Журнал «Рассказы». В темном-темном городе

В темном-темном городе. Крафтовый литературный журнал «Рассказы», выпуск 44

Авторы: Матвей Юджиновский, Роман Голотвин, Алексей Гибер, Владислав Миронов, Марат Юсупов

© Издательство «Крафтовая литература», 2026

Мамы не лгут

Матвей Юджиновский

Душевая шторка была задернута. Привычно, в который раз. Только Рома совсем не желал к такому привыкать. Да, она сушится, и это правильно, но не каждый же день. Однако Маша забиралась в ванну почти ежедневно. Вымыть голову, подмыться, освежиться после сна, ополоснуться после фитнеса и, конечно, искупаться в пенной или аромаванне: Маша не жалела на это времени никогда. И это тоже было правильно – для ее здоровья, красоты и мира в их паре. Вот только…

Казалось, исключительно Рома и натыкался на этот занавес – темно-синий, шуршащий, отсекающий половину и без того крохотной ванной комнаты. Сам он, принимая душ, шторкой не пользовался, наоборот, сдвигал ее назад к стене. И делал это снова и снова, потому что Маша то ли забывала, то ли не успевала до него.

После года жизни под одной крышей выходило это у него уже на автомате. Он переступал порог и, прежде чем шагнуть к раковине или стиральной машине, брался за шторку и отбрасывал ее к стене. Сам-то при этом в ванну лезть и не собирался. Просто так становилось легче. Легче дышать, легче думать. Рома списывал все на то, что при задернутой занавеске комната будто ужималась и теснота неприятно давила. Хотя раньше никаких намеков на клаустрофобию у себя не замечал.

Шторка была задернута и теперь. Рука привычно потянулась к ней. И замерла на полпути. Рому парализовало, враз он покрылся холодным потом. Волоски привстали на руке, и он убрал ее, так и не коснувшись шторки.

От сердца отлегло. Почему – не знал, понимал лишь, что чуть не сотворил непоправимое.

Шагнул к раковине, настроил воду, согрел ладони. Умыться, позавтракать – и на работу. Все как всегда. Кроме шторки. Темно-синяя, непроницаемая, она нависала за спиной, теснила, как наглый, самодовольный верзила-хулиган. Как и всегда, хотелось отдернуть ее, впустить пространство, воздух, свет. Но от одной этой мысли сердце срывалось в бег. Рома отказывался это анализировать, продолжая умываться.

Раньше, когда он жил здесь с мамой, никаких проблем с душевой занавеской не было. То ли потому, что мама редко оставляла ее расправленной, то ли потому, что занавеска висела другая – светлая, с дельфинчиками. Он купался с ними с детства – чего их бояться?

Новую, тяжелую и темную, купила Маша. Она вообще много чего купила в первый месяц взамен старого. Придверный коврик, пледы на кресла и диван, постельное белье, держатель для туалетной бумаги, сковородку. Позже, правда, энтузиазм поутих. Рома выдохнул, хотя, казалось, не имел ничего против. А затем, пару недель назад, Маша впервые обмолвилась о переезде – их совместном, ею спланированном.

Рома чистил зубы и в отражении зеркала видел шторку. С университетских лет, когда спать ложился поздно, а вставал рано, он заимел привычку чистить зубы с закрытыми глазами, будто таким образом можно урвать еще пару минут сна. Но сейчас сомкнуть глаза не мог. Как антилопа на водопое, спиной ощущал угрозу. Чувство было странное, глупое – ну какая угроза от лоскута ПВХ? Но именно оно, похоже, и заставляло всякий раз отдергивать штору. Не она сама внушала тревогу, понимал Рома, а то, что может за ней скрываться.

Покинул ванную он, так и не притронувшись к занавеске, однако по пути в гимназию перестал этим мучиться. Ну, сложит ее в этот раз Маша (в кои-то веки!), разве стоит из-за этого терять аппетит? Уже жалел, что пожертвовал завтраком. Несъеденный омлет, правда, захватил на работу.

Четвертый год он преподавал алгебру и геометрию у средних классов. Дело это ему нравилось. Уравнения, функции, теоремы, формулы – четыре всадника порядка среди хаоса. Рыцарем царицы наук Рома служил едва не полжизни, хотя при первом знакомстве дико невзлюбил. Но мать насильно окружила его бесконечными строчками вычислений, и, как он часто шутил, сработал стокгольмский синдром. В университете, однако, пришлось признать, что научную работу он не потянет: мозги плавились, перегорали, и на развилке между психдиспансером и пединститутом Рома выбрал второе. С поникшей головой пошел по родительским стопам.

