Унесённые ветром

Маргарет Митчелл

Унесённые ветром

© Ардис, перевод

* * *

Том 1

Часть I

Глава первая

Скарлетт О’Хара не была красавицей, но мужчины редко осознавали это, если, подобно близнецам Тарлтонам, попадали под власть её очарования. В её лице слишком своеобразно сплелись утонченные черты матери – аристократки французского происхождения из прибрежных районов – и тяжеловатые черты отца-ирландца с его вечным румянцем. И всё же это лицо приковывало взгляд: острый подбородок, волевой разлет квадратной челюсти. Чуть раскосые глаза, чистого бледно-зеленого цвета, без единой карей искорки, были подчеркнуты жесткими черными ресницами. Над ними густые черные брови круто взмывали к вискам, прочерчивая на белой, как лепесток магнолии коже, косую поразительную линию – той самой коже, которой так дорожили южанки и которую столь ревностно берегли от палящего солнца Джорджии под широкими шляпками, вуалями и митенками.

Сидя в прохладной тени веранды Тары, отцовской плантации, рядом со Стюартом и Брентом Тарлтонами в тот яркий апрельский день 1861 года, она являла собой прелестную картину. Её новое платье из зеленого узорчатого муслина двенадцатью ярдами пышной ткани ниспадало поверх кринолина, идеально гармонируя с зелеными сафьяновыми туфельками на низком каблуке, которые отец совсем недавно привез ей из Атланты. Лиф платья безупречно облегал семнадцатидюймовую талию – самую тонкую в трех округах, – и выгодно подчеркивал грудь, удивительно развитую для её шестнадцати лет. Но при всей скромности необъятных юбок, при всей благопристойности гладко зачесанных в сетку волос и при всем спокойствии маленьких белых рук, чинно сложенных на коленях, её истинная натура скрывалась с трудом. Зеленые глаза на подчеркнуто любезном лице были мятежными, своенравными, жадными до жизни, и вступали в явное противоречие с её учтивым поведением. Хорошим манерам её научили мягкие наставления матери и более суровая дисциплина Мамушки; глаза же принадлежали только ей одной.

По обе стороны от неё близнецы вольготно раскинулись в креслах, щурясь на солнце сквозь стаканы, украшенные веточками мяты, смеясь и переговариваясь; их длинные ноги, обутые в сапоги до колен и налитые силой наездников, были небрежно закинуты одна на другую. Девятнадцати лет от роду, ростом в шесть футов два дюйма, ширококостные и жилистые, с загорелыми лицами и темно-рыжими волосами, с глазами, в которых сквозили одновременно веселость и надменность, одетые в одинаковые синие сюртуки и горчичного цвета бриджи, они походили друг на друга, как две коробочки хлопка.

Снаружи предзакатное солнце заливало двор, озаряя ослепительным светом кизиловые деревья, которые стояли в сплошном белом цвету на фоне нежной весенней зелени. Лошади близнецов были привязаны у подъездной аллеи – крупные животные, мастью такие же рыжие, как волосы их хозяев; а у их копыт грызлась свора сухопарых, нервных гончих, неизменно сопровождавших Стюарта и Брента во всех поездках. Чуть в отдалении, с достоинством, подобающим аристократу, лежала большая пятнистая собака: положив морду на лапы, она терпеливо ждала, когда юноши соберутся домой к ужину.

Между собаками, лошадьми и близнецами существовало родство более глубокое, нежели простое соседство. Все они были здоровыми, беспечными молодыми существами, холеными, гибкими и полными огня; юноши были столь же строптивы, как кони, на которых они ездили, строптивы и опасны, но при всем том добродушны к тем, кто знал, как с ними обращаться.

Хотя все трое на веранде родились для безмятежной жизни плантаторов и с колыбели были окружены заботой слуг, лица их не казались ни вялыми, ни изнеженными. В них чувствовались бодрость и природная живость людей, проводящих дни под открытым небом и мало обременяющих себя скучными книжными премудростями. Жизнь в северной Джорджии в округе Клейтон всё еще была недавней и, по меркам Огасты, Саванны или Чарлстона, отдавала некоторой грубостью. Более старые и чопорные районы Юга свысока смотрели на обитателей предгорий Джорджии, но здесь, на севере штата, отсутствие тонкостей классического образования не считалось пороком, если человек преуспел в том, что было действительно важно. А важным полагалось: умело выращивать хлопок, крепко держаться в седле, метко стрелять, легко танцевать, изящно волочиться за дамами и пить, как подобает джентльмену.

