Даруль Китаб. Книга I. Фальсафы

«Богиня» учит его: «Оно не «было» никогда и не «будет», так как оно «есть» сейчас – всё вместе, одновременно, одно непрерывное. Ибо что за рождение будешь выискивать ему? Как и откуда оно выросло? Из не – сущего? Этого я не разрешу тебе высказывать или мыслить, ибо нельзя ни высказывать, ни помыслить: «Не есть». Да и какая необходимость побудила бы его, скорее позже, чем раньше, начав с ничего родиться на свет».

Парменид апеллирует таким приёмом, который в логике называется «сведение позиции оппонента к абсурду». То есть он говорит … допустим бытие родилось, но что это значит?! Это значит, что вечное «Есть» рождается из некоего вечного «Не есть». Но как «ничто» может породить «что-то»?!

Таким образом, показывая несостоятельность иного суждения, он доказывает своё.

«…следовательно оно должно быть всегда или никогда. Равно, как и из сущего сила достоверности никогда не позволит рождаться чему-либо, кроме него самого. Вот, почему Правда не отпустила сущее рождаться или гибнуть, ослабив оковы, но держит крепко…».

То есть, некая Правда, некая «мировая справедливость» не расслабляет оковы и держит бытие крепко, чтобы оно никуда не двигалось. Бытие самотождественно, оно не может быть или не быть, оно только «есть».

«…спор по этому делу – вот в чём: Есть или Не есть? Так вот решено, как этого требует необходимость. Тем самым всё непрерывно: ибо сущее примыкает к сущему. Неподвижное, в границах великих оков, оно безначально и непрекратимо, так как рождение и гибель отброшены прочь: их отразило безошибочное доказательство, оставаясь тем же самым в том же самом месте, оно покоится само по себе. И в таком состоянии оно остаётся стойко, ибо неодолимая Ананкэ (имя «необходимости») держит его в оковах предела, который его запирая – объемлет».

Звучит первая, аргументированная теория реальности, описывающая все её фундаментальные свойства.

«…на этом пути остаётся только то, что Есть. На этом пути перед нами много примет у него: оно нерождено, несмертно, цельно, единородно, недвижно, полнопредельно, не было и не будет, но есть, но ныне, но вкупе, слитно, едино. Какое ему ты припишешь начало? Как и откуда ему взрасти? Из Небытного Бытным я не позволю его ни сказать, ни подумать: ни сказа Нет, ни думы о том, что не есть. И какая потреба из ничего повелит ему стать – иль раньше, иль позже? Нет: или только быть, или только не быть ему должно. Точно также из Бытного стать чему-то иному мощь убежденья не даст. Оттого-то в крепчайших оковах держит Правда её, ни в рождение, ни в смерть не пуская. Стало быть нам осталось одно измыслить решение: Есть или Не есть? Но нами уже решено неизбежно бросить неистинный путь, недоступный ни думе, ни сказу и на другой восступить путь сущий и истинно сущий. Как же Бытному в будущем стать? Как в прошлом начаться? То, что было – не есть; не есть и то, что в грядущем. Вот и погасло Рожденье и стала немыслима Гибель. Далее всё подобно себе, потому – не делимо: нет нигде ничего ни больше, ни меньше – слиянность не разлучима ничем. Всё единым исполнено Бытным, всё слиянно, что есть. Бытным к Бытному плотно приникнув. Так в пределах великих оков существует недвижно то, чему нет ни конца, ни начала: и Смерть, и Рожденье изгнаны, их отвела достоверная Истины сила. Так, само в себе и само по себе пребывает Бытное там, где оно неизменно лежит: неизбежность мощная держит его, сжав кругом в оковах предела, ибо тому, что Есть невместна незавершённость».

Так, Парменид учит о неизменности бытия, о том, что оно находится в постоянном покое и никогда не меняется. Оно не рождается и не гибнет, оно всегда тоже самое.

* * *

Зенон Элейский был приёмным сыном и единственным учеником Парменида. Он родился в той же Элеи и всю жизнь прожил в родном городе.