Но было то около девяти лет назад, сейчас же его все устраивало. Гимназия в десяти минутах ходьбы от дома, в меру адекватный коллектив, зарплата, если с факультативами, неплохая. Из минусов только редкие буйные ученики. Но и против них имелось проверенное средство – уроки правильного поведения от директрисы Веры Павловны. В свои годы Рома и сам прошел эту школу воспитания: мать всю жизнь работала учителем и десять лет назад заслуженно стала директором гимназии.

Три урока были позади, в перерыве Рома умял омлет, добавив сверху два кусочка ватрушки: Рая Семеновна, учительница истории, снова угощала выпечкой. Рома уже не пытался вникать, по какому поводу – чьи-то именины или, наоборот, сорок дней, может какой очередной церковный праздник. Оставался последний на сегодня урок – геометрия у восьмого «А». Рома любил вторник именно поэтому: приятно заканчивать рабочий день в обществе смышленых и усердных учеников.

У кабинета его поймала мама. После пары-тройки дежурных фраз Вера Павловна спросила:

– Ну, что Маша?

– Маша? На работе.

– Ну, Ром, ты же понял.

Она улыбнулась. При своей должности Вера Павловна любила ярко-красную помаду. Женщиной она была высокой и плечистой, предпочитала брючные костюмы и короткие стрижки.

– Ну мам, все решится, не наседай.

Рома вошел в аудиторию. Мать последовала за ним.

– Девочка передумала?

– Ну пока думает, это нормально, взвесить все «против» и «против».

На самом деле Маша уже все придумала: куда переехать, где жить, сколько платить и чем зарабатывать.

– Ну что ей все-таки не нравится? Квартира у тебя есть. Трехкомнатная, и не где-то на отшибе. Ну, хочется как у подружек, так можно же ремонт, пожалуйста. Зачем переезжать?

– Мама, заканчивай.

У Ромы заныл живот. Омлет – это не еда, но вчера Маша так ничего и не приготовила.

– Да я и не начинала, – на какую-то сотую долю Вера Павловна повысила голос. Многим ученикам этой сотой хватало, чтобы прикусить язык.

– Вот и не продолжай.

Рома отвернулся и стал вычищать губкой и без того белоснежную маркерную доску. Мама молчала. Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге замер, вмиг одеревенев, восьмиклассник Юсин Максим.

– Извините, – буркнул он и с осторожностью сапера прикрыл дверь.

– Мам, урок, – обернулся Рома.

Вера Михайловна нахмурилась и шагнула к выходу.

– И ты тоже уедешь? С ней?

– Ну ничего ж не решено, а ты все заладила.

– А будет решено – уедешь, да? – Казалось, она сейчас пустит слезу.

– Да куда я? Отсюда – куда? Куда я от тебя? – абсолютно искренне выдал Роман. И было в этом и облегчение, и какая-то потаенная горечь.

Мать улыбнулась и вышла.

Квартира встретила тишиной, каким-то молчаливым упреком. Маши не было. Рома понял это, перешагнув порог. Обычно на кухне свистел чайник или гудела микроволновка: Маша освобождалась из аптеки на час-полчаса раньше, он приходил к ужину. Обычно, но не всегда.

Рома обошел комнаты: Маши действительно не было, шторка в ванной снова висела расправленная. Он решил было, что жена после работы быстро перекусила, приняла душ и убежала на встречу с подругами. Почему нет? Или на маникюр. Вот же занавеска – привычно сушится. Но тут он вспомнил утро, неприятное и странное утро, вспомнил, что сам же и оставил шторку в таком положении.

Маши не было здесь.

Осталась во вторую смену, сделал вывод Рома. И такое случалось, ждать ее дома теперь только после девяти. Потому он вымыл руки – не в ванной, тут же, на кухне, – и поставил на газ кастрюлю для пельменей.

С Машей он познакомился в аптеке, у нее на работе. Было это уже больше двух лет назад. В то время ему приходилось бегать туда едва ли не каждую неделю: сильно болела бабушка, и мать гоняла его за всеми возможными пилюлями, о которых вычитала в сети или услышала от знакомых. Бабушка, правда, все больше отмахивалась, мешала таблетки со своими отварчиками и зельями, посмеивалась над дочкой – возможно, предчувствовала. Месяца через три она ушла.

