Унесённые ветром

Близнецы уныло переглянулись. Дикие кони, перестрелки или гнев соседей не пугали их ни в малейшей степени, но они питали вполне оправданный страх перед прямотой своей рыжеволосой матери и хлыстом, который она без тени сомнения опускала им на плечи.

– Ну, в таком случае, – решил Брент, – едем к Уилксам. Эшли и девушки наверняка будут рады видеть нас за ужином.

Стюарт заметно смутился.

– Нет, туда не стоит. У них и без нас кутерьма – готовятся к завтрашнему пикнику, да и вообще…

– Ах да, я и позабыл, – поспешно перебил Брент. – Нет, туда не поедем.

Некоторое время они двигались в молчании, и на загорелых щеках Стюарта играл румянец неловкости. До прошлого лета Стюарт ухаживал за Индией Уилкс при полном одобрении обеих семей и всей округи. Соседи полагали, что спокойная, сдержанная Индия сумеет оказать на него благотворное, усмиряющее влияние. Во всяком случае, на это горячо надеялись. И Стюарт, вероятнее всего, довел бы дело до свадьбы, но Брент был против. Индия ему нравилась, однако казалась слишком уж бесцветной и постной; он просто не мог заставить себя влюбиться в неё, чтобы составить брату компанию. Это был первый случай, когда интересы близнецов разошлись, и Брента задевало, что брат уделяет столько внимания девице столь заурядной.

Но прошлым летом, на политическом митинге в дубовой роще Джонсборо, оба внезапно увидели Скарлетт О’Хара точно впервые. Они знали её много лет, с самого детства она была их любимым товарищем по играм, ведь она умела скакать верхом и лазать по деревьям ничуть не хуже их самих. Но теперь, к их изумлению, она превратилась в юную леди – и притом самую пленительную на свете.

Они впервые разглядели, как лучатся её зеленые глаза, как глубоки ямочки на щеках, когда она смеется, какие у неё крохотные руки и ножки и какая неправдоподобно тонкая талия. Их остроты вызывали у неё взрывы веселого смеха, а мысль о том, что она находит их весьма примечательной парой, так воодушевляла братьев, что они превзошли самих себя. То был незабываемый день в жизни близнецов. Позже, обсуждая его, они всё дивились, как это прежде не замечали чар Скарлетт. До верного ответа они так и не додумались. А заключался он в том, что именно в тот день Скарлетт твердо решила заставить их обратить на себя внимание. По самой своей натуре она не могла вытерпеть, чтобы какой-либо мужчина был увлечен другой женщиной, а вид Индии Уилкс подле Стюарта оказался для её хищной натуры слишком тяжелым испытанием. Не удовлетворившись одним Стюартом, она расставила сети и на Брента – и сделала это с такой основательностью, что совершенно покорила обоих.

Теперь оба были без памяти влюблены в неё, а Индия Уилкс и Летти Манро из Лавджоя, за которой Брент ухаживал вяло и без особого рвения, отошли далеко на задний план. Что станет делать проигравший, если Скарлетт предпочтет одного из них, близнецы не задумывались. Об этом они погадают, когда придет время. Пока же они были вполне довольны тем, что вновь единодушны в своих чувствах, ибо тени ревности между ними не существовало. Эта ситуация забавляла соседей и приводила в ярость их мать, которая Скарлетт недолюбливала.

– Так вам и надо будет, если эта хитрая кошка примет предложение одного из вас, – говаривала она. – А может, и обоих разом примет, и тогда вам придется подаваться в Юту к мормонам, если только они вас возьмут, в чем я сильно сомневаюсь… Больше всего я опасаюсь, что в один прекрасный день вы оба напьетесь, приревнуете друг друга к этой двуличной зеленоглазой кокетке и перестреляетесь. Впрочем, это, пожалуй, была бы не самая дурная новость.

С того самого дня Стюарт чувствовал себя не в своей тарелке в присутствии Индии. Не то чтобы Индия когда-либо позволяла себе упрек или хотя бы взглядом, жестом дала понять, что замечает его переменчивую привязанность. Она была слишком истинной леди для подобного. Но Стюарт ощущал вину и неловкость, находясь рядом с ней. Он сознавал, что заставил Индию полюбить себя, и понимал, что она по-прежнему верна своему чувству; в глубине души он чувствовал, что поступил не по-джентльменски. Она всё еще была ему глубоко симпатична, он уважал её за безупречное воспитание, за начитанность и все её несомненные достоинства. Но, видит Бог, в сравнении с ослепительным и переменчивым очарованием Скарлетт она казалась слишком бледной, слишком пресной и предсказуемой. С Индией ты всегда знаешь, чего ждать, а со Скарлетт – никогда. От такого недолго и с ума сойти, но в этом-то и крылась вся её прелесть.

