Журнал «Рассказы». В темном-темном городе

Влиться в будничную жизнь, чтобы отвлечься, оказалось невозможным. Коллеги заметили перемену сразу. Большинство старалось не подавать виду. И только физик Игорь Петрович, полный, лысоватый любитель водолазок, обронил: «Что, Роман Верыч, бурная ночь?» Рома в учительской не задерживался, становилось дурно от косых взглядов, шепотков, его сторонились, и он был уверен, что из-за запаха.

Ученики, заходя в класс, округляли глаза, забывали здороваться. Рома называл номер параграфа, который им следовало изучить самостоятельно, и перечень задач по теме и выходил гулять по пустым коридорам. Но и тут не мог успокоиться, казалось кто-то уже доложил директору, и мама не заставит себя ждать.

Однако рабочий день подошел к концу, а ни погромов в классах, пока он отсутствовал, ни общественного осуждения от коллег, ни тяжелого разговора с матерью так и не случилось. Мать он за день не встретил внезапно ни разу. И когда эти мелкие, глупые страхи потеряли силу, Рома вновь остался наедине с собой, с той своей частью, которая знала правду – Маша не вернется, а шторку рано или поздно придется распахнуть.

Домой не хотелось, но идти было некуда, и ноги сами повели по выученному маршруту. Была на этом пути и модная кафешка, где должно было состояться их первое свидание, которое таки прошло там позже; был и фонарь, лампочка в котором перегорела как раз в тот момент, когда они на пятой встрече потянулись друг другу для первого поцелуя – и он тоже все ж таки случился.

Маша однажды сказала Роме, что с его мозгами и увлеченностью ему стоило бы заняться программированием. Он обещал подумать. В другой раз высказалась, что ему полезно будет встретиться с отцом, расспросить обо всем, что его мучает. Он обещал подумать. И насчет переезда в столицу тоже. Время, ему нужно было время. Маша ждала. Маша допустила ошибку, не желала ее замечать, оттого – это очевидно любому математику – красивого и правильного решения не получалось. Рома понимал: он и есть эта ошибка.

Был на этом пути – точнее, оказался впервые – и полицейский «бобик». У самого подъезда. Рома замер. Разом взмок под одеждой.

Да ведь он и сам бы пришел, ему просто нужно время…

Или теперь? Может, вот сейчас. Какое время, зачем? Разве сможет он дальше жить?

Рома уверенно направился к УАЗу.

Но что он скажет? Не заглянул же за шторку. И что тогда он может знать? Маша в своем селе, бабушка у нее умерла, вот и все!

Нет, это у него умерла бабушка. Вот где правда. Бабушка, из-за которой все это и завертелось.

Рома подошел к машине, поднял руку, чтобы постучать в окошко.

В кабине никого не было. И он задышал. Вдохнул шумно и свободно. Закружилась голова, и едва не подкосились ноги. Пусто! Нет никого! Значит, не время.

Домофон запиликал, железная дверь распахнулась.

– Да сам я, начальник, – произнесли прокуренным голосом.

С одеревеневшей шеей Рома кое-как обернулся и, стараясь не бежать, направился прочь. Ребята-полицейские вели к «бобику» грозного, в наколках и кровоподтеках, мужика, закованного в наручники.

Едва завернул за угол, Рома побежал. Кровь гнала его, устоять не мог. Неизвестно, как далеко убежал бы, если б не догадался нырнуть в супермаркет. Там, блуждая между рядами, он долго не мог отдышаться. Потом расплакался. Люди сторонились его, некоторые прикрывали нос, но теперь ему было все равно.

Несколько часов он еще плутал по району, пока на телефон не пришло сообщение от матери: «Ты где пропадаешь? Пришла в гости, какой же у вас бардак, ужас!» Тут только заметил два пропущенных от нее. Сердце его рухнуло в бездну. Он устоял на ногах, а затем рванул домой.

С порога рухнул на колени.

– Мама! Мама! – позвал.

Вера Павловна показалась из кухни, напугалась и кинулась к нему:

– Ты чего?

– Я убил ее. – Он заплакал.

– Что? Что ты такое несешь?

– Я не хотел. Случайно. Это несчастный случай, мам!

Она встряхнула его:

– Ну, говори же!

– Маша… она в ванной. Неужели ты не видела? Разве ты не чувствуешь?

– Маша?

Мама обернулась к запертой двери в ванную.