В этих качествах близнецы не знали себе равных, и столь же примечательной была их легендарная неспособность усвоить хоть крупицу того, что таилось между книжными переплетами. У их семьи было больше денег, больше лошадей и больше рабов, чем у кого-либо в округе, однако познаний в грамматике у обоих братьев было меньше, чем у их беднейших соседей-фермеров.

Именно по этой причине Стюарт и Брент праздно проводили время на веранде Тары в тот апрельский полдень. Их только что исключили из Университета Джорджии – четвертого по счету учебного заведения, указавшего им на дверь за последние два года; а их старшие братья, Том и Бойд, вернулись домой вместе с ними, поскольку отказались оставаться там, где близнецы стали нежеланными гостями. Стюарт и Брент воспринимали это очередное исключение как отменную шутку, а Скарлетт, которая по своей воле не раскрыла ни одной книги с тех пор, как год назад покинула женскую академию в Фейетвилле, находила ситуацию не менее забавной.

– Я знаю, что вам двоим всё равно, и Тому тоже, – сказала она. – Но как быть с Бойдом? Он, кажется, всерьез собирается получить образование, а вы уже выдернули его из университетов Виргинии, Алабамы, Южной Каролины, а теперь и Джорджии. С такими то делами он вовек не закончит учебу.

– О, он может изучать право в конторе судьи Пармали в Фейетвилле, – беспечно отозвался Брент. – Да и к тому же это не имеет значения. Нам всё равно пришлось бы вернуться домой до конца семестра.

– Это еще почему?

– Война, глупышка! Война начнется со дня на день, и неужели ты думаешь, что кто-то из нас усидел бы за партой, когда гремят пушки?

– Вы же прекрасно знаете, что никакой войны не будет, – произнесла Скарлетт скучающим тоном. – Это одни пустые разговоры. Вот Эшли Уилкс и его отец буквально на прошлой неделе говорили папе, что наши представители в Вашингтоне придут к… к… обоюдному соглашению с мистером Линкольном относительно Конфедерации. И вообще, янки слишком нас боятся, чтобы лезть в драку. Никакой войны не будет, и мне до смерти надоело об этом слушать.

– Не будет войны! – возмущенно вскричали близнецы, словно их лишили обещанного подарка.

– Нет, душа моя, война непременно будет, – возразил Стюарт. – Янки, может, и трусят, но после того как генерал Борегар позавчера вышиб их из Форт-Самтера, им придется драться, иначе весь мир заклеймит их трусами. Да ведь Конфедерация…

Скарлетт нетерпеливо поморщилась.

– Если ты еще хоть раз произнесешь слово «война», я уйду в дом и захлопну дверь. В жизни мне ни одно слово так не докучало, как эта «война», если не считать «сецессии». Папа твердит о войне с утра до ночи, и все джентльмены, что бывают у него, так кричат о Форт-Самтере, правах штатов и Эйбе Линкольне, что я готова визжать от скуки! И все мальчишки только об этом и толкуют, да еще о своем дурацком Ополчении. Этой весной ни на одной вечеринке не было весело, потому что юноши ни о чем другом рассуждать не могут. Я несказанно рада, что Джорджия не спешила и вышла из Союза только после Рождества, иначе и рождественские балы были бы безнадежно испорчены. Если вы еще хоть раз скажете «война», я уйду.

Она не шутила, ибо не могла долго терпеть разговоров, где главной темой была не она сама. Но произнесла это с улыбкой, нарочно углубляя ямочку на щеке и часто-часто хлопая жесткими черными ресницами, будто крыльями бабочки. Юноши были совершенно очарованы, на что она и рассчитывала, и поспешили извиниться за то, что нагнали на неё тоску. Её равнодушие к политике не уронило её в их глазах; напротив – возвысило. Война была делом мужчин, а не дам, и её поведение они сочли неоспоримым доказательством её женственности.

Ловко избавив их от нудной темы сражений, она с живым интересом вернулась к их собственным невзгодам.

– А что сказала ваша мать, когда вас снова выставили вон?

Братья неловко переглянулись, припоминая прием, который мать устроила им три месяца назад, когда они – опять же по её настоянию – явились домой из Университета Виргинии.

– Ну, – протянул Стюарт, – у неё пока не было возможности ничего сказать. Мы с Томом и Бойдом уехали из дома сегодня на рассвете, когда она еще спала; Том сейчас отсиживается у Фонтейнов, а мы приехали к вам.

