Цербер

Маргарита Дзюина

Цербер

Если человек понимает зло внутри себя и использует его — он жертва или монстр?

Глава 1. Теодор Картер

— Если обвинение ещё раз назовёт моего клиента убийцей до вынесения вердикта, я начну брать с прокуратуры почасовую оплату.

В заднем ряду кто-то смеётся.

Уолш — нет.

Он стоит за своим столом, вцепившись в папку обеими руками, и смотрит на меня так, будто присяжные только что услышали что-то недопустимое.

Они услышали.

Только сказал это не я.

Судья снимает очки.

Плохой знак.

Не для меня.

— Мистер Картер.

— Ваша честь.

— Вы закончили?

Я перевожу взгляд на прокурора.

Уолш не садится.

За четыре месяца он успел прислать моей команде двенадцать тысяч страниц материалов, четыреста восемьдесят семь фотографий, девятнадцать часов видеозаписей и список из тридцати двух свидетелей.

И всё равно не нашёл главного — доказательства того, что мой клиент убил человека.

— Почти.

— Тогда постарайтесь закончить до того, как я признаю вас виновным в неуважении к суду.

— Это будет непросто. У меня хороший адвокат.

По залу проходит смешок.

Даже один из присяжных улыбается.

Судья медленно качает головой.

— Когда-нибудь, Картер.

— Но не сегодня, ваша честь.

— Не испытывайте судьбу.

— Никогда.

Это неправда.

Я только этим и занимаюсь.

Возвращаюсь к столу.

Эвелин сидит в первом ряду за моей спиной.

Серый костюм. Волосы собраны. На коленях — закрытый блокнот.

Последние двадцать минут она ничего не записывает.

Значит, пока всё идёт по плану.

Если бы я пропустил хоть одну деталь, рядом с её большим пальцем уже лежал бы жёлтый стикер.

Мы работаем вместе десять лет.

За это время Эвелин научилась сообщать мне, что я идиот, не произнося ни слова.

Редкий талант.

Мой клиент наклоняется ко мне.

— Он врёт?

Не смотрю на него.

— Все врут.

— Я про копа.

— Я тоже.

— И что теперь?

Застёгиваю пиджак.

— Теперь он сделает это ещё раз.

— Зачем?

— Потому что люди ненавидят признавать первую ложь. Поэтому обычно придумывают вторую.

Выпрямляюсь.

— Продолжайте, мистер Картер.

— Благодарю, ваша честь.

Я давно не ребёнок.

Двенадцать лет я занимаюсь уголовным правом.

Последние семь моё имя регулярно появляется в делах с многомиллионными залогами — тех самых, ради которых журналисты приезжают к зданию суда ещё до рассвета.

Меня называют адвокатом последнего шанса.

Ненавижу эту формулировку.

Она предполагает, что до меня был кто-то ещё.

Если человек достаточно богат, достаточно известен или достаточно сильно облажался, чтобы его фамилия оказалась на первых полосах, ему не нужен последний шанс.

Ему нужен я.

Я представлял губернаторов.

Сыновей сенаторов.

Полицейских, которым прокуратура решила напомнить, что жетон не делает их неприкосновенными.

Людей, профессии которых никогда не указывались в налоговых декларациях.

И однажды — человека, чьё имя я до сих пор предпочитаю не произносить в помещениях с окнами.

Не все были невиновны.

Это никогда не входило в требования.

Моя работа — не определять, хороший передо мной человек или плохой.

Для этого существуют священники.

Моя работа — заставить государство доказать, что оно имеет право отнять у него свободу.

И если государство ошиблось хотя бы один раз, я найду, где.

Поворачиваюсь к свидетелю.

Детектив Моррис устал.

Вижу это по тому, как он сидит. По пальцам, которыми трёт край стола. По стакану воды, к которому то и дело тянется, но почти не пьёт.

А ещё — по взгляду, который после каждого моего вопроса на долю секунды уходит вправо.

К Уолшу.

Два часа назад Моррис вошёл сюда уверенным в себе.

Теперь он ждёт разрешения прокурора даже на вдох.

Люди слишком много рассказывают телом.

Нужно только научиться слушать.

— Детектив, вернёмся к вечеру двадцать второго ноября.

Моррис выдыхает.

— Мы уже это обсуждали.