– Мы хотели сходить в кино. Она, естественно, стала готовить себе ванну. Привести себя в порядок типа. Ты же ее знаешь. Я полез в наш ноутбук. Купил билеты в кино. Нужно было на почту зайти. Проверить, что они пришли. А Маша… Она… она не вышла из своего ящика, и я увидел… Мама, она уже купила билеты в Москву! Нам! Обоим!

– Так я же гово…

– Мам, конечно! Да, да, мам, ты была права. Ты же понимаешь, я сильно испугался. Ну куда я вот так сразу? Куда вот от работы, от родного дома? Куда я от тебя вот так сразу? Я испугался, а потом мне стало… Я разозлился. Я как будто бы… как будто выключился. Как это говорят?.. Типа пелена перед глазами, мам, я просто сорвался. Типа какого черта! Взяла, сука, и все сама решила! С какой, сука, стати?! Я! Я же сказал! Вместе решим! Нужно время! Она наплевала! Она думает, самая умная. Думает, всё лучше всех, сука, знает! Знаешь, что она сказала?

Вера Павловна замотала головой.

– Сюрприз. Она сказала, сука, сюрприз! Я ударил ее. Не смог, я… я… Я не смог сдержаться. Просто пощечина. Но она… Не знаю… Как это?.. Она споткнулась типа, налетела на край ванны и упала. Ударилась затылком – и в ванну. Просто упала в воду. Я ушел, чтобы… чтобы не сделать еще чего-нибудь, чего-то более ужасного… Мам, я ведь не знал, что она задохнется! Я не мог знать! Я не знал. До сих пор не знаю, как это могло произойти. Это… Это… случайность, я не хотел. Я ведь не хотел.

Мама обняла Рому, прижала к себе. Сразу стало легче.

Боже, какой ужас он пережил. Как было страшно, тяжело. Невыносимо. Но вот он сказал всё, произнес вслух. Больше не надо себя обманывать, прятать, утаивать.

Рома плакал, уткнувшись маме в плечо. Она поглаживала его по спине. Пахло детством, ванилью и чистящим средством. Когда слезы кончились, выровнялось дыхание, мама подняла его с колен, усадила на обувную тумбу и стала снимать с него ботинки.

– Ромик, дорогой, это очень больно, я понимаю. В тебе говорит обида, разочарование. Это сильные чувства, нечего спорить…

Она стянула с него куртку, забрала шапку и шарф. Оставила их в шкафу. Затем взяла за руку и повела… к ванной.

– Настолько сильные и болезненные, что проще выдумать, что этого не случилось, придумать что-то другое, даже куда более страшное.

– Мам, ты о чем? Не с-совсем п-понимаю, – выдавил Рома.

Мама открыла дверь в ванную, и он отвернулся, сморщился, задержал дыхание.

– Ромик, что с тобой? Успокойся.

– Мам, зайди сама, я не могу. Посмотри. За шторкой.

– Рома, посмотри на меня. Я рядом, все будет хорошо.

Рома послушался. Вдохнул, задышал. Вони не было. Того жуткого запаха гниющего тела больше не было. Мама зачем-то распылила весь баллончик освежителя. Как будто это может что-то исправить…

Мать завела его в ванную. Шторка висела нетронутой. Тонкой границей между спасительным неведением и неминуемым безумием. Мелькнула мысль: будет ли мама кричать, когда все увидит? Проклянет или останется с ним до конца?

– Маша тебя предала, – продолжала мама. – Это сложно выдержать. Тем более впервые. Я тебя прекрасно понимаю, сынок. – Она подтолкнула его к ванне. – Но это не повод выдумывать такие страшилки, Ром. Бедненький ты мой. Казнить себя, обвинять во всех грехах – это не выход.

– Но, мам… – прошептал Рома.

И в этот момент она спокойно сдвинула шторку.

Он хотел зажмуриться, но не успел. И лишь поэтому увидел кристальную белизну.

– Как? – вырвалось у него.

Ванна была пуста и абсолютно чиста. Какие только кошмарные картинки он не представлял себе по ту сторону шторки, что только не уместилось в этой роковой ванне! И эта неожиданная пустота, это неоспоримое ничто просто лишили его речи, мыслей и веры в реальность.

Мать повернула его лицо к себе, обхватила ладонями.

– Сынок, услышь меня и пойми: Маша бросила тебя и улетела в Москву. Одна или с кем-то – не знаю, но без тебя. Понимаешь? Она жива, никого ты не убивал.

– Но…

Он хотел мотнуть головой, но она не дала.