– Ну, тогда давай заглянем к Кейду Калверту и поужинаем у них, – предложил Брент. – Скарлетт говорила, что Кэтлин уже вернулась из Чарлстона. Быть может, она привезла какие-нибудь новости о Форт-Самтере, которых мы еще не слышали.

– От Кэтлин-то толку немного, – фыркнул Стюарт. – Бьюсь об заклад два к одному: она и знать не знала, что этот форт вообще существует, не говоря уже о том, что он был битком набит янки, пока мы их оттуда не выкурили. Всё, что у неё в голове, – это балы, на которых она перебывала, да поклонники, которых она там насобирала.

– Ну, всё равно забавно послушать её щебет. Да и будет где переждать, пока мать не ляжет спать.

– Проклятье! Мне Кэтлин нравится, она славная девчонка, и я бы с удовольствием послушал про Каро Ретт и всю их чарлстонскую компанию; но будь я проклят, если вынесу еще хоть один ужин в обществе её мачехи-северянки.

– Не будь к ней так суров, Стюарт. Она ведь хочет как лучше.

– Да я и не суров. Мне её жаль, а я терпеть не могу людей, которых приходится жалеть. К тому же она так суетится, так лезет из кожи вон, стараясь сделать всё по правилам и чтобы ты чувствовал себя как дома, что непременно скажет или сделает какую-нибудь глупость. У меня от неё мороз по коже! Она искренне считает южан дикими варварами. Она даже матери нашей это заявила. Она нас боится. Когда мы у них бываем, у неё всегда такой вид, будто она вот-вот испустит дух от страха. Она напоминает мне тощую курицу, примостившуюся на краешке стула: глаза блестят, пустые и перепуганные, и вся она готова захлопать крыльями и закудахтать от любого резкого движения.

– Ну, её можно понять. Ты ведь, как-никак, прострелил Кейду ногу.

– Я был пьян, иначе бы этого не случилось, – отрезал Стюарт. – И Кейд ни капли на меня не в обиде. И Кэтлин, и Рейфорд, и сам мистер Калверт тоже. Только эта мачеха-янки подняла визг, крича, что я неотесанный дикарь и что порядочным людям небезопасно находиться рядом с нецивилизованными южанами.

– Но и тут её можно понять. Она северянка и не слишком хорошо воспитана; к тому же ты всё-таки подстрелил человека, а он ей, при всех оговорках, пасынок.

– Черт возьми, это вовсе не повод меня оскорблять! Ты ведь тоже родной сын нашей матери, но разве она подняла шум, когда Тони Фонтейн прострелил тебе ногу? Ничего подобного: она просто послала за старым доктором Фонтейном, чтобы тот перевязал рану, и поинтересовалась у Тони, что это стряслось с его прицелом. Сказала еще, что, видно, выпивка портит ему меткость. Помнишь, как Тони тогда разозлился?

Оба юноши весело расхохотались.

– Мать – это нечто особенное! – с нескрываемым восхищением проговорил Брент. – На неё всегда можно положиться: она всё сделает как надо и никогда не поставит тебя в неловкое положение перед людьми.

– Да, но сегодня вечером, когда мы заявимся домой, она вполне может выставить нас не в лучшем свете при отце и сестрах, – мрачно заметил Стюарт. – Послушай, Брент. Похоже, поездка в Европу нам теперь только снится. Ты же помнишь: мать предупреждала, что если нас вышибут еще из одного колледжа, никакого Большого путешествия не будет.

– Ну и черт с ним! Велика беда. Что там смотреть, в этой Европе? Сдаю голову на отсечение, эти иностранцы не могут показать нам ничего такого, чего бы у нас здесь, в Джорджии, не нашлось. Уверен, лошади у них не такие резвые, девушки не такие красавицы, а уж ржаного виски, способного тягаться с отцовским, у них точно не сыщешь.

– Эшли Уилкс говорил, что там полно дивных видов и музыки. Эшли Европа пришлась по душе. Он только о ней и толкует.

– Ну… ты же знаешь Уилксов. Они народ со странностями по части музыки, книг и всяких там видов. Мать говорит, это потому, что их дед был родом из Виргинии. По её словам, виргинцы придают подобным вещам слишком большое значение.

