— Переход впечатляет.

— Ответ?

— Потому что я хорошо спорю.

— Теодор.

— И люблю деньги.

— Теодор.

— Хорошо.

Я меняю положение в кресле.

— Закон предсказуем.

— Правда?

— В достаточной степени.

— Ваша работа состоит в том, чтобы доказывать обратное.

— Нет. Моя работа состоит в том, чтобы знать правила лучше человека, напротив.

— То есть контролировать ситуацию.

— Управлять.

— Есть разница?

— Огромная.

— Какая?

Я собираюсь ответить.

И понимаю, что не хочу.

Коул замечает.

Разумеется.

— Расскажите об амбаре.

— Мне нечего рассказывать.

— Возле дома, в котором вы выросли, был амбар?

Я смотрю на него.

Где-то под рёбрами становится холодно.

Не страх.

Я не даю этому имени.

— Был.

— Вы бывали там?

— Наверняка.

— Не помните?

— Мне было девять.

— Девятилетние дети многое помнят.

— И многое забывают.

— Особенно если хотят забыть.

Я медленно улыбаюсь.

— Осторожнее, доктор.

— С чем?

— Вы только что подменили отсутствие воспоминаний желанием их забыть.

— Справедливо.

Он признаёт это слишком легко.

Никакого удовольствия от победы.

— Тогда сформулирую иначе. Что вы помните о том доме?

Я смотрю на часы.

— У нас осталось двадцать семь минут.

— Вы считаете?

— Я всегда считаю.

— Я заметил.

Он ждёт.

Я на секунду закрываю глаза.

Дом.

Лестница.

Кухня.

Голос матери.

Мотоцикл Леона под окнами.

Лили на полу с куклой.

Отец.

А дальше — будто кто-то провёл чёрную черту.

— Мать готовила по воскресеньям, — говорю я. — Леон постоянно выводил отца из себя. Лили таскала домой всё живое, что находила на улице.

— А вы?

Я открываю глаза.

— Что я?

— Каким ребёнком были вы?

— Удобным.

— Для кого?

Вопрос простой.

Ответ почему-то не приходит.

— Для всех.

— Удобные дети обычно очень внимательно следят за настроением взрослых.

Я молчу.

— Чтобы заранее понять, когда лучше исчезнуть из комнаты, — продолжает Коул. — Когда не задавать вопросов. Когда быть незаметным.

Челюсть напрягается.

— Вы сейчас пытаетесь рассказать мне моё детство?

— Нет. Проверяю гипотезу.

— Плохую.

— Тогда опровергните.

Я смотрю на него.

Засранец.

Умный.

— Отец пил.

— Много?

— Достаточно.

— Он был агрессивным?

Я не отвечаю.

Коул не повторяет вопрос.

За окном дождь сильнее бьёт по стеклу.

— Леон обычно вмешивался, — говорю я.

— Когда отец злился?

— Да.

— Защищал вас?

— Иногда.

— А Лили?

— Её — всегда.

— Кто защищал вас, когда Леона рядом не было?

В голове что-то сдвигается.

Совсем немного.

Как дверь, которую толкнули, с другой стороны.

Я вижу дерево.

Грязь.

Щель.

И слышу голос.

Не слова.

Только интонацию.

Низкую.

Злую.

Я резко открываю глаза.

Коул смотрит на меня.

— Что произошло?

— Ничего.

— Теодор.

— Я сказал — ничего.

— Вы побледнели.

— Здесь отвратительное освещение.

— А руки?

Я опускаю взгляд.

Пальцы сжаты на подлокотниках.

Разжимаю.

— Что с ними?

— Вы вцепились в кресло.

— Переживёт.

Коул молчит.

И впервые за весь сеанс мне хочется, чтобы он снова начал задавать вопросы.

Но он не начинает.

Это раздражает ещё сильнее.

— Что? — спрашиваю я.

— Я жду.

— Чего?

— Когда вы перестанете со мной бороться.

— Можете ждать долго.

— У нас двадцать две минуты.

Я усмехаюсь.

— Ненавижу вас.

— Нет.

— Самоуверенно.

— Вы бы не приходили.

Я отвожу взгляд.

С этим сложно спорить.

— Я хочу понять, что это было.

— Тогда придётся допустить, что ответ может вам не понравиться.

— Я переживу.

— Я не сомневаюсь.

Коул снова берёт блокнот.