– Поверь мне, сынок, ты все выдумал. Такое бывает, не смог выдержать боли. Послушай! Вот такой ванну я и нашла, когда пришла сегодня сюда. Я не обманываю, ничего в ней не было. И никого.

– П-правда?

– Конечно, Ромик. – Она улыбнулась. – Так что Машу ты не убивал, это она тебя… чуть не довела.

– Но я ведь помню… – Рома задумался. – Все так четко. Я сам не хотел верить, отмахивался, прятал, прятал глубоко, но неужели…

– У тебя слишком большое воображение, дорогой. – Мама погладила его по волосам. – Но реальность такова, что я ничего не нашла, никаких мертвецов в этой ванне не было. Или, может, ты успел перепрятать труп? – закончила она с улыбкой.

И он тоже усмехнулся:

– Нет, господи, нет. – Подумал немного, признался: – Знаешь, мне было о-о-очень страшно.

– Какой же ты дурачок, ей-богу! Теперь все позади. Все будет хорошо.

Рома кивнул. Хотелось смеяться. И в груди поселилась какая-то невероятная легкость.

– А сейчас давай-ка раздевайся. Сколько ты уже не мылся? Грязнуля, несет от тебя, как от десяти бомжей.

Он рассмеялся:

– Прости.

Скинул вещи, залез в ванну.

Мама настроила воду, вооружилась душевой лейкой и стала его поливать. Совсем как в детстве.

– А потом чай с творожной запеканкой. Недавно в духовку поставила, как раз ко времени будет. – Мама нежно гладила его. – Нормально вода?

Рома закивал. Она направила лейку на голову, стала массировать.

– Голову помоем и избавим ее от твоих дурацких мыслей, да?

Он снова кивнул с улыбкой.

Затем она оставила лейку.

– И этой гадости нам тут тоже не надо. – Вцепилась в шторку, дернула раз, дернула два, дернула три. Шторка сорвалась с колец. Вера Павловна скомкала ее и швырнула прочь из ванной.

Мама натирала Роме спину мочалкой. Тщательно, усердно. Он говорил, где чешется особенно, где потереть еще раз. Было приятно, тепло и спокойно, совсем как в счастливые, беззаботные времена. Он думал о горячем чае и вкуснейшей запеканке. И умело глушил ненужные вопросы, что по инерции еще рождались в голове: «Почему, например, Маша улетела и не забрала при этом свои вещи? Почему, если все хорошо, не отвечает на звонки подруг? Почему…»

Медленно он отгораживался от этих «почему» светлой, радужной, с озорными дельфинчиками, шторкой. Имелся уже в этом некоторый опыт. А повторение – мать учения. Учиться он любил. А как иначе с такой мамой, учителем всей его жизни.

Кое-что о беспомощности и тьме

Роман Голотвин

Перед отделом кадров на диванчике сидела девочка лет шести. Баюкала на руках игрушечного медвежонка, потертого и выцветшего. Платье выглядело новым, а медвежонок старым. И еще странно было видеть в Главке МВД ребенка, но Леша Коротков особо не удивился. Начальство жило на работе, и дети здесь тоже бывали часто. Удивило, скорее, то, что ребенок сидел не в приемной или кабинете, а в коридоре у отдела кадров, где, как известно, натуральный проходной двор. «Может, кто-то забежал ненадолго?» – машинально подумал он, подходя к дверям и глядя на часы. Обед еще не кончился, но через час с автостанции уходит последний автобус на Митнево, и если он не поторопится, то поедет на перекладных и доберется только к ночи. Леша вздохнул, дважды стукнул в дверь и решительно вошел.

В отдел кадров он исправно ездил уже полгода, забирал результаты аттестаций, писал заявления на распределение, болтал за жизнь с начальником, который всегда радовался пообщаться с молодежью. Сегодня полковника Вострюкова на месте не было, зато в кресле восседал его зам, товарищ подполковник Синицын, очень любивший обращение по форме и люто ненавидевший нарушающих обеденный перерыв. Леша коротко вздохнул и приготовился к отповеди, но Синицын, вместо того чтобы отчитать молодого лейтенанта, вдруг ухмыльнулся.

– А вот и наш орелик. Садись оформляться, лейтенант.

Коротков не понял. Оформляться полагалось в случае выхода прямого приказа, который сам по себе был как Дед Мороз: все про него слышали, но приходил он вечно к кому-то другому. Леша сел, пронаблюдал, как Синицын выкладывает перед ним документы. Последним лег сверху бланк приказа. Печать уже стояла на подписи начальника главка, а значит, никакого розыгрыша, все на самом деле. За какие заслуги?