– А вчера вечером, когда вы вернулись? Неужели она промолчала?

– Вчера нам просто повезло. Как раз перед нашим приездом доставили того нового жеребца, которого мама купила в Кентукки месяц назад, и там поднялась сущая кутерьма. Огромная скотина – великолепный конь, Скарлетт; непременно скажи отцу, пусть взглянет на него при первой возможности, – так вот, по дороге со станции он успел отхватить кусок от своего конюха и растоптал двоих маминых чернокожих, встречавших поезд в Джонсборо. А перед самым нашим появлением он едва не разнес конюшню в щепки и чуть не прикончил Строберри, маминого старого фаворита. Когда мы вошли, мама стояла в деннике с мешком сахара, уговаривала его, и, признаться, у неё это отлично выходило. Негры со страху разве что на стропила не залезли, а мама беседовала с конем, как с человеком, и он ел у неё с ладони. С лошадьми никто не управляется так, как она. Заметив нас, она лишь крикнула: «Бог мой, что вы, четверо остолопов, опять делаете дома? Вы хуже египетских казней!» Но тут жеребец начал фыркать и вставать на дыбы, и она велела нам убираться: «Прочь отсюда! Разве не видите, мой красавец нервничает? Я с вами разберусь утром!» Ну, мы и пошли спать, а на рассвете смылись, пока она нас не сцапала, оставив Бойда держать ответ.

– И как ты думаешь, она его высечет? – Скарлетт, как и вся округа, никак не могла привыкнуть к тому, что крохотная миссис Тарлтон держит в ежовых рукавицах своих взрослых сыновей и при случае не брезгует хлыстом.

Беатриса Тарлтон была женщиной деятельной: на её плечах лежали не только огромная хлопковая плантация, сотня рабов и восемь детей, но и самая большая коннозаводческая ферма в штате. Она была скора на расправу и легко теряла самообладание из-за бесконечных выходок своих сыновей; и хотя в её владениях никому не позволялось бить ни лошадь, ни раба, она искренне полагала, что мальчикам добрая порка время от времени идет только на пользу.

– Конечно, Бойда она не тронет. Она его и в детстве почти не била, потому что он старший и к тому же самый щуплый из нас, – заметил Стюарт с явной гордостью за свои шесть футов два дюйма. – Именно поэтому мы и оставили его дома для объяснений. Господи Всемогущий, матери давно пора понять, что мы уже не дети! Нам по девятнадцать, Тому – двадцать один, а она обращается с нами так, будто нам по шесть лет от роду.

– Твоя мать поедет на новом коне на завтрашний пикник к Уилксам?

– Хотела бы, но отец говорит, что он слишком буйный. Да и сестры восстали. Заявили, что хоть на одну вечеринку она должна прибыть как подобает леди – в экипаже.

– Надеюсь, завтра обойдется без дождя, – вздохнула Скарлетт. – Почти неделю льет каждый день. Нет ничего тоскливее, чем барбекю, когда из-за непогоды приходится прятаться в доме.

– Нет, завтра будет ясно и жарко, как в разгаре лета, – заверил Стюарт. – Посмотри на закат. Я никогда не видел такого багряного неба. По закату всегда можно безошибочно судить о погоде.

Они посмотрели за бескрайние акры свежевспаханных хлопковых полей Джеральда О’Хара, туда, где пылал горизонт. Теперь, когда солнце садилось в кровавом зареве за холмами на том берегу реки Флинт, дневной зной апреля уходил, уступая место едва уловимой, мягкой прохладе.

Весна в тот год выдалась ранней: она пришла с теплыми скоротечными дождями, с внезапным пенистым цветением розовых персиковых деревьев и кизилом, осыпавшим белыми звездами сумрачные речные болота и далекие холмы. Пахота уже близилась к концу, и багряное зарево заката окрашивало свежевывернутые пласты красной джорджийской глины в еще более густые, кровавые тона. Влажная, жадная земля, перепаханная в ожидании хлопковых семян, розовела на песчаных гребнях, алела и багровела там, где тени ложились в глубину борозд. Беленый кирпичный дом плантации казался островом среди яростного красного моря – моря кружевных, изогнутых, серповидных валов, внезапно застывших в тот миг, когда их розовые гребни вот-вот готовы были рассыпаться прибойной пеной. Здесь не было длинных прямых борозд, какие виднелись на желтых глинистых полях равнинной средней Джорджии или на жирном черноземе прибрежных плантаций. Холмистую предгорную страну северной Джорджии пахали миллионами зигзагов, чтобы богатую почву не смывало в речные низины.

