Где звучит правда

Мара Б

Где звучит правда

Глава 1. ФОНОВЫЙ ШУМ

Последний раз смотрю на экран телефона и перевожу его в режим полета. До взлета остается десять минут.

За иллюминатором монотонно барабанит дождь. Будто сам город пытается удержать меня еще хоть ненадолго. Но нет. Я больше не останусь здесь.

От тяжелых мыслей меня отвлекает милая женщина, которая, судя по всему, окажется моей соседкой на ближайшие несколько часов. Мы обмениваемся вежливыми улыбками. Я надеваю наушники, включаю свой новый ремикс и позволяю музыке заглушить все, что осталось позади…

Сквозь сон чувствую легкое прикосновение к плечу.

— Мисс, прошу прощения... Вам рыбу или курицу?

Открываю глаза и несколько секунд пытаюсь понять, где нахожусь. Реальность медленно возвращается. Передо мной, слегка наклонившись, стоит стюардесса в идеально сидящем угольно-черном костюме. Ярко-красная помада на ее губах кажется единственным цветным пятном среди приглушенного света салона.

— Рыбу... и кофе, пожалуйста.

Получив контейнер, делаю первый глоток и тяжело выдыхаю. Кофе оказывается отвратительным, но сейчас он нужен мне больше воздуха.

— Тяжелый день? — раздается рядом спокойный женский голос. Моя соседка неспешно отрезает кусочек курицы и внимательно смотрит на меня, — Вы разговаривали во сне.

— Простите, надеюсь, я не слишком Вам мешала и не наговорила ничего лишнего, — из груди вырывается нервный смешок. — но, если честно... тяжелым был не только сегодняшний день, скорее последние десять лет.

Делаю еще один глоток и снова морщусь. Ну и гадость.

— Теперь Вы меня заинтриговали. Не каждый день услышишь подобное от такой юной девушки. Расскажете? — женщина слегка улыбается. Ее взгляд цепкий, внимательный. Она словно пытается прочитать меня, не упуская ни одной эмоции.

Я невольно рассматриваю ее в ответ. Она красива. Та красота, которая приходит не с молодостью, а с достоинством. Безупречная укладка, ухоженные руки, дорогие украшения. И легкий акцент, выдающий, что она явно не из России.

Не знаю почему, но мне вдруг хочется ей довериться. Возможно, потому что мы больше никогда не увидимся. А может, потому что я слишком давно ни с кем не говорила по-настоящему.

Перевожу взгляд в иллюминатор. За стеклом — густая ночь. На табло мигает: до прибытия еще несколько часов. Похоже, времени у нас достаточно.

— Хорошо, — тихо говорю я, — не знаю почему, но мне кажется, Вы сможете меня понять. Хотя, если честно, мнение незнакомого человека для меня уже давно ничего не значит.

Женщина тихо смеется и неожиданно накрывает мою руку своей.

— Дорогая... если времени хватит, я расскажу тебе свою историю. И тогда посмотрим, кто из нас кого сможет удивить.

Я глубоко вдыхаю, собираясь с мыслями для своего рассказа...

Несколько месяцев назад…

Бегу.

Изо всех сил бегу.

До закрытия посольства остается двадцать минут, и я должна успеть. Другого варианта просто не существует.

Полгода ушло на то, чтобы собрать документы. За это время я досрочно сдала школьные экзамены, работала где только могла и каждый день убеждала себя не сойти с ума.

Накопить нужную сумму оказалось сложнее, чем я думала. Мало кто хотел брать на работу школьницу. И никого не волновало, почему тебе так нужны эти деньги.

Я мыла подъезды, следила за аттракционами в парке, раздавала листовки в душном, пропахшем потом костюме.

Соглашалась буквально на все. Не потому, что мне нравилось, потому что у меня была цель. Ради чего?

Ради возможности однажды проснуться в тишине. Ради дома, в который хотелось бы возвращаться, а не запираться в своей комнате, надеясь пережить ещё один вечер. Ради людей, которым не придётся объяснять, достойна ли я их внимания. Мне нужно было совсем немного — возможность жить так, как я сама выберу. И если для этого требовалось уехать за тысячи километров, начать всё с нуля и рискнуть последними деньгами, значит, я была готова. Потому что оставаться там, где я сейчас, казалось страшнее, чем неизвестность впереди.

По счастливой случайности моим билетом в новую жизнь стал английский язык.

Удивительно, но спасибо маме.

Несмотря ни на что, именно она с самого детства заставляла меня учить английский. Тогда я ненавидела бесконечные карточки со словами, фильмы без перевода и толстые учебники. Но сейчас почти свободно говорю на английском. Хотя иногда всё же возникают трудности — особенно когда собеседники говорят слишком быстро или используют незнакомый сленг.