— Но я не хочу, чтобы вы пытались самостоятельно вытянуть продолжение.

— Почему?

— Потому что память не видеозапись. Чем настойчивее вы будете заполнять пробелы, тем выше вероятность, что начнёте их достраивать.

— То есть предлагаете ничего не делать?

— Предлагаю не превращать отсутствие ответа в ответ, который вам понравится.

Мне нравится эта формулировка.

— Что тогда делать?

— Наблюдать. Если образ повторится, запишите, что было непосредственно перед ним. Слово. Запах. Звук. Только факты. Без интерпретаций.

— Вы сейчас советуете адвокату не интерпретировать факты?

— Поэтому я понимаю, насколько вам будет тяжело.

Я встаю.

— На сегодня хватит.

Коул смотрит на часы.

— У нас ещё семнадцать минут.

— Подарок. Отдохните.

Беру пальто.

— Теодор.

Останавливаюсь у двери.

— Что?

— Не пытайтесь открыть дверь силой.

Я смотрю на него.

— Какую дверь?

— Ту, которую ваша память пока держит закрытой.

Кладу руку на дверную ручку.

— Вы любите красивые метафоры.

— А вы их не любите?

— Я предпочитаю факты.

Открываю дверь.

— До следующего четверга, доктор.

— До следующего четверга.

Выхожу в коридор.

Только в лифте понимаю, что всё это время думаю об одном.

Не об амбаре.

Не о собственных детских руках.

О двери.

Не пытайтесь открыть её силой.

Смотрю на своё отражение в металлической стене.

Коул прав только в одном.

В моём детстве есть что-то, чего я не помню.

И теперь, когда я знаю, что оно там, оставить его в покое уже не получится.

Лифт останавливается на первом этаже.

Я выхожу.

Мне всегда плохо давались закрытые двери.

Вторая тёмная ночь.

Я выхожу через служебную дверь в двадцать три тридцать семь.

Знаю точно.

Перед тем как убрать телефон, смотрю на время.

Четыре пропущенных от Сары.

Одно сообщение.

Ты скоро?

Пишу:

Еду.

Ложь небольшая.

Минут на двадцать.

Машина стоит за углом, но сначала мне нужно выкурить сигарету.

В баре теперь нельзя.

На улице тоже много где нельзя.

Скоро, наверное, запретят дышать.

Дверь захлопывается за спиной.

Музыка становится глухой.

Переулок пуст.

Фонарь над входом опять не работает.

Три месяца прошу управляющего вызвать электрика.

Три месяца он обещает.

Достаю сигареты.

Щёлкаю зажигалкой.

— Ты опоздал.

Огонёк гаснет.

Я оборачиваюсь.

У стены стоит мужчина.

Несколько секунд не могу разглядеть его лица.

Потом он выходит из тени.

И я узнаю его.

— Ты?

Вот кого я точно не ожидал здесь увидеть.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

— Жду тебя.

Смотрю на закрывшуюся дверь.

Потом на него.

— Откуда ты узнал, что я здесь?

Он не отвечает.

— Следил за мной?

— Нет.

— Тогда откуда?

— Ты всегда приходишь сюда по четвергам.

Сигарета остаётся между пальцев.

Не помню, чтобы когда-нибудь говорил ему об этом.

— И давно ты изучаешь моё расписание?

— Недолго.

Он подходит ближе.

Правая нога чуть запаздывает.

Я раньше не замечал его хромоту.

Сегодня она почему-то действует на нервы.

— Если хотел поговорить, мог позвонить.

— Мог.

— И?

— Ты бы не ответил.

— Тогда, наверное, это должно было что-то тебе подсказать.

Подношу зажигалку к сигарете.

— Говори. У меня пять минут.

— Оливия Морган.

Огонь касается кончика сигареты.

Я замираю.

Медленно опускаю руку.

— Что?

— Оливия Морган.

Я смотрю на него.

Имя звучит здесь неправильно.

Особенно из его уст.

— Зачем ты её вспомнил?

— Я не забывал.

— Ты её даже не знал.

— Это имеет значение?

— Обычно люди не караулят знакомых по ночам из-за мёртвых девушек, которых никогда не встречали.

Он молчит.

И мне становится неуютно.

Совсем немного.

— Что тебе нужно?

— Ответ.

— На какой вопрос?

— Почему ты улыбался?

Я хмурюсь.

— Когда?