То была неистово-красная земля, цвета живой крови после дождей и кирпичной пыли в засуху – лучшая хлопковая почва в мире. Благодатный край белых домов, мирных пашен и ленивых желтых рек, но вместе с тем – земля контрастов, ослепительного солнца и густых теней. Вырубки плантаций и мили хлопковых полей безмятежно, самодовольно улыбались теплому небу. Но по краям их высились девственные леса – темные и прохладные даже в самый знойный полдень, таинственные, чуть зловещие; шумящие сосны словно ждали с вековым терпением, предостерегая мягкими вздохами: «Берегитесь! Берегитесь! Мы уже владели полями однажды. Мы можем забрать вас снова».

До слуха сидящих на веранде долетал топот копыт, лязг упряжных цепей и звонкий, беспечный смех негритянских голосов: полевые работники и мулы возвращались. Из дома донесся певучий голос матери Скарлетт, Эллен О’Хара: она звала маленькую негритянку, которая носила за ней корзинку с ключами. Высокий детский голосок отозвался: «Да, мэм», – и послышались шаги, удалявшиеся через заднюю дверь к коптильне, где Эллен предстояло раздавать провизию возвращавшимся работникам. Раздался звон фарфора и серебра: Порк, личный слуга и дворецкий Тары, накрывал стол к ужину.

При этих звуках близнецы сообразили, что им давно пора бы ехать восвояси. Однако встреча с матерью их не прельщала, и они продолжали медлить на веранде Тары, ежеминутно ожидая, что Скарлетт пригласит их к столу.

– Послушай, Скарлетт. Насчет завтрашнего дня, – подал голос Брент. – То, что мы были в отъезде и ничего не знали о пикнике и бале, еще не значит, что нам не полагается больше танцев. Ты ведь не успела всё раздать?

– Конечно, раздала! Откуда мне было знать, что вы надумаете вернуться? Не могла же я рисковать и остаться подпирать стенку, дожидаясь вас двоих.

– Тебе – подпирать стенку! – юноши дружно расхохотались.

– Послушай, душа моя, ты должна отдать мне первый вальс, а Стю – последний, и ужинать ты непременно будешь с нами. Мы устроимся на лестничной площадке, как на прошлом балу, и заставим Мамушку Джинси снова погадать нам.

– Мне не по душе гадания Мамушки Джинси. Вы же знаете, она напророчила, будто я выйду за джентльмена с угольно-черными волосами и длинными черными усами, а я терпеть не могу черноволосых.

– Тебе по вкусу рыжие, верно, милочка? – усмехнулся Брент. – Ну же, пообещай нам все вальсы и ужин.

– Если пообещаешь, мы откроем тебе одну тайну, – заинтриговал её Стюарт.

– Какую еще тайну? – воскликнула Скарлетт, мгновенно насторожившись, точно ребенок при слове «секрет».

– Это то самое, что мы вчера услышали в Атланте, Стю? Если так, ты же помнишь, мы обещали не болтать.

– Ну, мисс Питти сама нам всё выложила.

– Мисс-кто?

– Ну, ты знаешь, кузина Эшли Уилкса, та, что живет в Атланте, – мисс Питтипэт Гамильтон, тетка Чарльза и Мелани Гамильтон.

– Знаю, и более взбалмошной старой леди я в жизни не встречала.

– Так вот, когда мы вчера были в Атланте и ждали поезда, её карета проезжала мимо станции. Она остановилась, разговорилась с нами и обмолвилась, что завтра вечером на балу у Уилксов объявят о помолвке.

– Ах, это я и без вас знаю, – с разочарованием протянула Скарлетт. – Этого глупого её племянника, Чарли Гамильтона, и Хани Уилкс. Все уже сто лет знают, что они когда-нибудь поженятся, хоть он, кажется, и не слишком торопится.

– Ты и впрямь считаешь его глупым? – полюбопытствовал Брент. – А ведь на прошлое Рождество ты позволяла ему довольно долго увиваться вокруг тебя.

– Я не могла запретить ему увиваться, – беспечно пожала плечами Скарлетт. – По-моему, он ужасный маменькин сынок.

– К тому же это не его помолвку собираются объявить, – торжествующе провозгласил Стюарт. – А помолвку Эшли с сестрой Чарли, мисс Мелани!

Лицо Скарлетт осталось неподвижным, но губы побелели, как у человека, получившего внезапный, оглушительный удар и в первое мгновение еще не осознавшего, что произошло. Она так застыла, глядя на Стюарта, что он, не склонный к долгим раздумьям, принял это просто за крайнее изумление и живейший интерес.