– Ну и пускай забирают это себе. Дай мне доброго коня, хорошей выпивки, милую девушку для ухаживания и разбитную девчонку для забавы – и я с радостью уступлю кому угодно всю их Европу… Да и что нам за горе, если Тур сорвался? Подумай сам: каково бы нам сейчас было в Европе, когда здесь пахнет войной? Мы бы и домой вернуться не успели. Я в тысячу раз охотнее пойду на войну, чем поеду в Европу.

– И я тоже… Слушай, Брент! Кажется, я придумал, где нам поужинать. Давай махнем через болото к Эйблу Уайндеру и скажем ему, что мы все четверо снова в строю и готовы к службе.

– Вот это дело! – с энтузиазмом подхватил Брент. – Заодно узнаем все новости Ополчения и какой же всё-таки цвет формы они решили выбрать.

– Если это будут зуавские наряды, я, клянусь честью, в Ополчение ни ногой. В этих красных мешковатых шароварах я буду чувствовать себя девчонкой. По-моему, они точь-в-точь как дамские фланелевые панталоны.

– Вы что, к мистеру Уайндеру собрались? Коли так, ужина вам там не видать, – вставил Джимс. – У них кухарка преставилась, а новой они не купили. Готовит теперь полевая баба, а негры мне сказывали – хуже поварихи во всшем штате не сыскать.

– Господи Боже! Да почему же они не купят другую кухарку?

– С чего бы это бедной белой швали покупать негров? У них и четверых-то отродясь не бывало.

В голосе Джимса прозвучало неприкрытое презрение. Его собственное положение в обществе было надежно обеспечено тем, что Тарлтоны владели сотней душ, и, подобно всем слугам крупных плантаторов, он глядел свысока на мелких фермеров, у которых рабов почти не водилось.

– Я сейчас с тебя шкуру спущу за такие речи! – яростно выкрикнул Стюарт. – Не смей называть Эйбла Уайндера «белой швалью». Да, он беден, но он не шваль; и будь он хоть черный, хоть белый, я никому не позволю так о нем отзываться. В нашем округе нет человека достойнее, иначе с чего бы Ополчение выбрало его своим лейтенантом?

– А я и сам того в толк взять не могу, – невозмутимо отозвался Джимс, ничуть не смущенный грозным взглядом хозяина. – По мне, так офицеров надо бы из богатых джентльменов выбирать, а не из болотного отребья.

– Он не отребье! Ты что же, равняешь его с настоящей белой швалью вроде Слэттери? Эйбл просто небогат. Он мелкий фермер, а не владелец плантации. И если ребята настолько его ценят, что доверили офицерский чин, так не негру об этом судить. В Ополчении знают, что делают.

Кавалерийский отряд был сформирован три месяца назад, в тот самый день, когда Джорджия объявила о своем выходе из Союза, и с тех пор новобранцы только и делали, что нетерпеливо призывали войну. У этого подразделения до сих пор не было официального названия – и вовсе не потому, что предложений не хватало. Напротив, у каждого на этот счет имелось свое твердое мнение, от которого никто не желал отступать, – в точности так же, как и в спорах о цвете и покрое мундиров. «Тигры Клейтона», «Пожиратели огня», «Гусары Северной Джорджии», «Зуавы», «Охотники предгорий» – хотя на вооружении у них должны были быть пистолеты, сабли и ножи Боуи, а вовсе не ружья, – «Клейтонские серые», «Кровь и гром», «Всегда готовы» – за каждое название стояли горой свои приверженцы. Пока же вопрос оставался открытым, все называли организацию попросту Отрядом, и, хотя впоследствии было принято пышное официальное наименование, до самого конца своего существования они так и остались для всех просто «Отрядом».

Офицеров выбирали сами рядовые, ибо в округе почти никто не смыслил в военном деле, за исключением нескольких ветеранов мексиканской и семинольской войн; да и к тому же Отряд ни за что не согласился бы видеть своим начальником ветерана, если бы тот не нравился им лично и не внушал безусловного доверия. Все души не чаяли в четырех братьях Тарлтонах и трех Фонтейнах, но скрепя сердце отказались их избирать: Тарлтоны слишком быстро хмелели и были чрезмерно склонны к шалостям, а Фонтейны отличались слишком уж неистовым и опасным нравом. Капитаном избрали Эшли Уилкса, поскольку он считался лучшим наездником в округе и все рассчитывали на его невозмутимое спокойствие – только оно и могло поддерживать в отряде хотя бы видимость дисциплины. Рейфорда Калверта произвели в старшие лейтенанты, посколку Рейфа любили решительно все, а Эйбла Уайндера, сына болотного охотника и самого небогатого из фермеров, избрали простым лейтенантом.