Изучение языка дало свои первые плоды три года назад. Я выиграла школьную олимпиаду. Потом — региональную. А через несколько недель узнала, что главный приз — четырехмесячная учеба по обмену в США.

До сих пор не понимаю, как тогда не расплакалась прямо в кабинете директора. Это казалось чудом. Самым настоящим.

Мама подписала все документы, даже не читая их. Думаю, ей было безразлично, куда я уеду. Главное — чтобы не мешала.

С оформлением визы и остальных документов помогла моя учительница английского. Она знала, в каких условиях я живу. Впрочем, об истории Надежды Романовой знала почти вся страна… Она однажды молча положила на стол конверт с готовыми документами, деньгами, и сказала:

— Когда-нибудь ты обязательно мне все вернешь, если захочешь. Но только не сейчас.

И я до сих пор помню этот момент. Потому что тогда впервые поняла, что помощь может быть искренней.

Но я не сразу решила поступать в заграничный университет по окончании школы. Долгое время Америка оставалась для меня чем-то вроде запасного выхода — местом, куда можно было уехать, если однажды хватит смелости и денег. После той четырёхмесячной поездки я ещё долго вспоминала, каково это — жить в доме, где никто не кричит за стеной, просыпаться по утрам без тревоги и не гадать, в каком настроении вернётся домой самый близкий человек.

Но мечтать было проще, чем действовать. У меня не было семьи, которая могла бы оплатить учёбу за границей, накоплений тоже не было. Поэтому я не спешила строить планы, которые могли рассыпаться от одного неверного шага. Сначала нужно было закончить школу, заработать хоть какие-то деньги и понять, как вообще устроено поступление в американские университеты.

Идея вернулась, когда стало совсем невыносимо, и я начала изучать варианты стипендий. Часами просматривала сайты университетов, сравнивала требования и стоимость обучения, закрывая вкладки одну за другой. Большинство вариантов отпадали почти сразу. Но потом я наткнулась на Университет Саффолка. История и литература подходили мне лучше всего: в школе эти предметы давались легче остальных, а для поступления по мимо школьных достижений, рекомендательных писем, нужно было написать эссе на тему «Может ли литература сохранить правду о прошлом лучше, чем исторические документы?». Это казалось задачей, с которой я могла справиться.

Я рассказала об этой идее своей учительнице английского. Она не стала отговаривать меня и не спросила, уверена ли я, что справлюсь. Вместо этого помогла разобраться с документами, подсказала, как подготовить заявку. Уже однажды, она помогла мне попасть в программу обмена и, похоже, не собиралась позволять мне отказаться от следующего шанса только потому, что я боялась потерпеть неудачу. Ее поддержку, я не забуду никогда.

Подавала документы почти без надежды. Мне казалось, что в лучшем случае я получу отказ, а в худшем — просто потрачу время, которого и без того не хватало. Поэтому, когда пришло письмо о зачислении с предложением стипендии, покрывающей семьдесят процентов стоимости обучения, я несколько минут не могла заставить себя открыть его повторно. Семьдесят процентов — не полная оплата, и оставшуюся сумму ещё предстояло найти. Но это было гораздо больше, чем я позволяла себе ожидать.

В тот вечер я долго сидела перед экраном ноутбука, перечитывая письмо. Впервые Америка перестала быть воспоминанием о нескольких спокойных месяцах и превратилась в реальную возможность. Мне всё ещё предстояло получить визу, решить вопрос с деньгами и оставить позади жизнь, к которой я привыкла, даже если никогда не хотела в ней оставаться.

И я решила попробовать. Не потому, что была уверена в успехе, а потому, что больше не хотела однажды оглянуться назад и понять, что даже не попыталась выбраться.

— Пожалуйста... Подождите! До закрытия еще пятнадцать минут!

Почти вваливаюсь в кабинет, пытаясь восстановить дыхание после сумасшедшего забега.

— Я успела...

В нос сразу ударяет запах крепкого кофе и старой бумаги. Бежевые стены местами исцарапаны. На полу темные полосы от каблуков. За длинным столом сидит пожилая женщина с идеально уложенным каре.

— Документы, — она протягивает руку, даже не посмотрев на меня.

Я быстро передаю папку.

— В журнале распишитесь.

Она начинает листать бумаги.

— Ранее заявку подавали?

— Да. После одобрения собрала все по списку. Я несколько раз все перепроверила, — голос все еще дрожит после бега.

Женщина поднимает на меня взгляд поверх очков. Такой, будто за день услышала эту фразу уже раз двадцать.

— Решение по визе придёт вам вместе с паспортом. Там и узнаете результат. На сегодня вы свободны.

— Спасибо... До свидания.

Выхожу в коридор и прислоняюсь спиной к холодной стене. Сердце все еще бешено колотится.

Закрываю глаза. Пожалуйста... Пусть получится.