К этому моменту у Ромы с Машей сложились теплые отношения. Она встречала его уже не просто дежурной улыбкой, искренне интересовалась самочувствием бабушки, откладывала для него необходимые лекарства, которые бывали в дефиците, звонила, когда они поступали. А Рома покупал только у нее. Поначалу это было лишь совпадение, но дальше он приходил в аптеку исключительно в ее смены. Из-за этого случались ссоры с матерью: она ждала его с таблетками, а он врал, что забыл, не успел, что лекарства не было, хотя на самом деле просто у Маши был выходной. А дальше, чтобы сделать ей приятное, Рома стал докупать сверх маминого заказа что-то по акции – делал Маше план по продажам. Она это прочитала, и их взаимная симпатия окрепла.

Незадолго до бабушкиной смерти Рома пригласил Машу на свидание, но оно так и не состоялось. Пускай болезнь бабушки не отступала, старушка не выглядела безнадежной, сохраняла разум, какие-то силы, оттого ее уход показался неожиданно резким. Рома внезапно осознал, что все это время она не шла на поправку, а умирала, и все это время его мысли были почти всегда о Маше. Бабуля страдала, мучилась страхами, а он ходил счастливый, улыбался, флиртовал. Чувство вины выбило почву из-под ног, он сообщил Маше печальную новость и соврал, что будет занят похоронами.

Все сорок дней он обходил аптеку стороной, жутко боялся, что мама каким-то образом узнает его секрет. Не отвечал на звонки, Маша позвонила дважды, потом написала, что соболезнует. Бабушку похоронили со всеми почестями, если можно так сказать. Укором стал закрытый гроб: Рома не смог взглянуть на нее в последний раз, попросить прощения. Поминали тоже достойно, по всем правилам, сытно и теплыми словами. А затем время ускорилось. Жизнь потекла своим чередом, будни приглушили вину. Рома понял, что Маша все еще в его мыслях. И когда на исходе второго месяца мама вновь послала в аптеку, он решил попытать удачу. И судьба подарила ему второй шанс.

Выпуск новостей подходил к концу, близился десятый час, но Маши по-прежнему не было. Рома покрутил в руках телефон, но звонить не стал. Нет, не вторая смена, решил он, все-таки встреча с подружками и совместная ночевка. Конечно, наверняка она его предупреждала, а он забыл или пропустил мимо ушей. И душевая шторка это подтверждала: сушилась после того, как Маша забежала принять душ. Можно было ложиться спать, и Рома направился в ванную почистить зубы.

Занавеска не шелохнулась, когда распахнул дверь. Вновь толкнуло отдернуть ее, но Рома насильно усмехнулся. От глупой привычки пора было избавляться. Пока работал щеткой во рту, поглядывал, как утром, в зеркало – на шторку за спиной. Тут уже был бессилен. В какой-то момент шагнул назад, припал к занавеске. Прислушался.

Дотянулся до крана, выключил воду. Вернулся, замер.

Тонкая шторка стала стеной. Плотной, массивной. Не стеной даже, а водной глыбой, которая не обрушилась еще, а уже закупорила уши. Или это кровь прилила к голове. С зубной щетки скользнула капля и разбилась о пол бесшумно. Рома ткнул в шторку: легкая, тонкая. Обыкновенная. И такая же обычная тишина была за ней.

Заныла спина. Рома поймал себя, что все это время стоял согнувшись, сжавшись. Он выпрямился и шагнул к раковине. С противным хлюпом подошвы отлипли от кафеля. Взглянул было снова в зеркало, но силой отвернулся, пустил воду.

Высушив лицо и руки полотенцем, покинул ванную, щелкнул выключателем, задумался…

Решил прикрыть дверь. За миг до того, как она захлопнулась, в ванной тихо булькнуло. Рому прошибло потом. Он плотнее прижал дверь и, хлюпая по линолеуму, поспешил в спальню.

Спал плохо. Часто просыпался: казалось, в ванной шуршит шторка. Словно кто-то в ней запутался или играется, двигая туда-сюда. Наутро обнаружил ее все в том же задернутом виде. Подошел, прислушался. А в голове ни единой мысли «зачем?». Пусто. За шторкой тихо. И в голове – тихо. Не потому, что говорить не о чем, просто незачем. А за шторкой – пусто?

– Ну и молчи, – прошептал Рома и отвернулся к раковине.

Ополоснул лицо. Поспешил – забыл, что нужно потерпеть пару минут, чтобы горячая стала горячей, – и кожу обожгло холодом. Но так даже лучше. Так даже лучше. Так лучше.