Эйбл был сметливым, серьезным великаном с добрым сердцем; он был неграмотен, старше прочих юношей и отличался в присутствии дам едва ли не большей учтивостью, чем иные аристократы. В Отряде почти не было места сословному чванству. Слишком многие из их отцов и дедов сами вышли в люди из среды мелких фермеров. Кроме того, Эйбл слыл лучшим стрелком, настоящим снайпером, способным с семидесяти пяти ярдов угодить белке в глаз; к тому же он знал всё о жизни в лесу: как развести огонь под проливным дождем, как выследить зверя или отыскать воду. Отряд преклонялся перед истинной удалью, а кроме того, ребята просто любили его – потому и произвели его в офицеры. Он нес это звание с достоинством и без малейшей кичливости, словно оно принадлежало ему по праву. Однако жены плантаторов и их слуги никак не могли забыть, что рожден он не джентльменом, даже если их мужчины смотрели на это иначе.

Поначалу Отряд создавался исключительно как подразделение джентльменов, сыновей плантаторов, где каждый являлся со своим конем, оружием, снаряжением, формой и личным слугой. Но богатых семей в молодом округе Клейтон было не так уж много, и, дабы довести кавалерию до полного состава, пришлось набирать людей среди сыновей мелких фермеров, лесных охотников, крекеров и, в некоторых случаях, даже среди бедных белых – если те стояли выше среднего уровня своей среды. Эти молодые люди горели желанием сражаться с янки ничуть не меньше своих состоятельных соседей; но здесь возникал щекотливый денежный вопрос. Лошадей у мелких фермеров почти не водилось. Всё хозяйство они вели на мулах, и лишних животных у них не было – редко больше четырех на всю ферму. Мулов нельзя было отвлекать от пахоты и отправлять на войну, даже если бы они и годились для кавалерии, а для Отряда они решительно не подходили. Что же до бедных белых, то они почитали себя зажиточными, если владели хотя бы одним мулом. Жители лесов и болот и вовсе не имели ни коней, ни мулов. Они кормились плодами своей земли и дичью, вели дела в основном меной и за весь год редко видели в глаза пять долларов наличными, так что и кони, и форма были им не по карману. Но в своей бедности они были столь же яростно горды, как плантаторы – в своем богатстве, и ни за что не приняли бы от соседей ничего, что отдавало бы милостыней. Поэтому, чтобы не ущемить ничью гордость и полностью укомплектовать Отряд, отец Скарлетт, Джон Уилкс, Бак Манро, Джим Тарлтон, Хью Калверт – словом, каждый крупный землевладелец округа, за единственным исключением Ангуса Макинтоша, – внесли средства на полное снаряжение бойца и коня. В конечном счете каждый плантатор взял на себя расходы по экипировке собственных сыновей и определенного числа других волонтеров, но всё было устроено так, что менее обеспеченные члены отряда могли принять лошадей и мундиры, не чувствуя урона своей чести.

Дважды в неделю Отряд съезжался в Джонсборо – и попрактиковаться в строевом деле, и вознести молитвы о том, чтобы война поскорее разразилась. Сборы лошадей для полной комплектации отряда еще не закончились, но те, у кого уже были кони, вовсю выделывали на поле за зданием суда то, что сами считали кавалерийскими маневрами. Они поднимали столбы пыли, до хрипоты надсаживали глотки и размахивали саблями времен Войны за независимость, снятыми по такому случаю со стен в гостиных. Те же, кому лошадей пока не хватило, устраивались на обочине перед лавкой Булларда: наблюдали за конными товарищами, жевали табак и травили байки. Или же затевали состязания в стрельбе. Впрочем, учить стрелять здесь никого не требовалось. Большинство южан, казалось, рождались с ружьем в руках, а жизнь, проведенная на охоте, превратила их в непревзойденных стрелков.

Из плантаторских особняков и болотных хижин на каждое такое собрание доставляли самое невероятное огнестрельное оружие. Здесь были и длинные ружья для охоты на белок, бывшие в новинку еще в те времена, когда их владельцы впервые пересекали Аллеганские горы; и старые мушкеты, заряжающиеся с дула, повидавшие и войну 1812 года, и походы против семинолов, и кампанию в Мексике; и оправленные серебром дуэльные пистолеты, и карманные дерринджеры, и двуствольные охотничьи ружья, и великолепные новенькие винтовки английской работы с блестящими ложами из ценных пород дерева.