Его учения, его взгляды дошли до нас только в изложении более поздних мыслителей. Он является одним из участников диалога Платона «Парменид», упоминается Аристотелем в трактатах «Физика» и «Метафизика», о нём пишут комментаторы трудов Аристотеля, прежде всего Симпликий, а также другие интеллектуалы античности и средневековья, включая Плутарха и Диогена Лаэртского.

Как и в отношении других мыслителей «досократического» периода, сведения об этом философе крайне скудны и крайне противоречивы, однако в наше время известны некоторые истории, которые в определённой степени позволяют сложить некую картину его творческого пути.

Аргументы и философское мышление Зенона рисуют его образ, как непревзойдённого полемиста. В диалоге «Федр» Платон называет его «элейским Парменидом», прекрасно владеющим «искусством словопрения». Плутарх характеризует его в духе описания софистов: «Он умел искусно опровергать приводя через контраргументы к апории в рассуждении». В диалоге «Алкивиад I» на софистику Зенона недвусмысленно намекает и Платон, выставляя его философом, который брал высокую плату за свои уроки, а из всех философских школ того времени платное преподавание практиковали только Софисты.

Зенон был не просто оригинальным мыслителем, но и очень мужественным политиком. Когда к власти пришёл жестокий, беспринципный тиран по имени Неарх, он возглавил группу оппозиционеров, которые вознамерились свергнуть диктатора. Однако заговор был раскрыт, философ арестован и подвергнут жесточайшим пыткам в присутствии самого Неарха. На допросах от него требовали выдать сообщников, но он стойко прошёл все испытания и мужественно принял свою смерть, которая описана в двух версиях.

По одной из них, Зенон откусил свой язык и выплюнул его прямо в лицо тирана. По другой, он попросил Неарха подойти поближе, якобы для того, чтобы шёпотом сообщить ему имена своих друзей, но, дождавшись удобного момента Зенон схватил его зубами за ухо и не отпускал, пока стражники не закололи его.

Незаурядный человек, философ и мыслитель, который был отмечен почти всеми выдающимися учёными в истории науки. Аристотель описывает его, как автора особого способа дискуссии под названием «диалектика», истоки которого он почерпнул у своего учителя Парменида. Конечно, в последующем у Гегеля и Карла Маркса этот термин существенно преобразился, но на тот момент, будучи однокоренным слову «диалог», диалектика, с лёгкой руки Зенона, стала практиковаться в философских беседах и представляла собой особый метод аргументации под названием «доказательство от противного». Предполагая истинность суждения оппонента, Зенон сводил его к абсурду посредством устойчивой цепочки доводов и общепринятых истин.

Своей главной интеллектуальной задачей он считал защиту философских взглядов учителя, которого почитал безмерно.

Следуя своему методу дискуссии, он составил около 40 «апорий» — парадоксов и противоречивых суждений противников Парменида. Однако до нас дошли только девять из них в описании Аристотеля и некоторых других авторов.

Апория «против множественности».

Согласно Пармениду, в мире существует единое и неделимое бытие. Его оппоненты считали подобное суждение абсурдным, ведь совершенно очевидно, что существует множество элементов и все они делимы до бесконечности.

Зенон отвечает на это: «Всё сущее должно быть единым и неподвижным. Если сущее не будет единым и неделимым, но может делиться на множество, единого по сути вообще не будет, ибо если непрерывность можно делить, это будет означать, что её можно делить до бесконечности, а если ничто не будет по сути единым, невозможно и множество, поскольку множество составлено из многих единиц. Итак, сущее не может быть разделено на множество, следовательно есть только единое. Это доказательство может строиться и по-другому, а именно: если не будет сущего, которое неделимо и едино, не будет и множества, ибо множество состоит из многих единиц. А ведь каждая единица либо едина и неделима, либо сама делиться на множество. Но, если она едина и неделима, Вселенная составлена из неделимых величин, если же единицы сами подлежат делению, мы будем задавать тот же самый вопрос относительно каждой из подлежащих делению единиц и так до бесконечности. Таким образом, если существующие вещи множественны, Вселенная окажется образованной бесконечным числом бесконечностей. Но, поскольку этот вывод нелеп, сущее должно быть единым, а быть множественным ему невозможно, ведь тогда придётся каждую единицу делить бесконечное число раз, что нелепо».