– Мисс Питти сказала, что сначала они не хотели объявлять об этом до будущего года, потому что мисс Мелли неважно себя чувствовала; но теперь, когда кругом только и толкуют, что о войне, обе семьи решили, что лучше покончить с этим поскорее. Так что объявят завтра вечером, во время ужина. Ну вот, Скарлетт, тайну мы тебе открыли, теперь ты просто обязана поужинать с нами.

– Разумеется, – безжизненно отозвалась Скарлетт.

– И все вальсы?

– Все.

– Ты просто прелесть! Бьюсь об заклад, остальные мальчишки лопнут от злости.

– И пускай, – вставил Брент. – Мы вдвоем с ними живо поквитаемся. Слушай, Скарлетт. Сядь с нами завтра на пикнике.

– Что?

Стюарт повторил просьбу.

– Конечно.

Близнецы ликующе переглянулись, хоть и не без некоторого удивления. Несмотря на то, что они считали себя фаворитами Скарлетт, еще никогда прежде знаки её благосклонности не доставались им с такой легкостью. Обычно она заставляла их молить и упрашивать, тянула с ответом, не говоря ни да, ни нет, смеялась, если они дулись, и становилась ледяной, если они сердились. А тут она почти подарила им весь завтрашний день: места подле себя на барбекю, все вальсы – а уж они позаботятся, чтобы все танцы были именно вальсами! – и ужин в разгаре бала. Ради такого стоило вылететь из университета.

Окрыленные успехом, они задержались еще немного, болтая о барбекю и бале, об Эшли Уилксе и Мелани Гамильтон, перебивая друг друга, шутя и смеясь собственным остротам, прозрачно намекая, что не отказались бы и от приглашения к столу. Прошло немало времени, прежде чем они заметили, что Скарлетт почти не участвует в разговоре. Атмосфера неуловимо переменилась. В чем именно была причина, близнецы не понимали, но чудесное сияние этого дня померкло. Скарлетт, казалось, едва слушала их, хотя и отвечала невпопад. Почувствовав неладное, смущенные и раздосадованные, близнецы еще немного помучились, затем нехотя поднялись и взглянули на часы.

Солнце уже низко висело над свежевспаханными полями, а темная стена леса по ту сторону реки чернела на горизонте сплошным силуэтом. Стрижи стремительно мелькали над двором, а куры, утки и индейки, важно переваливаясь, брели с полей к дому.

Стюарт зычно крикнул:

– Джимс!

Спустя мгновение высокий негр их лет, запыхавшись, выбежал из-за дома к привязанным лошадям. Джимс был их личным слугой и, подобно гончим, сопровождал их повсюду. В детстве он был их товарищем по играм, а в день десятилетия его официально отдали близнецам «в собственность». Увидев его, тарлтоновские собаки поднялись из красной пыли и выжидательно уставились на хозяев. Юноши откланялись, пожали Скарлетт руку и пообещали завтра с самого утра ждать её у Уилксов. Затем они припустили по дорожке, вскочили в седла и под предводительством Джимса галопом понеслись по кедровой аллее, размахивая шляпами и выкрикивая прощальные слова.

Когда на повороте пыльной дороги они скрылись из виду, Брент осадил коня под сенью цветущего кизила. Стюарт тоже придержал лошадь, а чернокожий слуга остановился в нескольких шагах позади. Кони, почувствовав ослабевшие поводья, вытянули шеи и принялись щипать нежную весеннюю траву, а терпеливые гончие снова улеглись в мягкую красную пыль, тоскливо взирая на ласточек, круживших в сгущающихся сумерках.

На открытом лице Брента читалось недоумение, смешанное с легкой обидой.

– Послушай, – произнес он. – Тебе не показалось странным, что она даже не пригласила нас к ужину?

– Я и сам об этом думал, – отозвался Стюарт. – Всё ждал, когда она скажет, а она – ни слова. Что ты об этом думаешь?

– Ума не приложу. Но, по-моему, могла бы и позвать. Всё-таки первый день дома, она нас вечность не видела. Нам ведь еще столько всего нужно было ей рассказать.

– А я был уверен, что она нам обрадовалась.

– Я и сам так подумал.

– А с полчаса назад она вдруг приумолкла, будто у неё голова разболелась.

– Я тоже это заметил, только не придал тогда значения. Как, по-твоему, что с ней стряслось?