Взглянул в зеркало. Лицо скривилось в отвращении. Отражение никогда не показывало, что нужно. «Подойди к зеркалу и посмотри, кто дурак», – повторяла мама, когда в детстве он не мог решить уравнение или задачу. Почему-то он считал, что это относится именно к детству, хотя память услужливо подсказывала, что в последний раз он слышал такое, когда признался, что, кажется, нашел будущую жену. Потом уже, после знакомства с Машей, мама, конечно, извинилась. И даже спустя полгода предложила влюбленным съехаться – сама она, мол, и так планировала переехать, пожить для себя.

Рома переборол желание плюнуть в отражение, отвел взгляд. И дернулся. За спиной картинка сменилась. Как?

Он обернулся. Секунду не понимал, в чем перемена. Как антилопа, что моргает на зеленые заросли. Они все такие же зеленые или где-то выползла тень?

А затем лицо запылало. Занавеска! Ее край сдвинулся на десяток сантиметров от стены.

Рома закрутил кран и медленно выплыл из ванной. Ноги привели на кухню, но он сразу понял, что в горло и кусок не полезет. Поэтому минут десять просидел, стараясь не расплакаться, затем пошел собираться в гимназию.

По сути, он ведь ничего такого и не увидел. В этом самом зазоре. Чуть больше кафельных плиток – и все. Да и откуда у него уверенность, что этого зазора не было изначально?

– Рома, погоди! – окликнули его, едва он отошел от дома метров двести.

«Маша!» – вспыхнуло в голове, и на миг стало легко, свободно. Но остановила его Настя, ее коллега и подруга. Та самая, которая любила повторять: «Твой пришел», – когда он забегал к ним в период их с Машей аптечного романа.

– Привет, – сказал он и понял, что дрожит.

– Слушай, с Машей все в порядке?

– Что? А разве… – Рома осекся. То есть никакой ночевки у подруг не было?

– Она на звонки не отвечает, вчера на работу не пришла.

– Во вторую?

– В смысле?

– Во вторую смену?

– Да ее вообще не было. Ты что, тоже ее не видел?

Хотелось исчезнуть. Хотелось остановить время и хорошенько подумать.

Остановить время и подумать? Такое уже было. Казалось, совсем недавно он уже желал этого. Что-то стряслось, и требовалось быстрое решение. И это были не диффуры или устный счет… Замедлить время и придумать, выкрутиться. А лучше – отмотать время назад.

Рома завис. Получалось, Маши не было ни в аптеке, ни дома, и у подруг она не гостила. А он… Он не мог вспомнить, когда видел ее в последний раз. Вчера? Позавчера? Она принимала душ! Ведь шторка была расправлена, и до сих пор… Он позвал ее в кино, это был выходной. У нее тоже. А дальше…

– Рома, ты чего? – постучалась Настя.

– Боже, прости. – Он попробовал улыбнуться. Хотелось сбежать. В голове что-то щелкнуло, и он выдал: – Прости, в общем, Маша не хотела никому говорить… У нее умерла бабушка, она уехала на похороны.

Настя раскрыла было рот, но нахмурилась.

– Вернется и все объяснит. Извини, тороплюсь.

– Но…

Рома отвернулся и поспешил прочь.

С уроками сразу не задалось. Если шестому «В» рассказать о дробях кое-как на автомате вышло, то дальше он решил не рисковать. На оставшихся трех уроках объявлял самостоятельные работы. Справедливости ради, следить за тем, чтобы недовольные «сюрпризом» ученики не списывали, даже не думал. Занимало другое: про бабушку он выдумал или просто забыл? Маша была родом из небольшого села на юге республики, и если ее бабушка в самом деле умерла, то ей действительно пришлось бы уехать из города. Это все объясняло.

Вот только как он мог забыть? Хотя… В памяти мелькнули билеты. Маша купила билеты. Рома зажмурился, будто еще мгновение – и они возникли бы прямо перед глазами. Он подскочил, ужаленный холодом в сердце. Опрокинул стул. Ученики попрятали телефоны и замерли, боясь поднять головы. Но Рома, вероятно к всеобщему удивлению, не побежал по рядам, а вышел из аудитории.

На перемене его снова поймала мать.

– Что с тобой? – спросила со своей двухметровой высоты.

– Ты о чем, мам?

– Это на тебя не похоже.

– Да господи, просто внеочередная проверка, как усвоен материал, уже нажал…

– Ты о чем, сына?