— Когда присяжные вернулись в зал.

Несколько секунд пытаюсь понять, о чём он.

Потом понимаю.

И едва не смеюсь.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Ты пришёл сюда спросить, почему я улыбался больше года назад?

— Да.

— Потому что меня оправдали.

— Я знаю.

— Тогда в чём вопрос?

— Оливия сидела через два ряда от тебя.

Сигарета тлеет между пальцами.

Я больше не курю.

— И?

— Она плакала.

— И?

Он смотрит на меня.

Вот теперь я понимаю, что ответ был неправильным.

— Осторожнее, — говорю я.

— С чем?

— С тем, куда ведёшь этот разговор.

— А куда я его веду?

— Не знаю. Но советую остановиться.

— Она просила тебя о том же?

Я бросаю сигарету.

— Всё. Закончили.

Иду к улице.

Он не преграждает дорогу.

Просто разворачивается следом.

Шаг.

Ещё один.

Правый — чуть короче.

— Я сказал, закончили.

— Ты сказал много вещей.

Останавливаюсь.

— Например?

— Что она сама пришла в номер.

Я поворачиваюсь.

— Ты читал материалы дела?

— Да.

— Тогда знаешь, чем всё закончилось.

— Знаю.

— Невиновен.

— Именно это они сказали.

— Потому что достаточных доказательств не было.

— Были.

Челюсть напрягается.

— Значит, плохо читал.

— Волокна с её одежды были на твоей кровати. Твоя кожа — под её ногтями. Камера гостиницы сняла, как она пыталась уйти через двадцать минут после того, как вы поднялись в номер.

— И всё это слышали присяжные.

— Да.

— И?

Он молчит.

Я усмехаюсь.

— Вот именно.

Его лицо почти не меняется.

Но взгляд меняется.

Едва заметно.

— Что?

— Ты снова улыбнулся.

Я смотрю на него.

— Господи.

Достаю ключи.

— Найди психотерапевта.

— Уже поздно.

Я не сразу понимаю ответ.

Поднимаю глаза.

Он смотрит прямо на меня.

Ни улыбки.

Ни злости.

Вообще ничего.

Почему-то именно сейчас хочется оказаться ближе к улице.

— Ты пьян? — спрашиваю я.

— Нет.

— Тогда что с тобой?

— Со мной всё хорошо.

— Не похоже.

— Роберт.

Впервые за весь разговор он произносит моё имя.

Очень спокойно.

— Что?

— Она сказала «нет»?

Я смотрю на него.

— Пошёл ты.

— Сказала?

— Я не обязан перед тобой оправдываться.

— Я не прошу оправдываться.

— Тогда чего ты хочешь?

Он отвечает не сразу.

— Услышать, как ты хотя бы один раз скажешь правду.

Я смеюсь.

— Ты кто, мать Тереза?

— Нет.

— Прокурор?

— Нет.

— Господь Бог?

— Тоже нет.

— Тогда какое тебе дело?

Он смотрит на меня.

— Никакого.

Вот этот ответ мне не нравится.

— Тогда проваливай.

Я разворачиваюсь.

Он говорит мне в спину:

— Через три недели после суда Оливия умерла.

Останавливаюсь.

— Знаю.

— Знаешь.

— Это было во всех газетах.

— Передозировка.

— Да.

— В ванной матери.

Я резко поворачиваюсь.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Проверяю.

— Что?

— Помнишь ли ты.

— Помню.

— Хорошо.

Он кивает.

Будто получил то, зачем пришёл.

И вот теперь мне становится по-настоящему не по себе.

Я достаю телефон.

— Уходи.

Он смотрит на телефон.

— Роберт.

— Что?

— Позвони полиции.

Я замираю.

— Что?

— Позвони.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

— Ты мне угрожаешь?

— Я предлагаю тебе позвонить в полицию.

— Зачем?

— Ты боишься.

Я усмехаюсь.

Слишком быстро.

— Тебя?

— Да.

— Много чести.

— Тогда убери телефон.

Я не убираю.

Он ждёт.

И это начинает бесить.

— Знаешь, что?

Делаю шаг к нему.

— Ты сейчас уходишь.

Никакой реакции.

— Слышал?

— Да.

— Тогда пошёл отсюда.

Он остаётся на месте.

Я толкаю его в грудь.

— Я сказал...

Он даже не отступает.

Вот тогда меня срывает.