Леша влажными от волнения пальцами взял приказ. Пробежал глазами и вздрогнул. Подмосковье?

– Подмоско-о-о-овье, – с каким-то придыханием подтвердил подполковник Синицын, – чуешь, чем пахнет? Почти столица!

Он дохнул на Короткова чесноком и котлетой, только что съеденной из баночки. Баночка эта, с оборванной этикеткой, на которой угадывалась надпись «Огурчики марино…», стояла пустая за спиной подполковника на сейфе.

– Кузьмовский район, доверие тебе оказали, можешь выдохнуть и собирать вещички.

Леша о районе таком не слышал, но покивал. Назначения он не боялся и давно хотел самостоятельности, но не был готов вот так, с разбега… А тут что-то нереальное, вместо очередной комиссии – сразу приказ. На столицу не надеялся, для этого нужен совершенно космический блат, поэтому какой-то там Кузьмовский район смотрелся вполне нормальной стартовой точкой. Какая разница, где «служить и защищать»?

– Тем лучше, – подполковник припечатал кадровой синей печатью направление и принялся ловко штамповать все остальные листы. Печать защелкала, пришивая Короткова к новой жизни. – Свежий человек, свежий взгляд, сразу вскроешь все язвы, порядок наведешь. Главное ведь в твоей работе что?

– Что? – напрягся Леша.

– Быстро разобраться в людях, криминальных элементов под контроль, потенциальных хулиганов к ногтю, сразу выявить сочувствующих, тех, кто будет помогать в работе.

Леша смотрел на жирное пятно на кителе у подполковника Синицына, и ему было немного смешно все это слушать. Он даже улыбнулся, но когда поднял глаза – наткнулся на суровый взгляд пожилого кадровика.

– Ржете… – сказал Синицын, глядя сквозь него и явно имея в виду всю молодежь, пришедшую в полицию за последние годы. – Жизни не нюхали и ржете…

Пахло от него по-прежнему котлетами и немного носками, так что Коротков еле сдержался и, проглотив улыбку, вскочил и мужественно кивнул:

– Молодой и бестолковый, товарищ подполковник! Там с меня спесь собьют и жизни научат! Разрешите идти?

Кадровик сердито и с сожалением смотрел на него снизу, не вставая. Потом подровнял и выложил документы перед лейтенантом.

– Кузьмовский – непростой район, – пожевав губами, сказал он, – трое участковых удрали уже, пол-отдела попереводились кто куда. Удержишься – честь тебе и слава. Или вечная память. – Тут он не выдержал и загоготал, глядя на вытянувшееся лицо Короткова. – Шагай, лейтенант. И язык свой укороти. Не способствует карьере.

Леша вышел в коридор. На диванчике уже никого не было, только лежал забытый медвежонок.

* * *

Почти всю дорогу до Кузьмовска Леша спал, иногда стукаясь виском о запотевшее стекло пазика. Снились ему родители, но как-то странно, будто он уезжал от них навсегда, и батя, ярый атеист, зачем-то перекрестил его, а мама рядом стояла и все пела дурацкую песню про чумачечую весну, а машина все не ехала, и в кармане оказалось пусто, ни документов, ни денег, и кто-то дернул машину и он проснулся. Вытер слюни и ошалело огляделся.

Песня про чумачечую весну орала из магнитолы водителя. Пазик, теперь уже почти пустой, все так же слегка завывая, трясся по раздолбанной дороге. Сухонькая бабуля подпрыгивала с корзинками впереди, а через два места от нее сидела парочка. Девчонка спала, а парень прижимал ее к себе, и было видно, как ему неудобно, но он терпел и на каждом ухабе ударялся локтем о поручень. Из неплотно закрытой задней двери дуло сыростью и начинающейся осенью. Леша поправил кепку, поежился, застегнул под горло формовку и поплотнее прижал к себе спортивную сумку с вещами.

По всему выходило, что приедет он затемно и неизвестно где будет ночевать, потому что ключи от служебной квартиры ему, скорее всего, никто ночью не выдаст. Сразу вспомнились железные кровати в военной части, колючие одеяла и запах хлорки из коридора. Это ведь тогда он и решил, что надо определяться – куда расти. Или в армии всегда так плющит, что гражданка кажется какой-то недостижимой иной реальностью? Нет, просто тогда повесился Сашка Штурмовой. Сержанты довели его, а сами отмазались, и в итоге никого даже не наказали. Начальство заткнуло всем рты. Это было жутко несправедливо, хотелось всех там передушить голыми руками. Не передушил, конечно.