— Обсуждали.

Беру лист.

— Тогда вы сказали, что прибыли на место преступления в двадцать два сорок семь.

— Верно.

— А сегодня утром — в двадцать два тридцать девять.

Уолш поднимается.

— Возражаю. Свидетель уже объяснил…

— Я ещё не задал вопрос, ваша честь.

Судья смотрит на прокурора.

— Тогда, мистер Уолш, вы возражаете против будущего?

Уолш краснеет.

— Сядьте.

Он садится.

Я смотрю на Морриса.

— Так во сколько вы приехали?

— Около десяти сорока.

— Около?

— Да.

— Восемь минут для вас — это «около»?

Он смотрит на Уолша.

Ошибка.

На этот раз её замечаю не только я.

Присяжная во втором ряду переводит взгляд с Морриса на прокурора.

Хорошо.

— Детектив.

Он снова смотрит на меня.

— Я разговариваю с вами.

— Десять сорок.

— Теперь уже третий вариант.

— Я не смотрел на часы.

— Странно.

— Что именно?

Кладу лист обратно.

— В первоначальном рапорте время указано до минуты.

Он молчит.

Подхожу ближе.

Но не слишком.

Свидетеля нельзя загонять в угол физически.

Для этого существуют вопросы.

— Вы составляли рапорт?

— Да.

— Подписывали?

— Да.

— Читали перед тем, как поставить подпись?

— Разумеется.

— Тогда откуда взялись двадцать два сорок семь?

Его кадык двигается.

— Не помню.

Киваю.

Вот оно.

Не победа.

Первая трещина.

— Хорошо. Давайте поможем вашей памяти.

Уолш снова начинает вставать.

Судья даже не смотрит на него.

— Не надо.

Уолш медленно садится.

Мне нравится этот судья.

Эвелин за моей спиной кашляет.

Один раз.

Я знаю этот кашель.

Не увлекайся.

Беру следующую страницу.

— Камера магазина напротив парковки зафиксировала, как ваш автомобиль въехал туда в двадцать три ноль четыре.

— Да.

— Значит, на парковке он появился только в двадцать три ноль четыре.

— Возможно, сначала я припарковался в другом месте.

— А потом переставили машину?

— Возможно.

— Откуда?

Моррис молчит.

Я тоже.

Это одна из первых вещей, которым я учу молодых адвокатов.

Если свидетель замолчал — заткнись.

Не помогай ему. Не спасай следующим вопросом.

Люди плохо переносят пустое пространство.

Особенно когда на них смотрят двенадцать присяжных.

Пять секунд.

Семь.

Девять.

Моррис ёрзает.

Уолш берёт ручку.

На одиннадцатой секунде Моррис ломается.

— Я не помню.

— Второй раз за минуту.

— Прошло почти пять месяцев.

— А мой клиент может провести в тюрьме остаток жизни.

Зал затихает.

Только теперь я смотрю на присяжных.

Не на Морриса.

— Поэтому постарайтесь.

Когда я снова поворачиваюсь к нему, ненависть уже не скрыта.

Привычный взгляд.

Я видел его сотни раз и предпочитаю именно таким.

Ненависть делает людей неосторожными.

— Я мог ошибиться во времени.

— Сегодня утром вы утверждали, что прибыли в двадцать два тридцать девять. Ваш автомобиль появился на парковке в двадцать три ноль четыре. Вы ошиблись на двадцать пять минут?

Он напрягается.

— Возможно.

— Тогда поговорим о том, что произошло между двадцатью двумя тридцатью девятью и двадцатью тремя ноль четыре.

Уолш вскакивает.

— Возражаю!

На этот раз — быстро.

Без привычной выдержки.

Я улыбаюсь.

Наконец-то нашёл вопрос, которого он боится.

— Что именно вас беспокоит, Уолш? Вопрос или ответ?

— Мистер Картер, — предупреждает судья.

— Снято.

— Я ещё не успел вынести решение.

— Экономлю время суда.

Судья смотрит на меня поверх очков.

Я возвращаюсь к столу.

Мой клиент наклоняется ко мне.

— Это хорошо?

— Нет.

Он бледнеет.

Жду секунду.

Эвелин за моей спиной тихо вздыхает.

Она ненавидит, когда я так делаю.

— Это очень хорошо.