Согласно Зенону, утверждение о множественности и делимости во Вселенной абсурдно, ибо в одном случае оно допускает делимость вещи до состояния «ничто», тогда нет самой вещи. А в другом случае, делимость уходит в бесконечность, при этом обратный процесс воссоздания вещи представляет собой бесконечное соединение бесконечностей, что также приводит к парадоксу суждения.

Особый интерес вызывают апории Зенона, в защиту философии Парменида о неподвижности мира — всё во Вселенной недвижимо, утверждение обратного приводит к абсурду.

Так, в апории «Дихотомия», мыслитель указывает, что каждый движущийся предмет, который должен преодолеть какое-то определённое расстояние, сначала должен пройти половину пути, а до этого — четверть пути и так до бесконечного уменьшения, ибо любой, даже самый маленький отрезок, можно разделить пополам. Поскольку при очередном новом делении всякий отрезок остаётся конечным, а число таких отрезков бесконечно, это расстояние невозможно пройти за конечное время. При этом длина пути и скорость движения предмета не имеют никакого значения.

В качестве наглядной иллюстрации Зенон используют пример с «Ахиллесом и черепахой».

Если, находясь на стартовой линии, черепах начнёт свой путь раньше Ахиллеса, то Ахиллес, несмотря на свою силу и скорость никогда не сможет её догнать, поскольку расстояние между ними должно делиться на бесконечное число отрезков, которые быстроногий Ахиллес должен постоянно преодолевать, чтобы догнать медлительную черепаху. Но мы понимаем, что это абсурд и можем опровергнуть эту апорию экспериментально, а значит бытие едино и неделимо.

В апории «Стрела», Зенон аргументирует позицию своего учителя относительно вечного покоя бытия, прибегая к примеру со стрелой.

Когда лучник выпускает стрелу, в каждый момент времени она будет занимать определённое место, равное самой себе, ибо в противном случае стрела была бы «нигде». А раз так, то она находится в состоянии покоя. «Летящий предмет всегда занимает пространство, равное своему объёму. Но то, что всегда занимает равное себе пространство, не движется. Следовательно оно покоится». Отсюда вывод: движение — это сумма состояний покоя, а это невозможно, ибо из «ничего» ничего не бывает.

С тех пор прошло почти 2500 лет. Учение Зенона нам представляется всё более и более наивным и смешным. Ещё Аристотель в своей «Физике», а затем Симпликий и другие античные философы отражали тезисы Зенона в своих работах, как паралогизмы — ошибочные суждения, основанные на искажённых интерпретациях. Современные учёные уже давно говорят, что все его апории легко решаются математически.

Но, что удивительно, в последние десятилетия, парадоксы Зенона вновь вызывают к себе повышенный интерес. В 1978 году американские физики открыли один из эффектов в квантовой механики именно на основе его апории о «Стреле», так и назвав это явление — квантовый эффект Зенона. Одно только это обстоятельство ярко свидетельствует о том, что он не так уж прост, а его воззрения не настолько наивны и примитивны, как это кажется на первый взгляд.

О философе Зеноне ходила одна легенда. Однажды он посетил Афины и собрал горожан, чтобы рассказать им свои апории. Одно из таких занятий посетил известный философ-киник Диаген Синопский, который всё время молчал и только прохаживался из стороны в сторону. Афиняне послушали мыслителя о неподвижности мира, посмотрели на Диагена и сказали: «Так вот же оно — движение», посмеялись над Зеноном и разошлись.

Александр Сергеевич Пушкин посвятил этой легенде короткое стихотворение.

Движенья нет, сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал и стал пред ним ходить

Сильнее бы не мог он возразить;

Хвалили все ответ замысловатый.