Додумать мысль не успел. Водитель врезал по тормозам и крутанул рулем, бабушку швырнуло вперед вместе с корзинками, девчонка свалилась на пол, и парень не успел ее поймать, потому что сам вывалился в проход. Пазик развернуло, и он замер, двигатель заглох, сразу стало слышно дождь, барабанящий по крыше. С воплем водитель выскочил из кабины.

Коротков, едва удержавшийся на сиденье, пробежал по салону, помог бабуле подняться и рывком отжал пассажирскую дверь. На улице дождь сразу облепил лицо, словно водяная взвесь не падала сверху, а только и ждала – кто первый выйдет. Тощий, небритый дядька-водитель вылез из-под автобуса и стоял, растерянно оглядываясь.

– С-с-с… стояла же посреди дороги, – сказал он жалобно, – откуда вылезла – непонятно… не было же никого…

Он жалобно посмотрел на Короткова и вслух сказал такую длинную непечатную фразу, что даже Алексею стало неловко. Он сгреб водителя за шкирку и притиснул к холодному, мокрому борту.

– Что видел?

– Девонька, махонькая, прямо посередь дороги стоит и смотрит, будто не видит ничего, – испуганно забормотал, затараторил водитель вполголоса, справедливо опасаясь, что его услышат в салоне. – И не было ее, отвлекся на миг, радио погромче сделать, а она вот, стоит… Я тормозить, крутанул руля, но скорость же, ушла под бампер прямо… А вылез – нет никого…

– Ну-ка дыхни! – сквозь зубы скомандовал Коротков.

– Х-х-ха! – Водитель дохнул табаком и нечищенными зубами. – Не чудится мне. Предрейсовый сегодня Зинка проводила, у нее не забалуешь…

Алексей отпустил его воротник, прошелся вокруг машины, видя озадаченные лица пассажиров в окнах, внимательно осмотрел асфальт.

– Ладно, – сказал он наконец, – поехали, после поговорим.

До отдела полиции Кузьмовска он добрался, когда сумерки наползали на городок. Синева темнела, дождь кончился, в стылом воздухе огни окрестных домов казались теплыми леденцами, пахло мокрыми листьями, кошками и дымом. Через дорогу от полиции, у ларька, молодежь впятером пинала какого-то мужика, Коротков бодро расшугал их и помог ему подняться. Пахло от того бомжом, но не сильно, а, скорее, намекающе. Алексей месяц подрабатывал в ночлежке, и этим запахом удивить его или шокировать было сложно.

– Что не поделили-то, отец? – проворчал он.

– Шалопаи, – беззлобно прокряхтел мужик, размазывая кровь из разбитого носа по бороде и отряхиваясь, – поспорили по поводу одного места из блаженного Августина. Ерунда, если подумать…

Он благодарно похлопал Короткова по плечу и зигзагами побрел вглубь дворов, что-то проверяя в карманах. Из ларька выскочила голенастая некрасивая девица и, сердито зыркнув на Алексея, ушагала, прижимая к себе пакет с продуктами и пряча сигареты в карман джинсовки.

Коротков пожал плечами, посмотрел в низкое, темное небо и пошел сдаваться.

Дежурный с красными глазами быстро проглядел документы, поцокал языком, что, мол, поздно приехал, начальство разъехалось уже, и предложил поспать в тире, в подвале.

– Там все равно нет никого, зато есть топчанчик и одеяла. А завтра мы тебя аккурат пристроим по всей форме. Ночами тут лучше не гулять без табельного, а тебе его сдавать придется все равно. Мож, хоть шокер прикупишь потом… – И, словно спохватившись, что брякнул лишнего, добавил: – А пока, брат, иди в душ, вот тебе ключ от раздевалки. Захочешь чаю – приползай, нальем.

Так этот длинный, бестолковый день переезда и закончился – ничем. После крепкого, сладкого чая и несмешных анекдотов Коротков спустился в тир уже сонный, отправил эсэмэску маме и быстро улегся, натянув одеяло до носа. Кисло пахло невыветривающимся запахом пороха и пыли, и шуршали всю ночь за стрелковыми таблицами мыши.