Клиент выдыхает.

— Вы издеваетесь?

— Немного.

— Теодор, — едва слышно произносит Эвелин.

Даже не оборачиваюсь.

— Что?

— Человек может получить пожизненное.

— Не получит.

— И поэтому вам обязательно доводить его до инфаркта раньше?

Я смотрю на клиента.

— Сердце здоровое?

Он не понимает, шучу я или нет.

Правильно.

Пусть привыкает.

Я снова смотрю на Морриса.

Люблю этот момент.

Ещё не оправдание.

Не вердикт.

Только несколько секунд, когда дело уже изменило направление, но почти никто в зале этого не понял.

Первым понимает Уолш.

Листает документы.

Возвращается к рапорту.

Смотрит на свидетеля.

Потом на меня.

Вот теперь.

Я едва заметно улыбаюсь.

Добро пожаловать.

До конца допроса Уолш больше не вмешивается.

Через час стороны заканчивают представлять доказательства.

После заключительных речей судья смотрит на часы.

Потом на присяжных.

— Дамы и господа, вы выслушали обе стороны. Теперь вам предстоит принять решение.

Он даёт последние инструкции.

Говорит о доказательствах.

О разумном сомнении.

О том, что решение должно быть единогласным.

Я почти не слушаю.

Эту речь я слышал сотни раз.

Мой клиент — нет.

Он сидит рядом, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки.

— Присяжные могут удалиться для совещания.

Двенадцать человек поднимаются.

Один за другим исчезают за дверью.

Зал начинает оживать.

Скрипят стулья.

Кто-то торопится к выходу.

Журналисты уже достают телефоны.

Уолш собирает бумаги, не глядя в мою сторону.

Мой клиент остаётся сидеть.

— И что теперь?

— Ждём.

— Сколько?

— Сколько понадобится.

— Это может занять весь день?

— Может.

— А если они не договорятся?

— Тогда будем решать эту проблему, когда она появится.

Он смотрит на дверь, за которой скрылись присяжные.

— А если они решат, что я виновен?

Я закрываю папку.

— Эту тоже.

Через несколько минут мы выходим в коридор.

Эвелин появляется рядом.

— Кофе?

— Да.

Она смотрит на моего клиента.

— Вам?

Он отрицательно качает головой.

Эвелин оценивает его секунду.

— Принесу.

И уходит.

Я усмехаюсь.

— С ней бесполезно спорить.

— Я заметил.

Через десять минут она возвращается с двумя стаканами кофе.

Один ставит передо мной.

Второй протягивает клиенту.

— Я не просил.

— Знаю.

Он всё-таки берёт стакан.

— Спасибо.

Эвелин садится рядом со мной.

— Как думаете?

— Недолго.

— Насколько?

Делаю глоток.

— До обеда.

Она смотрит на часы.

— Самоуверенно.

— Ты работаешь со мной десять лет и только сейчас заметила?

— Нет. Просто время от времени проверяю, не прошло ли.

Не прошло.

Мы ждём.

Клиент почти не пьёт кофе.

Каждые несколько минут смотрит на телефон.

Его жена едет где-то в пробке.

Потом на дверь.

Потом на меня.

Я читаю письма.

Эвелин отвечает на сообщения.

В какой-то момент она молча протягивает мне сэндвич.

Я смотрю на него.

Потом на неё.

— Нет.

— Да.

— Я не голоден.

— Меня это не интересует.

Клиент неожиданно смеётся.

Впервые за сегодня.

Я беру сэндвич.

— Надеюсь, вам приятно.

— Очень, — отвечает он.

Проходит чуть больше часа.

Дверь зала открывается.

На пороге появляется секретарь суда.

— Присяжные вынесли решение.

Клиент замирает.

Стакан в его руке едва заметно дрожит.

— Уже?

Я встаю.

Поправляю манжеты.

— Пойдёмте.

— Это хорошо или плохо?

— Это быстро.

— Теодор.

Смотрю на него.

Он действительно напуган.

Убираю улыбку.

— Идём.

Мы возвращаемся в зал.

Люди занимают места.

Журналисты торопливо рассаживаются в последних рядах.

Уолш уже стоит за своим столом.

Эвелин садится позади меня.

Я занимаю место рядом с клиентом.

Дверь открывается.

Присяжные входят один за другим.