– Ума не приложу. Может, мы сболтнули что-нибудь такое, что её задело?

Оба на мгновение погрузились в раздумья.

– Ничего подобного припомнить не могу. Да и к тому же, когда Скарлетт сердится, это сразу всем ясно. Она не из тех девиц, что копят обиды в себе.

– Вот это мне в ней и нравится. Она не станет ходить с ледяным видом и затаенной злобой – если уж рассержена, так выскажет тебе всё прямо в глаза. Но ведь что-то же мы такое сказали или сделали, раз она вдруг замолчала и точно захворала. Готов поклясться, когда мы только приехали, она была нам искренне рада и явно собиралась пригласить к ужину.

– А ты не думаешь, что всё дело в нашем исключении?

– Черта с два! Не мели чепухи. Она так хохотала, когда мы ей об этом рассказывали. Да и Скарлетт ценит книжную премудрость ничуть не больше нашего.

Брент обернулся в седле и окликнул слугу:

– Джимс!

– Я здесь, сэр!

– Ты слышал, о чем мы толковали с мисс Скарлетт?

– Никак нет, мистер Брент! С чего бы это вы взяли, будто я шпионю за белыми господами?

– Шпионишь, еще как! Вы, негры, всегда знаете обо всём, что кругом творится. Ах ты лгун, я же сам видел, как ты шмыгнул за угол веранды и притаился в кустах гардении. Ну, так что, слышал ты от нас что-нибудь такое, что могло рассердить или обидеть мисс Скарлетт?

Поняв, что притворство бесполезно, Джимс перестал отпираться и сосредоточенно наморщил лоб.

– Нет, сэр, не приметил я, чтобы вы сказали что худое. Мне-то показалось, она вам была страсть как рада, ровно соскучилась сильно, и всё щебетала, точно птичка, пока вы не завели речь про мистера Эшли и мисс Мелли Гамильтон, будто они пожениться задумали. Тут она и смолкла враз – ровно пичужка, завидев ястреба в небе.

Близнецы обменялись многозначительными взглядами и кивнули, хотя ясности не прибавилось.

– Джимс прав. Только я не возьму в толк, с какой стати, – произнес Стюарт. – Помилуй Бог! Эшли для неё просто старый друг, не более. Не может же она быть от него без ума. Она ведь без ума от нас.

Брент согласно кивнул.

– А как ты думаешь, – предположил он, – может, Эшли не потрудился сообщить ей, что собирается объявить о помолвке завтра, и она обиделась, что он не доверился сперва ей, своей старой подруге, а решил огорошить сразу всех? Девушки ведь спят и видят, как бы узнать такие новости первыми.

– Ну, возможно и так. А если он и не говорил ей, что это случится именно завтра? В конце концов, это должно было остаться тайной, сюрпризом, а каждый имеет право хранить свою помолвку в секрете, разве не так? Мы бы и сами ни сном ни духом не знали, если бы тетка мисс Мелли не проболталась. Но Скарлетт-то уж наверняка знала, что он рано или поздно женится на мисс Мелли. Мы все это годами знали. Уилксы и Гамильтоны испокон веков женятся на своих кузенах. Всем было ясно, что он однажды возьмет её в жены, так же как Хани Уилкс выйдет за брата мисс Мелли, Чарльза.

– Что ж, я сдаюсь. Только досадно, что она не позвала нас ужинать. Ей-богу, совсем не тянет ехать домой и слушать, как мать разойдется из-за нашего исключения. Не в первый раз ведь, в самом деле.

– Может, Бойд её уже умаслил. Сам знаешь, какой у него вкрадчивый язык. Он всегда умеет её уговорить.

– Да, пожалуй, но на это нужно время. Ему придется ходить вокруг да около, пока мать так не запутается, что сама велит ему поберечь голос для будущей адвокатской практики. Но он еще и начать-то толком не успел. Бьюсь об заклад: мать сейчас так взбудоражена из-за этого нового жеребца, что до самого ужина и не вспомнит, что мы снова дома, пока не сядет за стол и не наткнется взглядом на Бойда. А уж к концу трапезы она разойдется вовсю и начнет извергать пламя. И раньше десяти Бойд не доберется до того места, где станет объяснять, что нам было бы бесчестно оставаться в университете после того, как ректор позволил себе так с нами разговаривать. И только к полуночи он доведет её до такого состояния, что она сама начнет спрашивать, почему Бойд не пристрелил этого ректора на месте. Нет, раньше полуночи нам домой путь заказан.