Домой идти совсем не хочется. Там меня ждет все та же квартира. Все тот же запах алкоголя. Все та же женщина, которую я называю мамой.

Надежда Романова…

Когда-то ее называли одной из самых ярких актрис своего поколения. Главные роли, премьеры, красные дорожки, интервью, съемки даже в голливудском проекте.

Когда мама стала знаменитой, она словно перестала принадлежать самой себе. Её узнавали на улицах, приглашали на закрытые мероприятия, дарили дорогие подарки. Люди восхищались ею, журналисты ловили каждое слово, а поклонники писали письма, будто знали её лично. Поначалу это казалось исполнением мечты.

Постепенно ей стало мало просто быть хорошей актрисой. Ей хотелось внимания, признания, красивой жизни. Она привыкла к тому, что ей многое прощают, что двери открываются перед ней без усилий, а окружающие готовы подстраиваться под её желания. Работа отошла на второй план, зато вечеринки, алкоголь и сомнительные знакомства стали частью повседневности.

Когда родилась я, мама не смогла отказаться от прежней жизни. Она могла пропустить важное событие ради очередного мероприятия, забыть о данном обещании или оставить с чужими людьми, потому что у неё появились более интересные планы. Сначала она убеждала себя, что всё это временно, что она просто пользуется моментом, пока популярна. Но годы шли, и возвращаться к обычной жизни она уже не хотела.

А потом случился скандал с режиссёром. История о том, что она спала с влиятельным человеком ради ролей, разлетелась по прессе. Возможно, в слухах была лишь часть правды, но публика быстро вынесла свой приговор. Те, кто прежде восхищался ею до слёз, теперь с таким же удовольствием обсуждали её падение. Предложения исчезли, знакомые отвернулись, а имя, которое когда-то открывало любые двери, стало клеймом.

Но мама не умела жить без внимания. Она не знала, кем быть, если никто не смотрит на неё с восхищением. И когда слава исчезла, на её месте остались пустота, злость и осознание того, сколько всего она потеряла из-за одной ошибки.

Но самое печальное заключалось в том, что даже после потери карьеры она продолжала вести себя так, будто весь мир был ей что-то должен. Винила журналистов, режиссёров, бывших друзей, обстоятельства, дочь — кого угодно, только не себя.

Потом перестал звонить телефон. Потом исчезли приглашения на съемки. Остались лишь эпизодические роли в дешевых сериалах. Денег становилось все меньше.

Сначала продали машину. Потом украшения. Шубы. Платья.

Мы научились жить скромнее, и какое-то время этого хватало. Но спустя пять лет мама начала пить. Сначала бокал вечером. Потом бутылку. Затем уже не имело значения, какое сегодня число и который час.

Квартира навсегда пропахла дешевым алкоголем и кислым запахом безысходности. Работы больше не было. Иногда приходили небольшие выплаты за старые фильмы, но их едва хватало на коммунальные счета.

Других родственников у нас не было. Бежать было некуда, а денег на самостоятельную жизнь тем более. Я могла уйти из квартиры хоть сегодня — но уйти куда? В приют, на случайную работу без гарантий, в комнату, за которую пришлось бы отдавать всё заработанное? Мне нужен был не побег на несколько дней. Мне нужен был выход, после которого я не окажусь снова у той же двери.

Из-за мамы со мной постепенно перестали общаться даже те подруги, которые когда-то клялись, что всегда будут рядом. Сначала они просто реже отвечали на сообщения, потом начали придумывать отговорки, а однажды я поняла, что меня больше никуда не зовут. Наверное, никому не хотелось связываться с дочерью Надежды Романовой — слишком много слухов, неловких вопросов и чужого стыда. Позже я заметила, что и новые знакомства редко заходят дальше пары разговоров: стоило людям узнать, кто моя мать, как их интерес ко мне угасал. Со временем я перестала пытаться. У меня остались знакомые, с которыми можно было сходить погулять, выпить кофе или перекинуться парой сообщений, но не более. Я больше не ждала от них близости и не спешила открываться. Так было проще — не привязываться к людям, которые всё равно однажды решат, что со мной слишком сложно.

Но среди этой бесконечной гонки и всех проблем, я нашла свою отдушину. Музыка была единственным местом, где я могла свободно дышать.

Я писала ремиксы, сводила треки и ночами экспериментировала со звуком. Иногда один короткий фрагмент занимал у меня несколько дней: я могла бесконечно менять бас, вырезать лишний звук, возвращаться к началу и собирать всё заново. Музыка не спрашивала, почему я опять не сплю, и не требовала объяснять, что происходит дома.

Несколько раз мне удалось сыграть сет в небольшом клубе. На сцене я чувствовала себя почти неуязвимой: свет бил в глаза, бас проходил сквозь тело, а толпа двигалась в одном ритме. Некоторые ремиксы неожиданно набрали миллионы прослушиваний, их даже начали ставить на радио.