Бью.

Кулак попадает в скулу.

Мужчина пошатывается.

Я замахиваюсь снова.

И не успеваю.

Удар приходит сбоку.

В лицо.

Мир на секунду вспыхивает белым.

Я отступаю.

— Сука.

Во рту кровь.

Он уже выпрямился.

Стоит спокойно.

Будто ничего не произошло.

Я бросаюсь на него.

Мы оба врезаемся в стену.

Успеваю ударить его в бок.

Ещё раз.

Ногти впиваются в кожу на шее.

Он перехватывает мою руку.

Боль стреляет в запястье.

Я дёргаюсь.

Вырываю руку.

— Ты кусок дерьма!

Он тяжело дышит.

Но голос остаётся прежним.

— Возможно.

Я отступаю.

Телефон всё ещё в руке.

Набираю 911.

Он не мешает.

Цифры светятся на экране.

Большой палец замирает над кнопкой вызова.

— Позвони, — говорит он.

Я поднимаю глаза.

— Скажи им, кто на тебя напал.

Смотрю на человека, напротив.

Я знаю его.

Знаю имя.

Знаю, чем он занимается.

Знаю, что ему достаточно одного звонка, чтобы завтра моя фамилия снова оказалась на первых полосах.

Газеты.

Оливия.

Суд.

Фотографии.

Её мать.

Я блокирую экран и убираю телефон в карман.

— Почему? — спрашивает он.

— Что?

— Почему не позвонил?

— Не льсти себе.

— Ты боишься не меня.

— Я вообще тебя не боюсь.

— Боишься, что всё начнётся снова.

Я молчу.

— Заткнись.

— Газеты.

— Заткнись.

— Оливия.

Я бью снова.

На этот раз он ждал.

Перехватывает руку.

Рывок.

Я оказываюсь лицом к стене.

Удар приходится под рёбра.

Воздух исчезает.

Ещё один.

Ноги подкашиваются.

Я падаю на колено.

Кровь капает с губы на асфальт.

Мужчина отпускает меня.

Я смотрю на него снизу-вверх.

И наконец понимаю.

Он пришёл не только поговорить.

— Подожди.

Он приближается.

Я отползаю к стене.

— Послушай.

Шаг.

Хромота.

Ещё шаг.

— Ты не хочешь этого делать.

Он останавливается.

— Почему?

— Потому что тебя найдут.

— Возможно.

— Я знаю тебя.

— Знаешь.

— Я назову твоё имя.

— Кому?

Открываю рот.

И понимаю.

Никому.

В переулке только мы.

Фонарь не работает.

Камера над служебным входом мертва уже три месяца.

До улицы меньше пятидесяти метров.

Сейчас это кажется очень далеко.

— Чего ты хочешь?

Он смотрит на меня.

— Я уже получил ответ.

— Какой?

— Ты помнишь её.

Не понимаю.

— Что?

— Оливия.

Он делает последний шаг.

— Ты всё помнишь.

Первый удар приходится в живот.

Я сгибаюсь.

Второй — в лицо.

Голова ударяется о кирпич.

Боль взрывается где-то за глазом.

Я пытаюсь закрыться.

Успеваю поймать его руку.

Бью куда попадаю.

Он вырывается.

Ещё удар.

Я падаю.

Телефон вылетает из кармана.

Ударяется об асфальт.

Экран загорается.

23:48.

Я пытаюсь подняться.

Не получается.

Мужчина стоит надо мной.

— Стой.

Он молчит.

— Я всё понял.

Нет ответа.

— Слышишь?

Он присаживается.

Я вижу его лицо.

Знакомое.

До абсурда знакомое.

— Я никому не скажу.

— Знаю.

— Клянусь.

— Не нужно.

— Тогда...

Дышать больно.

— Тогда зачем?

Он смотрит на меня.

— Оливия тоже обещала, что никому не скажет?

Я застываю.

— Нет, — говорю я.

Слишком поздно.

Мужчина поднимается.

Я пытаюсь схватить его за пальто.

Пальцы соскальзывают.

Последний удар я почти не чувствую.

Не знаю, сколько лежу.

Может, несколько секунд.

Может, минуту.

Открываю глаза.

Он уже у выхода из переулка.

Идёт к улице.

Правая нога чуть запаздывает.

Шаг.

Правый — короче.

Следующий — обычный.

Я тянусь к телефону.

Экран ещё горит.