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

Сократ

О Сократе (469/470 — 399 г. до н.э.) написаны тысячи книг. Его имя у некоторых вызывает иронию, как нечто самое очевидное и почти простое, домашнее. Многие говорят о феномене Сократа, о «сократической мудрости». Его образ стал эталоном просвещения. Кто не знает выражение: «Мудр, как Сократ».

На самом деле, мы практически ничего не знаем об этом неординарном человеке, также, как мы нечего не знаем о его предшественниках, за небольшими исключениями.

Сократ ничего не писал. Он только говорил со своими учениками и его образ был отражён в «сократических сочинениях» у двух авторов ... у Платона и у Ксенофонта. В этих сочинениях приводятся воспоминания о философе, диалоги, которые он вёл со своими собеседниками, а также его апология. И Платон, и Ксенофонт были учениками Сократа, тем не менее мы находим у них совершенно непохожие описания образа учителя и это то, что называют «загадкой Сократа». Сведения об историческом Сократе минимальны. Благодаря художественному замыслу Платона, который воплощается в его диалогах с Сократом в главной роли, очень ярко изображён стиль беседы философа.

Однако свидетельства Платона и Ксенофонта имеют несколько существенных недостатков.

Ксенофонт не жил в Афинах последние годы жизни Сократа, не присутствовал на суде и не беседовал с ним, как остальные ученики, когда тот в течении месяца до казни находился в тюрьме. В это время он находился на военной службе, поэтому его записи о последних годах своего учителя он передаёт с чужих слов. Кроме того, Ксенофонт не был философом, поэтому, когда он передаёт воззрения Сократа, в них нет той яркости и глубины, которые есть у Платона.

Но, у Платона мы находим другую проблему. Сделав Сократа главным персонажем и главным ведущим во всех своих диалогах, Платон вкладывает в его мышление очень много от своей философии, и это проявляется уже, даже, в ранних беседах, которые называют «сократические». Продвигаясь от первых к более поздним диалогам, возникает ощущение, что от Сократа уже почти ничего не осталось. Например, диалог «Федон» весь описан в пифагорейских интонациях. Платон вкладывает в уста своего учителя пифагорейское учение о теле, как оковах души, о том, что душа бессмертна, а тело, это её темница, сближая, тем самым, воззрения Сократа с пифагореизмом, который был ему совершенно не свойственен. И эта пифагорейская стилизация Сократа не даёт нам истинного ключа к его учению.

За всё прошедшее время историкам философии так и не удалось «отчистить» учение Сократа от наслоений Платоновской философии, как и не смогли они установить аутентичность свидетельств Ксенофонта, который многое передаёт из вторых уст.

Поэтому тезис о том, что мы что-то знаем об этом мыслителе, не верен.

Мы о нём, почти, ничего не знаем.

Влияние Сократа на мировую философию, подобно Пифагору, скорее «подводное», скрытное. Из под какой-то незримой тени проступает сила его воздействия на формирование мышления Платона и последующих философов, таких, например, как «стоики» или «киники».

Остаётся ещё один свидетель — Аристотель. Он говорит о Сократе, но очень мало, однако к его свидетельствам прислушиваются с большим доверием. Аристотель провёл 20 лет в академии Платона и слышал от своего учителя и других «старейшин» устные рассказы о Сократе и поэтому, то что он говорит в своих сочинениях, это часть живого придания, неразбавленного чужими домыслами.

Аристотель указывает, что о Сократе мы знаем только две вещи: то, что он учил «определениям»; и то, что он учил «индукции», то есть продвижению от частных примеров к обобщению. Больше нам о мыслях философа ничего не известно.

Сократ учил своих учеников рассматривать конкретные факты, события или явления, обобщать их и давать им более универсальные определения. Например, рассматривая конкретные примеры мужественных поступков, переходить к вопросу о мужестве в целом, или рассматривая разные примеры прекрасного, спрашивать, а что же такое «красота»?! Типичная форма мышления, которую называют «сократовским вопрошанием». Это было настолько необычно для его современников, что они очень часто не понимали его, как это особенно ярко показано в диалоге «Евтифрон».