Я смотрю на их лица.

Никто не смотрит на моего клиента.

Интересно.

— Встать. Суд идёт.

Зал поднимается.

Через минуту судья занимает своё место.

— Прошу садиться.

Шорох стихает.

Секретарь суда встаёт.

— Господин старшина, присяжные пришли к единогласному решению?

— Да.

Старшина протягивает секретарю суда лист.

Бумага шуршит.

Иногда человеческая жизнь весит меньше одного листа.

Секретарь разворачивает его.

— По предъявленному обвинению в убийстве второй степени присяжные признали подсудимого…

Мой клиент перестаёт дышать.

— …невиновным.

Он закрывает лицо руками.

Плечи дёргаются.

Я остаюсь стоять.

Спокойно.

Будто другого результата быть не могло.

Хотя мог.

Всегда может.

Это ещё одна вещь, которую люди неправильно понимают в моей профессии.

В суде нет гарантированных побед.

Есть только ошибки.

Твои.

И чужие.

Побеждает тот, кто первым замечает вторые и не совершает первых.

Я заметил.

Судья благодарит присяжных за работу и закрывает заседание.

Только после этого зал оживает.

Мой клиент всё ещё закрывает лицо руками.

Его жена уже пробирается к нам между рядами.

Успела в срок, ничего не скажешь.

Он поднимает голову, видит её и будто только сейчас понимает, что всё действительно закончилось.

Она обнимает его.

Он прижимает её к себе.

Крепко.

Слишком крепко.

Я отворачиваюсь.

Некоторые моменты не нуждаются в адвокате.

Эвелин подходит сзади и протягивает мне пальто.

— Поздравляю.

— Ты сомневалась?

— Всегда.

Я смотрю на неё.

— Очень поддерживает.

— Для поддержки у вас достаточно благодарных клиентов. Я отвечаю за реальность.

Клиент наконец отпускает жену и подходит ко мне.

Глаза красные.

— Теодор…

— Не надо.

— Я не знаю, как вас благодарить.

— Знаете. Эвелин пришлёт счёт.

Несколько секунд он смотрит на меня.

Потом смеётся.

Нервно.

Почти со слезами.

— Вы невозможный человек.

— Мне говорили.

Он протягивает руку.

Я пожимаю.

Но он не отпускает.

— Вы вернули мне жизнь.

Вот эту фразу я слышал раньше.

Много раз.

И до сих пор не знаю, что на неё отвечать.

Поэтому просто киваю.

— Идите к жене.

Он уходит.

Эвелин уже складывает документы в папку.

Я надеваю пальто.

На другом конце зала Уолш разговаривает с Моррисом.

Детектив выглядит так, будто за последние несколько часов постарел лет на пять.

Уолш замечает меня.

Наши взгляды встречаются.

Я вижу момент, когда он принимает решение.

— Пойдём, — говорю Эвелин.

— Куда?

— Подальше отсюда. Желательно до того, как Уолш вспомнит, что проигрывать нужно достойно.

— Поздно.

— Почему?

Она кивает мне за спину.

— Уже вспомнил о вас.

Я слышу шаги.

Ускоряться не собираюсь.

Мы выходим из зала.

Уолш догоняет нас возле лифтов.

— Картер.

Я не оборачиваюсь.

— Уолш.

— Ты знал.

Нажимаю кнопку вызова.

— Я много чего знаю.

— Про время в рапорте.

— Конечно.

— С самого начала?

— Со второго дня.

Он останавливается.

— И четыре месяца молчал?

Теперь я смотрю на него.

— А что должен был сделать? Позвонить и предупредить?

— Ты позволил мне построить на этом обвинение.

— Нет. Ты сам построил на этом обвинение. Я просто не мешал.

Двери открываются.

Эвелин заходит первой.

Я следом.

Уолш удерживает дверь ладонью.

— Ты конченый ублюдок.

— Зато дорогой.

— И когда-нибудь нарвёшься.

— Встаньте в очередь.

Он не убирает руку.

— Картер.

Я смотрю на него.

— Он ведь мог это сделать.

Улыбка исчезает.

Эвелин поднимает глаза от телефона.

Уолш ждёт.

— Мог, — отвечаю я.

— И тебя это вообще не беспокоит?

— А должно?