Когда его, сонного, растолкал сменившийся дежурный, солнце лупило в окна отдела, в здании было людно и шумно. Коротков плохо запомнил все хождения по этажам и бесконечные анкетки, тесты и разговоры. С удаленностью от столицы на формальности смотрели сквозь пальцы, поэтому он освободился уже через пару часов и побыстрее покинул отдел полиции, получив табельный макаров и указание вечером сдать его обратно. Так спешил поскорее начать знакомство со своими владениями, что не обратил тогда внимания ни на очередь в коридоре, ни на толпу во дворе.

Городок оказался совсем небольшой. Старенький Дом культуры, пустой рынок, несколько ларьков на площади возле стелы защитникам Москвы от немцев. Улицы его участка только на карте смотрелись короткими, а на деле растянулись, заросли боярышником и кленами. На три-пять частных домиков обязательно попадалась обшарпанная хрущевка, окруженная огородами и садами. Лужи, убитый асфальт на центральной дороге, бродячие собаки и стылый ветер, поднимающий сухую листву. На такой райцентр приходилось всего четыре участковых, причем двое из них захватывали еще и домики на отшибе. Сам город тоже казался «на отшибе», унылый, грязный и запущенный. Не украшал его и новый микрорайон с девятиэтажками и гаражами, на редкость серый и неприглядный. К полудню Коротков обошел свой подведомственный участок лишь по периметру и погрустнел.

«Ладно, ладно… Мало ли где люди живут, – говорил он себе, изучая накопившиеся за три месяца заявления в опорном пункте. – Они ж не виноваты, что здесь родились… Так, стоп, что тут, вообще, творится? Начальство оборзело вконец? Ну нет участкового, людей мало, кого волнует-то? За три месяца полторы сотни заявлений – и никто не рассматривает… Прокуратуры на вас нет! Сроки все повыходили, а они валят и валят».

Заявления были разные – хулиганство, кража мобильника, легкие телесные – все как везде. В чем сложность за три дня раскидать? И что уж такого здесь стряслось, что трое участковых сбежали отсюда со всех ног? А… понятно. Дети пропали год назад, не нашли.

Коротков изучал поручения следователя своему сбежавшему коллеге и диву давался. Искать и не думали, будто смирились. Впрочем, всех документов он не видел, но по поручениям понял, что не рвались раскрыть. А, вот, кстати, убийство. По пьяни, как водится, ну да. Пропавший без вести, дважды судимый. Не нашли.

Не разгибаясь, он просидел за компьютером до темноты и все время не мог отделаться от ощущения, что кто-то смотрит на него через окно с улицы. Штор на окнах опорного пункта не водилось, и никто в окна, конечно, не смотрел, но когда наконец Алексей вышел в сумрак улицы и побрел сдавать табельное оружие, ощущение взгляда в спину не пропало, а только усилилось.

Ночью в служебной квартире спалось ужасно, от старого дивана воняло, комната ощущалась высохшим аквариумом, и хотелось не просто открыть форточку, а распахнуть окна и отдышаться от затхлой духоты. Коротков накинул куртку и пошел на улицу. Подышал, глубоко втягивая сырой, холодный ночной воздух. Пахло дымом, где-то топили печь.

Через несколько минут он все-таки замерз и собрался возвращаться, но замер. Что-то большое мелькнуло справа. Закрыло фонарь вдалеке и снова открыло. Сначала это показалось ему обманом зрения. Огни, дома, фонари, все, что по правую руку от подъезда, вдруг начало уходить в темноту. Словно кто-то шел и гасил весь свет, тащил огромную черную штору. Звук от наступающей темноты был неприятный, гудящий, как от неоновой рекламы, если близко стоять. Ближе, ближе… Черная волна сожрала дом, докатилась до крыльца, Коротков, машинально вздохнув, задержал дыхание… И тут все кончилось. Проступили в темноте огни окон, дома, силуэты деревьев. Черная волна покатилась дальше, гудение стало тише и смолкло совсем.

Не лезло это уже вообще ни в какие ворота. Алексей сплюнул на асфальт, показал в ночное небо средний палец и пошел в квартиру. Пахло после этой волны почему-то маринованными огурцами.

Квартира от предыдущего участкового ему досталась неаккуратная, невеселая и почти пустая. Все грязное, старое и чужое. Первое, что сделал Алексей, – ободрал обои, намыл окна, выкинул рухлядь. Продавленный диван тоже выкинул, зато купил матрас и повесил напротив него на серой стене деревянное черное распятие. Так больше напоминало квартиру Расти Коула из «Настоящего детектива». В бога Коротков не верил, но на распятие иногда посматривал и размышлял о злобе человеческой, способной довести вот до таких вещей.