– А ты о чем?

– Число сегодня какое? – Мать нависла над ним, совсем как в детстве.

– Восьмое.

– И чего не поздравляешь?

Рома потряс головой. Этот беспорядок, что множился в ней, уже сводил с ума.

– Нет, ты, похоже, сегодня точно не выспался, и дыхание несвежее. – Она сощурилась. – Чего вы там с Машенькой отмечали? Уезжаете все-таки?

– Ничего мы не отмечали, мам, и я уже сто раз…

– Да я же шучу, Ромик, шу-чу. Ну чего, не вспомнил? Ну, юбилей же, двадцатая годовщина развода с твоим папашей.

– Господи, кто-то серебряную свадьбу отмечает, а ты… Я уже давно забыл о нем, а ты каждый год напоминаешь.

Мать усмехнулась:

– Годовщину свадьбы отмечает тот…

– Кто ни разу не разводился. Да, помню.

– Вот. Ну…

– Поздравляю, мам, это было одно из лучших твоих решений.

– Именно.

– Ты молодец, и спасибо тебе за все, что ты мне дала и даешь.

У нее проступили слезы, она широко улыбнулась и приобняла его. Смущаться этого Рома перестал еще в первый год работы, да и в гимназии уже никто не обращал на это внимания.

– И все-таки ты сегодня не в лучшем виде. Не заболел?

– Нет, мам, просто не позавтракал.

– Как? – Она округлила глаза.

– Маша тут ни при чем.

– А я разве что-то сказала? У тебя ведь последний? – Она кивнула на кабинет, у которого толпился восьмой «Б».

– Да.

– Ну вот. Значит, обедать будем у меня, накрою праздничный стол. Думаю, Машенька не обидится.

У матери были заготовлены пюре с куриными ножками, крабовый салат, пицца и сметанник – всё, чему в детстве Рома был особенно рад. А еще отрепетирована тирада о том, каким отец был неудачником и лжецом. Вприкуску с ее желчью любимые блюда обычно казались не такими вкусными. Но не в этот раз – Рома был голоден, он увлеченно жевал, вдыхая ароматы счастья, и молча кивал на все колкости в адрес папаши.

У мамы в квартире действительно пахло потрясающе – покоем, уютом, спасением. Рома четко это осознал, когда вернулся к себе. Едва захлопнул дверь, разулся, как учуял неладное. Чужой запах, совсем не такой, как у мамы. Не такой, каким был всегда. Каким-то образом этот чужой дух проник в квартиру.

Пару минут Рома просто стоял, точно посреди минного поля, все еще не уверенный, что это реальность. Запах не был явным, удушающим и бьющим в нос. Еле слышный, как щелчок мины, когда не понимаешь: ужасное уже случилось или, может, пронесет? И все-таки Рома его чуял, словно рецепторы, улавливающие по-настоящему мерзкие и пугающие запахи, научены эволюцией узнавать их при малейшем дуновении.

Рома пытался сообразить, вспомнить, не выкидывал ли в мусор что-то просроченное, не оставил ли на столе что-то, что могло испортиться. А следом понял, что и прислушивается. Дверь в ванную находилась в трех метрах и была распахнута. Он ждал – и страшился – шороха шторки.

Сердце стучало. Полный желудок заныл, просился наружу крайний кусочек пиццы. Рома придержал дыхание. Однако минуты прошли, а ни единого звука не последовало. Тишина. Понятная, нормальная. Но в то же время означавшая, что Маша так и не вернулась. Тут же стало стыдно, что он до сих пор не позвонил ей, не узнал, где она, что с ней. Живот скрутило, и Рома побежал в туалет.

К вечеру было ясно: это не мусор и не стухшая еда. В какой-то момент, блуждая по комнатам, Рома догадался принюхаться к себе. Запах мог быть и вовсе не чужим, а его собственным. Сколько он уже не ходил в душ? Потер в подмышках, почесал в паху – от пальцев несло. Рома вонял. А еще потные ноги и грязная голова.

И почему не помылся у матери? Странно, что она сама его не отправила, не затолкала под душ. Не учуяла?

Рома обреченно поплелся в ванную. Чем ближе подходил, тем, казалось, сильнее становился запах. Он менялся, словно тело от волнения истекало каким-то особым зловонным потом. Или это в раковине забился сток. Или в самой ванне. Волосы, грязь, сырость, всё вместе давало гниль. А может, крыса сдохла. Рома слышал, что эти твари, бывает, выползают из канализации.