— Ты только что выпустил его на улицу.

— Нет, Уолш. Его освободили присяжные, потому что обвинение не смогло доказать его вину.

— Удобная философия.

— Это не философия.

Уолш наконец убирает руку.

— Это закон.

Двери закрываются.

Эвелин молчит до первого этажа.

Я достаю телефон.

Двадцать три пропущенных.

Шесть сообщений.

Три письма с пометкой СРОЧНО.

Обычный вторник.

— Вы хотя бы съели сэндвич?

Поднимаю глаза.

— Ты сейчас серьёзно?

— Значит, нет.

— Я был немного занят.

— Вижу.

Телефон снова вибрирует.

Эвелин успевает посмотреть на экран раньше меня.

Чарльз Грант.

Она приподнимает бровь.

— Сенатор.

— Я умею читать.

— Иногда возникает ощущение, что выборочно.

— Ты сегодня особенно добрая.

— Вы выиграли дело. Теперь вас можно раздражать.

— До победы было нельзя?

— До победы вы раздражали всех сами.

Двери открываются.

Я принимаю звонок.

— Сенатор.

— Слышал, ты опять устроил цирк.

Выхожу из лифта.

— И вам доброе утро.

— Уже почти полдень.

— Значит, утро прошло продуктивно.

— Вице-президенту твой цирк не понравился.

Я продолжаю идти.

— Он смотрел процесс?

— Нет. Читал газету.

— Тогда его претензии к журналистам, не ко мне.

Грант хмыкает.

— Теодор.

Интонация меняется.

Вот теперь разговор начинается.

— Слушаю.

— Мне понадобится твоя помощь.

— Всем нужна.

— Это серьёзно.

Толкаю дверь.

В лицо ударяет холод.

— Насколько?

— Настолько, что по телефону я говорить не буду.

Перед зданием суда уже ждут журналисты.

Как всегда.

Кто-то замечает меня первым.

Остальные поворачиваются следом.

Поднимаются камеры.

— Завтра, — говорю я. — Семь утра.

— В восемь.

— В семь тридцать.

— Ты торгуешься со мной из-за получаса?

— Я адвокат. Я торгуюсь из принципа.

Грант смеётся.

— Хорошо. Семь тридцать.

— Адрес пришлите Эвелин.

— Она всё ещё тебя терпит?

Я бросаю на неё взгляд.

— К сожалению.

Не отрываясь от телефона, Эвелин показывает мне средний палец.

Я улыбаюсь.

— Я всё слышу, — говорит она.

Грант снова смеётся.

— До завтра, Картер.

Он отключается.

— Мистер Картер!

— Теодор!

— Сюда!

— Прокомментируете решение присяжных?

Мы спускаемся по ступеням.

Микрофон появляется почти перед моим лицом.

— Вы считаете, что сегодня восторжествовала справедливость?

Я останавливаюсь.

Эвелин тоже.

Хороший вопрос.

Слишком хороший для ответа, которого от меня ждут.

— Нет.

Журналистка явно не ожидала.

— Нет?

— Сегодня восторжествовала процедура.

— В чём разница?

Смотрю прямо в камеру.

— Справедливость — слово, которым люди называют результат, когда он им нравится. Закон устроен сложнее.

— Но ваш клиент оправдан.

— Потому что обвинение не доказало его вину.

— Вы считаете его невиновным?

Эвелин едва заметно поворачивает голову.

Вот теперь даже ей интересно, что я отвечу.

Я смотрю на журналистку.

— Я считаю, что двенадцать человек только что ответили на единственный вопрос, который им задали.

— Убивал он или нет?

— Вопрос заключался не в этом.

— Тогда в чём?

Делаю шаг к машине.

— Смогло ли обвинение доказать, что он убивал.

Журналистка идёт следом.

— И если он всё-таки виновен?

Я снова останавливаюсь.

На этот раз надолго.

— Тогда сегодня система допустила ошибку.

— И что происходит с такими ошибками?

Несколько объективов приближаются.

Улыбаюсь.

Совсем немного.

— Обычно?

— Да.

— С ними приходится жить.

У тротуара уже ждёт машина.

Эвелин открывает заднюю дверь.

Я сажусь.

Она устраивается рядом.

Дверь закрывается.

Крики журналистов остаются за стеклом.

Эвелин пристёгивается.