Учения неизменно заканчивались в салунах Джонсборо, и к вечеру там вспыхивало столько потасовок, что офицеры едва успевали наводить порядок, опасаясь, как бы Отряд не понес потерь еще до того, как их нанесут янки. Именно в одной из таких стычек пару месяцев назад Стюарт Тарлтон прострелил ногу Кейду Калверту, а Тони Фонтейн – Бренту.

В ту пору, когда Отряд только создавался, близнецы как раз были дома – их в очередной раз исключили из Университета Виргинии, – и они с величайшим рвением влились в общее дело. Однако после той перестрелки мать отправила их в университет штата, строго приказав оставаться там до конца семестра. Вдали от дома им отчаянно недоставало хмельного возбуждения маневров, и никакое образование не могло заменить им возможности скакать во весь опор, вопить во всю глотку и палить из ружей в компании верных друзей.

– Ну что ж, давай срежем через поля к Эйблу, – предложил Брент. – Если ехать по заливным землям мистера О’Хара, а потом через пастбище Фонтейнов, мы будем на месте в два счета.

– Только ужина вам там не видать, разве что предложат опоссума да кормовую зелень, – не унимался Джимс.

– Тебе-то уж точно ничего не перепадет, – усмехнулся Стюарт. – Потому как ты отправишься домой и доложишь матери, что нас к ужину ждать не стоит.

– Нет уж, ни за что! – в ужасе вскричал Джимс. – И не просите! Мне ничуть не слаще вашего, когда мисс Битрис начинает меня честить. Сперва она спросит, с какой это стати я позволил вам опять вылететь из учения. А потом – отчего это я не приволок вас домой сегодня вечером, чтоб она сама могла задать вам перцу. А после накинется на меня, как утка на июньского жука, и не успею я и глазом моргнуть, как во всём окажусь виноватым. Коли вы не возьмете меня к мистеру Уайндеру, я лучше всю ночь в лесу пролежу, и пускай меня патрульные ловят, потому как я куда охотнее сдамся патрульным, чем мисс Битрис, когда она не в духе.

Близнецы в замешательстве и досаде поглядели на решительно настроенного чернокожего парня.

– Этот остолоп и впрямь нарочно попадется патрулю, и тогда у матери появится новый повод пилить нас целыми неделями. Клянусь, от этих негров одни заботы. Иногда мне кажется, что у этих аболиционистов не такие уж и бредовые идеи.

– Ну, в самом деле, нечестно заставлять Джимса расхлебывать то, от чего мы сами бежим. Придется взять его с собой. Но смотри у меня, наглый черный бездельник: если ты начнешь задирать нос перед уайндеровскими неграми и похваляться, будто у нас на столе всегда жареные цыплята и окорок, а у них – одни кролики да опоссумы, я… я всё выложу матери. И на войну мы тебя с собой не возьмем, так и знай.

– Задирать нос? Я – перед этими нищими неграми? Нет уж, сэр, у меня манеры получше будут. Разве мисс Битрис не учила меня обхождению так же, как и вас самих?

– Видать, не слишком она в этом преуспела со всеми нами, – проворчал Стюарт. – Поехали.

Он придержал своего могучего рыжего коня, а затем, едва коснувшись его боков шпорами, легко перемахнул через изгородь из жердей на мягкую пашню плантации Джеральда О’Хара. Следом прыгнул конь Брента, а за ним и лошадь Джимса – сам слуга при этом судорожно вцепился в переднюю луку седла и гриву. Джимс не питал любви к подобным прыжкам, но, чтобы не отстать от хозяев, ему приходилось брать барьеры и повыше.

Пока они пробирались между красными бороздами, спускаясь к речной низине в сгущающихся сумерках, Брент крикнул брату:

– Послушай, Стю! И всё же, тебе не кажется, что Скарлетт могла бы пригласить нас на ужин?

– Я и сам этого ждал, – отозвался Стюарт. – Как ты думаешь, почему она этого не сделала?..