В диалоге «Пир», Ксенофонт показывает, как в шутливых интонациях беседы о «прекрасном», проявляется стиль мышления Сократа, когда он спрашивает о красоте своего собеседника, который выглядит привлекательным молодым человеком, в то время, как Сократ был далеко не красив и совсем не молод.

Пожилой мыслитель провокационно заявляет, что он намного прекраснее своего оппонента, на что юноша попросил придвинуть светильник к лицу Сократа, чтобы все воочию увидели его безобразное лицо, как бы призывая в свидетельство чувственные ощущения. В этом диалоге Сократ и задаёт тональность разговора в духе своего вопрошания. Он говорит, что есть прекрасные девы, но ведь «копьё» и «меч» тоже могут быть прекрасными. Так, «многозначность» он пытается свести к единоначалию.

Современники Сократа донесли до нас несколько описаний его физического образа, отмечая его потрясающее сходство с Селеном, воспитателем Диониса — одного из младших «олимпийцев». К зрелому возрасту он был невысок; у него были большие навыкате глаза; маленький, но широкий, приплюснутый нос и высокий лоб. Его речи завораживали, вызывая то головокружение, то слёзы, как это описано в диалоге «Пир», также, отмечается, что он всегда ходил босиком.

Почему же о Сократе говорят, как о некой загадке?!

Дело в том, что самые разные философы, учёные и богословы видели в нём «своего» Сократа. Христиане называли его первым «христианином» до христианской эпохи, приближая его смерть к смерти Христа, как невинную смерть праведника. Мусульманские учёные считали его первым исламским философом, которого особо отмечал в своих трудах великий богослов и толкователь Корана XIV века шейх Ибн аль-Каййим (ум.1350), придавая ему образ протоисламского мудреца.

Он писал:

«Его [Сократа] слова о возвращении к жизни после смерти, атрибутах Творца и начале творения, в общем, более близки к словам пророков, чем риторика других философов. Он ближе остальных людей в Греции подошёл к признанию правоты посланников Аллаха, за что и был убит собственным народом...».

Тень Сократа отражалась в столь разнообразных векторах познания, что его учение проходило через призму самых различных теологических и научных воззрений.

При этом современники обвиняли его в атеизме и, одно из обвинений, которое было ему предъявлено, так и звучало — отказ от «богов», а комедиограф Аристофан укорял философа, что вместо «богов» он учит о силе природы: воздуха и огня. Исламский учёный, богослов XI века Абуль Хамид аль-Газали считал учение Сократа крайне опасным, впрочем, как и всю «греческую» философию.

Ещё один взгляд на этого мыслителя, который нельзя обойти вниманием, это взгляд Фридриха Ницше, который сказал, что Сократ — это страшная маска Еврипида. Ницше считал Сократа страшным падением эллинского духа, и главный укор немецкого философа состоит в том, что тот поставил на первый план разум и рациональность, поэтому он называет Сократа первым «декадентом». Очень хорошо понятие «декадент» раскрыл поэт-символист XX века Константин Бальмонт в своей книге «Горные вершины», рисуя образ художника-декадента, он говорит о нём, как об утончённой натуре, которая гибнет от своей утончённости.

Ницше пишет о Сократе: «Всякий скован Сократовской любовью к знанию и заблуждению на счёт способности, таким образом, излечить вечную рану существования». То есть, по его оценке Сократ ввёл в заблуждение весь мир о том, что знание несёт исцеление от трагедии бытия.

В духе Ницше, советский профессор Алексей Лосев, автор книг об античных философах, так характеризует Сократа: «Всмотритесь в это мудрое, ухмыляющееся лицо, в эти торчащие, как бы навыкате глаза, смотревшие вполне по-бычачьи, в этот плоский, широкий, но вздёрнутый нос, в эти толстые губ, в этот огромный, нависший лоб со знаменитой классической шишкой, в эту плешь по всей голове... Да подлинно ли это человек? Это какая-то сплошная, комическая маска, это какая-то карикатура на человека и грека, это вырождение... Сократ — это, может быть самая волнующая, самая беспокойная проблема из всей истории античной философии».