— «С ними приходится жить»?

— Что?

— Ничего.

Она открывает планшет.

— Просто запомнила.

Разумеется.

Эвелин запоминает всё.

Она устраивается рядом со мной.

— «С ними приходится жить». Думаю, именно эту фразу завтра вынесут в заголовок.

— Могло быть хуже.

— Конечно. Вы могли сказать то, что думаете.

Я поворачиваю голову.

— Ты сегодня особенно разговорчивая.

— Я голодная.

— Поешь.

— Вы тоже.

Машина трогается.

Я закрываю глаза.

На несколько секунд.

Только на несколько.

Телефон снова вибрирует.

Потом ещё раз.

Переворачиваю его экраном вниз.

— Записать вас к врачу? — спрашивает Эвелин.

— Зачем?

— Проверить, не случилось ли чего.

Открываю глаза.

— Очень смешно.

— Вы проигнорировали два звонка подряд.

— Я устал.

Она долго смотрит на меня.

— Вот теперь я действительно начинаю волноваться.

Я усмехаюсь.

За окном тянется вечерний город.

Стекло отделяет меня от людей, светофоров, клаксонов, чужих жизней.

Завтра в семь тридцать будет Грант.

После него — встреча с новым клиентом.

Потом апелляция.

В четверг — федеральный суд.

В пятницу — человек, чьё имя Эвелин отказалась писать в календаре и обозначила просто:

НЕ ПЕРЕНОСИТЬ.

Я тогда спросил почему.

Она ответила:

Потому что я хочу дожить до субботы.

Телефон снова вибрирует.

Не беру.

— Домой? — спрашивает водитель.

— Да.

Эвелин листает календарь.

— Завтра я заеду за вами в шесть сорок пять.

— Не надо.

— В шесть сорок пять.

— Эвелин.

— Вы опоздаете.

— Я никогда не опаздываю.

Она поднимает глаза.

— В прошлый четверг.

— Это было на семь минут.

— Вы никогда не опаздываете больше чем на семь минут.

— Уже ближе.

Она закрывает планшет.

— Поужинайте.

— Да, мам.

Эвелин смотрит на меня.

Я понимаю ошибку на секунду позже, чем произношу.

Но она лишь открывает дверь, когда машина останавливается возле её дома.

— Спокойной ночи, Теодор.

— Спокойной, Эвелин.

Она выходит.

Я смотрю ей вслед.

Потом снова переворачиваю телефон экраном вверх.

Тридцать один пропущенный.

Теперь можно домой.

— Мистер Картер.

Поднимаю глаза.

Раджив смотрит на меня через зеркало заднего вида.

Он возит меня шестой год и всегда понимает, где заканчивается разговор.

Именно поэтому всё ещё меня возит.

— Что?

— Поздравляю.

— С чем?

— С победой.

Я смотрю на него.

— Уже знаешь?

— Радио.

Он кивает на панель.

— О вас говорили.

— Надеюсь, хорошо.

— Нет.

Я усмехаюсь.

— Значит, всё как обычно.

Раджив улыбается и перестраивается в соседний ряд.

Вечерний город ползёт мимо окон.

Красные стоп-сигналы.

Люди на переходах.

Кто-то бежит, прикрывая голову газетой от начавшегося дождя.

— Моя жена вас не любит, — сообщает Раджив.

— Очень жаль.

— Говорит, вы защищаете плохих людей.

— Умная женщина.

Он смеётся.

— Я ей то же самое сказал.

— И?

— Теперь она не любит и меня.

— Могу дать номер хорошего адвоката по разводам.

Раджив качает головой.

— Нет, спасибо. Мне моя жена нравится.

Телефон вибрирует.

Не смотрю.

— Вы сегодня домой рано, — говорит Раджив.

Поворачиваю голову к окну.

— Почти девять.

— Для вас — рано.

Справедливо.

— Дети ждут?

Вопрос звучит буднично.

Я отвечаю не сразу.

— Не дети. Брат и сестра.

— А.

Раджив кивает.

И всё.

Не спрашивает их имён.

Не интересуется, почему брат и сестра живут со мной.

Не начинает рассказывать о собственной семье.

За это я ему и плачу.

Машина сворачивает с главной улицы.

Телефон снова оживает.

На этот раз — сообщение.