23:49.

Телефон всего в нескольких сантиметрах.

Пальцы скребут асфальт.

Нужно только дотянуться.

Вызвать полицию.

Назвать адрес.

Назвать имя.

Я знаю его имя.

Знаю.

Нужно только сказать.

Я тянусь.

Не достаю.

Мужчина почти дошёл до улицы.

Хочу выкрикнуть его имя.

Открываю рот.

Воздуха не хватает.

Экран телефона гаснет.

Глава 5. Детектив Джек Харрис

— Нет.

Кларк смотрит на меня поверх крыши машины.

— Что «нет»?

— Просто нет.

— Очень содержательно.

— Мы были здесь два дня назад.

— В этом переулке?

— В другом.

— Тогда технически ты здесь не был.

Я захлопываю дверь.

— Спасибо. Сразу легче.

На часах половина первого ночи.

Второй раз за неделю мне звонят в то время, когда приличные люди либо спят, либо принимают решения, о которых утром предпочитают не вспоминать.

Я не отношусь ни к тем, ни к другим.

Последние несколько часов провёл в участке над материалами Брукса.

Камеры ничего не дали.

Номер, на который он звонил в 03:12, оказался одноразовым.

Чужих отпечатков не нашли.

Под ногтями Брукса обнаружили частицы кожи и волокна ткани, но совпадений в базе пока нет.

Дело двигалось примерно никак.

А потом позвонил Кларк.

Мужчина.

Переулок.

Следы борьбы.

Убит.

Обычный Нью-Йорк.

Я подныриваю под ленту.

— Кто нашёл?

— Сотрудница бара. Вышла покурить.

— Видела кого-нибудь?

— Только тело.

— Камеры?

Кларк показывает на стену.

Я поднимаю голову.

— Не работает?

— Три месяца.

— Конечно.

— Ты уже спрашивал.

— Да.

Впереди работают криминалисты.

Мужчина лежит возле кирпичной стены.

Одна нога согнута.

Рука вытянута вдоль тела.

На лице кровь.

Я замедляю шаг.

Что-то цепляет.

Пока не понимаю что.

Присаживаюсь возле тела.

Доктор Лэнг даже не здоровается.

— Не говори.

— Что?

— Что я опять выгляжу лучше тебя.

— Я собирался спросить, почему ты до сих пор носишь этот галстук.

Он смотрит вниз.

— Жена подарила.

— Тогда вопросов нет.

Лэнг возвращается к телу.

— Роберт Тернер. Сорок один год. Документы при нём. Телефон нашли рядом.

Я всматриваюсь в лицо.

Знакомое.

Опять.

— Причина?

— Хочешь заключение сейчас или правильное утром?

— Сейчас.

— Тогда убийство.

Я поворачиваюсь к нему.

— Потрясающе.

— Обращайся.

Кларк усмехается за моей спиной.

Лэнг продолжает:

— Несколько ударов. Драка была короткой. Точнее скажу после вскрытия.

Я осматриваю руки Тернера.

— Защищался?

— Похоже.

— Следы под ногтями?

— Возьмём.

Телефон лежит в пакете неподалёку.

Кошелёк тоже.

Я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю:

— Деньги?

— На месте, — отвечает Кларк.

— Часы?

— На нём.

— Карты?

— Всё здесь.

Я выпрямляюсь.

Вот оно.

Не лицо.

Не поза.

Не кровь.

Вещи.

У Брукса тоже ничего не взяли.

Это ещё ничего не значит.

Два убийства без ограбления — ещё не серия.

Наверное.

— Джек?

Я смотрю на Кларка.

— Что?

— У тебя странное лицо.

— Оно у меня давно такое, дружище.

— Это я знаю. Что не так?

Снова смотрю на Тернера.

— Знаешь его?

Кларк присматривается.

— Нет.

— А мне кажется, я знаю.

— Его?

— Угу.

Он достаёт телефон.

— Сейчас проверим.

Я присаживаюсь ближе.

Роберт Тернер.

Имя тоже где-то было.

Газета?

Новости?

Суд?

Последняя мысль заставляет меня поднять голову.

— Кларк.

— Секунду.

Его палец скользит по экрану.

Потом останавливается.

Лицо меняется.

— Нашёл.

Он разворачивает телефон ко мне.

Старая статья.

Фотография.

Тернер выходит из здания суда.

Рядом адвокат.