Глава вторая

Когда близнецы уехали, оставив Скарлетт одну на веранде Тары, и последний звук затихающих копыт растаял вдали, она, словно в забытьи, вернулась к своему креслу. Лицо её застыло, став неподвижным от боли, а губы ныли – так долго ей приходилось через силу растягивать их в улыбке, лишь бы юноши не разгадали её тайну. Она устало опустилась на сиденье, поджав под себя ногу; сердце её так переполнилось горем, что, казалось, ему уже не хватало места в груди. Оно билось неровными, короткими толчками; руки похолодели, и тяжелое предчувствие беды навалилось на неё всей своей тяжестью. В её взгляде читались страдание и растерянность – растерянность избалованного ребенка, который привык получать всё по первому требованию и теперь впервые столкнулся с жестоким отказом судьбы.

Эшли женится на Мелани Гамильтон!

О нет, это невозможно! Близнецы наверняка ошиблись. Они просто решили подшутить над ней, как проделывали это уже не раз. Эшли не может, просто не может быть влюблен в Мелани. Никто не в силах полюбить такое бесцветное, мышиное создание. Скарлетт с нескрываемым презрением вызвала в памяти хрупкую, почти детскую фигурку Мелани, её серьезное личико сердечком – не просто невыразительное, а почти дурнушку. К тому же Эшли не видел её уже целую вечность. С прошлого года, после того памятного приема в «Двенадцати дубах», он заглядывал в Атланту от силы пару раз. Нет, Эшли не может любить Мелани, потому что – о, в этом она не могла обмануться! – потому что он любит её! Её, Скарлетт, он любит – она чувствовала это каждой частицей души!

Тяжелая поступь Мамушки заставила пол в прихожей задрожать. Скарлетт поспешно выпрямилась и попыталась придать лицу спокойное выражение. Нельзя было допустить, чтобы Мамушка что-то заподозрила. Та считала всех О’Хара своей собственностью, принадлежащей ей душой и телом, и их секреты становились её секретами; малейшего намека на тайну было достаточно, чтобы она взяла след с неумолимостью старательной ищейки. Скарлетт по опыту знала: если не удовлетворить любопытство Мамушки немедленно, та непременно поделится сомнениями с Эллен, и тогда Скарлетт придется либо во всём признаться матери, либо громоздить одну неправдоподобную ложь на другую.

Из дома вышла Мамушка – огромная старая негритянка с проницательными, точно у слона, глазками. Она была угольно-черной, чистокровной африканкой, до последнего вздоха преданной дому О’Хара: верная опора Эллен, вечное наказание для трех её дочерей и гроза всех дворовых слуг. Мамушка была черна кожей, но её понятия о благопристойности и чувство собственного достоинства ничуть не уступали хозяйским, а порой и превосходили их. Она выросла в покоях Соланж Робийяр, матери Эллен О’Хара – утонченной, властной француженки с точеным профилем, не знавшей пощады ни к детям, ни к челяди, если те нарушали правила этикета. Она вынянчила Эллен и приехала вместе с ней из Саванны в эти глухие края, когда та вышла замуж. Кого Мамушка любила, того и воспитывала. А поскольку её любовь к Скарлетт и гордость за неё были безграничны, процесс воспитания не прекращался ни на миг.

– Уехали, значит, джемпмены? И отчего же вы не позвали их к ужину, мисс Скарлетт? Я уж велела Порку поставить еще два прибора. Где же ваши манеры?

– Ох, я так устала от их вечной болтовни о войне, что ни за что не вынесла бы этого еще и за столом, особенно если бы папа подхватил тему и принялся честить мистера Линкольна.

– Манер у вас не больше, чем у какой-нибудь полевой работницы, а ведь мы с мисс Эллен столько сил в вас вложили. И вот вы опять сидите без шали! А ведь сумерки на носу! Я же вам сотню раз толковала, что от вечерней сырости недолго и лихорадку подхватить, ежели плечи не прикрыты. Ступайте в дом, мисс Скарлетт.

Скарлетт с напускным безразличием отвернулась, радуясь, что Мамушка, ворча из-за шали, не разглядела её лица.

– Нет, я хочу еще посидеть, полюбоваться закатом. Он сегодня чудесный. Сходи, принеси мне шаль, Мамушка, будь добра, а я дождусь здесь возвращения папы.

– Голос-то у вас, точно простуда берет, – подозрительно заметила старуха.

– Вовсе нет, – нетерпеливо бросила Скарлетт. – Принеси мне шаль.

Мамушка, переваливаясь с боку на бок, скрылась в прихожей, и Скарлетт услышала её зычный голос, летящий вверх по лестничному колодцу:

– Роза! Сбрось-ка вниз шаль мисс Скарлетт!