Сократ — это многовековая загадка. И, если кто-то произносит фразу «сократическая мудрость», то стоит спросить, а что, собственно, он имеет ввиду?!

Отец — каменотёс, мать — акушерка. Хотя, вполне возможно, это выдумка Платона, поскольку Сократ упоминает о своих родителях лишь в некоторых из его диалогов.

Сам Сократ был человеком не бедным, судя по косвенным признакам, поскольку он состоял в тяжело-вооружённой пехоте, а в ней могли служить только те, кто имел достаточно средств, чтобы обеспечить себя соответствующим вооружением. В Афинах, в то время, все обязаны были служить в армии и армейской амуницией должны были обеспечивать себя сами. В городе не было налогов, но были некоторые виды обязательных платежей, например, на своё обмундирование, на снаряжение кораблей, ритуальных процессий и так далее.

Где-то в тридцатилетнем возрасте, Сократ начинает «говорить» с афинянами, а уже в престарелом возрасте три человека обвиняют его в очень серьёзных преступлениях: отрицание «богов», введение новых «богов» и развращение молодёжи.

Философ предстаёт перед судом — собранием 500, и Платон передаёт все три его речи, которые он произносит в свою защиту. Это то, что составило «Апологию Сократа».

В первых выступлениях Сократ приводит свою историю о том, что свидетель его невиновности, ни много ни мало, «бог, который в Дельфах» (Аполлон).

Философ поведал, что его друг Херефон отправился в Дельфы, чтобы спросить у оракула Аполлона — дельфийской «пророчицы» Пифии, кто самый мудрый из людей, на что получил ответ … «Это Сократ».

В этой части своего повествование Ксенофонт описывает недовольство слушателей, о том, как гул возмущения, по поводу того «святотатства», прокатился по рядам собрания.

Однако Сократ продолжает, что когда Херефон вернулся в Афины и рассказал ему о том, что рассказала «пророчица», он не поверил, потому что абсолютно не считал себя самым мудрым. И, тогда он пошёл к мудрецам, чтобы встретиться с ними и поговорить, проверив, тем самым, ответ Аполлона. Сократ беседует с ними и приходит к печальному для себя заключению, что те, кто считают себя мудрецами, таковыми не являются, но, самое главное, что эти, так называемые мудрецы, сами не осознают своего невежества. Тогда он отправился к ремесленникам и, после некоторых разговоров с ними он понял, что они мудры в своём ремесле, но они иллюзорно считают себя мудрецами и во всём остальном.

И вот после некоторых мытарств Сократ спросил себя — что же всё-таки лучше, быть мудрым их «немудреем», то есть быть тем, кто думает, что во всём разбирается, или принять совершенно очевидную истину … Я ничего не знаю.

Так философ заканчивает своё выступление, говоря о том, что с тех пор он ходит по улицам города, чтобы подтвердить слова Пифии, чтобы развенчать ложных мудрецов и, очень быстро, он понял, что хотел сказать Аполлон: «На самом деле, о мужи, мудрым оказывается «бог». И этим изречением он желает сказать, что человеческая мудрость стоит немного или вовсе ничего не стоит, и кажется, при этом он не имеет ввиду именно Сократа, а пользуется моим именем, как примером, как если бы он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто, подобно Сократу, знает, что ничего-то по правде не стоит его мудрость...».

Образ, который составил Ницше о том, что «Сократ — это маска» подтверждает сам Сократ. Он говорит, что Аполлон использовал его, как пример, как «маску». То есть самый мудрый из людей это тот, кто знает, что он не мудр и тот кто знает о своём «немудрие». Отсюда и проистекает сократовская формула: «Я знаю только то, что ничего не знаю. Но многие не знают и этого», хотя нигде в древних текстах у мыслителя нет такого высказывания. На самом деле, это тезисная проекция на его эпистемологическое учение, то есть учение о том, что такое Знание, как таковое, каковы истоки и границы познания человека.