Минуту всматривался в зазор между стеной и краем шторки.

Как будто бы стал больше… Стал шире настолько, что и голова туда пролезет. Это сквозняк, потоки воздуха при открытии-закрытии двери. Вот шторка и сдвинулась, чуть сместилась. Или даже проще – всего лишь угол зрения другой…

Однако Рома не спешил подходить, сдвигать шторку и лезть в ванну, чтобы смыть всю грязь и ужас последних дней. И часть сознания искренне не понимала почему. Что происходит? Это ведь занавеска, не стена! Смахнуть ее – одно движение, секунда. Другая часть молчала. Она свинцом наливала ноги, разгоняла сердце, пускала по пальцам, холодным и липким, дрожь.

Наконец Рома взорвался. «Какого черта!» – грянуло в голове.

Он шагнул к ванне, протянул руку к краю шторки.

Из-за шторки протянули руку тоже. Рома заметил тень. Ощутил ветерок. Почувствовал подушечками пальцев острое ледяное прикосновение.

И заорал. Он отпрыгнул. Дернул рукой, словно обжегся. И ударился о стиральную машину. Вытер ладонь о штаны и вылетел из ванной. Шторка шелохнулась. Легкое волнение прошло по ней.

Рома захлопнул дверь, вдавил ее плечом. И с криком «Чушь!» пнул по ней. Сбегая, он поймал свое лицо в зеркале: оно было испуганным. Но не непонимающе испуганным, а обреченно. Та, вторая, молчаливая часть шепнула правду. И шторка уже не могла ничего сдержать. Как, впрочем, и дверь.

Желудок подпрыгнул, Рома рванул в туалет, где его вывернуло наизнанку.

Ночью пришла Маша. Она была в своем белом аптечном халате с бейджиком. Рома обрадовался, засиял, готов был кричать и расплакаться. Покаяться в слезах. Но едва раскрыл рот, как онемел: Маша скинула халатик.

Голая и бледная в лунном свете, она стояла над ним, лежащим в постели. Он вспомнил кожей ее тепло и горячее дыхание, вспомнил ее запах, то блаженное, трепетное чувство, когда они сжимали друг друга в объятиях.

Маша легла на него, раздвинула ноги, и член сам проник в нее. Внутри было тепло, но сама Маша оказалась холодной. Совсем не двигалась, он делал все сам. Хотел ее согреть, но ощущал, что его тепла не хватает. Наоборот, оно покидало его.

Маша молчала. С ее слипшихся волос капало. Каждая капля – как ледяная игла. Затем она прижалась, сдавила Роме грудь, волосы упали ему на лицо. Влажные живые пряди оплели его, мешали вдохнуть, вползая в ноздри и рот. Рома в ужасе понял, что руки не слушаются.

А внизу приятной негой растекалось удовольствие. Толчок, еще один – и мурашечной волной оно побежало по телу. Рома испугался. Это было неправильно! Мерзко!

Дыхание перекрыло. Он задыхался от волос и вони. Сердце сжал холод.

Маша задрожала, вскинула голову в немом вопле. Вместо стона послышалось бульканье и отрывистый рык. Маша согнулась, разинула рот и изверглась зловонной жижей.

Рома подскочил в кровати то ли с криком, то ли с шумным вдохом. Весь взмокший, скользкий и больной. Горло пересохло, нос втягивал тяжелый, порченный воздух. Сердце билось о ребра. А в трусах было мокро и липко.

Он хотел лечь обратно, но за окном уже рассвело. Посмотрел на часы и выругался. Он опаздывал. Времени не оставалось даже умыться. Мелькнула мысль: какая глупость это опоздание и эта школа, всё-всё-всё уже не имеет смысла. Встала комом в горле, но он силком ее проглотил, запрятал. Собираться утром на работу было нормальным, понятным, и он уцепился за это.

Чистых трусов в ящике для белья не оказалось. Рома кинулся было к корзине с вещами на стирку, но та стояла ровнехонько у ванны, под краем шторки, и он плюнул. Стер остатки спермы грязными трусами, скомкал и кинул в угол спальни. Натянул брюки прямо так.

В гимназию прибежал весь в мыле. До начала первого урока оставалось четыре минуты, он трусил по коридору в учительскую, когда внезапно, как головой в перекладину влетел, вспомнил, что сегодня ему ко второму. Утер пот с лица, скрипнул зубами, а затем рассмеялся. Смех, правда, закончился слезами, и ему пришлось спрятаться в туалете.