В музыке не существовало правильных чувств или неправильных слов. Не нужно было оправдываться, заслуживать чьё-то одобрение или угадывать, в каком настроении мама вернётся домой. Если мне было больно, я могла превратить эту боль в тяжёлый бас. Если я злилась — добавить резкий ритм. А если вдруг чувствовала себя счастливой, даже совсем недолго, мне хотелось создать что-то настолько лёгкое, чтобы при прослушивании у другого человека тоже появлялось ощущение свободы.

Потом были первые публикации, первые комментарии, первые тысячи прослушиваний. Я помню, как несколько раз обновляла страницу, не веря цифрам. Когда один из моих треков набрал миллионы прослушиваний, я сидела перед экраном и смеялась — тихо, чтобы никто за стеной не услышал.

Люди слушали музыку, которую создала я. Люди, которые не знали моего имени, моей фамилии и того, что происходило за закрытой дверью моей квартиры. Они просто чувствовали то, что я вложила в звук. И мне этого было достаточно.

На сцене, за пультом, в наушниках, я становилась VIXA. Там не существовало дочери Надежды Романовой, девочки из квартиры, пропахшей алкоголем, или Нины, которой приходилось считать каждую заработанную купюру. Там была только музыка, свет и сотни людей, двигающихся в одном ритме.

Но правда была в том, что VIXA никогда не выходила к людям настоящей. Я использовала парик, цветные линзы, макияж, который менял не только черты лица, но и выражение взгляда. На выступлениях я не позволяла снимать себя крупным планом, а в сети публиковала только короткие ролики, где свет и монтаж скрывали больше, чем показывали. Для слушателей VIXA была голосом, силуэтом за пультом и музыкой. Настоящую Нину Романову никто не должен был с ней связывать. Поначалу я скрывалась из-за маминой фамилии. Мне хватало одного представления о том, как быстро чужая история может превратиться в публичное развлечение. Но со временем анонимность стала чем-то большим: VIXA была единственным человеком, которым я могла быть без оглядки на то, чья я дочь.

Я слишком хорошо знала, чем может обернуться известность.

Спасибо маме, опять.

Выйдя из посольства, вечер встретил меня прохладным ветром. Он мягко касался лица, словно понемногу смывал тревогу, усталость и мысли, которые слишком долго не давали спокойно дышать. Я села на первую попавшуюся скамейку, достала телефон и, немного поколебавшись, открыла список контактов. Эвелин.

Несколько секунд смотрела на ее имя, прежде чем нажать кнопку вызова. Телефон гудит всего два раза.

— Нина? — в голосе Эвелин слышится легкое удивление. — Что-то случилось?

Невольно улыбаюсь.

— Нет... То есть... ничего плохого.

— Тогда почему у тебя такой голос?

Опускаю взгляд на носки кроссовок.

— Я только что подала документы.

Несколько секунд в трубке тишина.

— Ты сделала это.

Не вопрос. Утверждение. И почему-то именно эти три слова заставляют комок подступить к горлу.

— Сделала.

— Я горжусь тобой.

Прикрываю глаза. Странно, как сильно могут задеть слова, которых ты никогда не слышал от родной матери.

— Спасибо...

— Ты плачешь?

Быстро вытираю уголок глаза.

— Нет.

— Нина.

Она произносит мое имя спокойно, без давления. Я тихо смеюсь.

— Может... совсем немного.

Эвелин улыбается. Я почти вижу это по голосу.

— Значит, сегодня можно.

Молчание. Но не неловкое. Такое, в котором просто хорошо.

— Теперь остается ждать, — говорю я.

— Нет.

— Что?

— Теперь остается жить. Не откладывай жизнь до того дня, когда придет письмо.

Она уже собирается положить трубку, но вдруг добавляет:

— Нина...

— Да?

— Что бы ни было написано в конверте, ты уже молодец. Ты нашла в себе смелость попробовать. Университет тебя принял, с жильём мы всё решили. Теперь остаётся дождаться визы. Я надеюсь, что всё получится, но даже если придётся искать другой путь, это не отменит того, чего ты уже добилась.

Я долго смотрю перед собой.

— Спасибо, Эвелин.

— Береги себя, дорогая.

Моя милая Эвелин. Слезы еще больше собираются в уголках глаз, когда я вспоминаю время, когда мы были рядом. Эвелин и Генри. Как много эти люди значат для меня. Они моя приемная семья по обмену.

Когда я рассказала Эшфордам, что хочу поступить в университет в США, они были искренне счастливы. Я позвонила им по видеосвязи и сообщила эту новость.

И, не дав мне договорить, Эвелин сказала:

— Даже не думай искать квартиру. Наш дом всегда открыт для тебя. Тем более университет в нашем городе.

— Только ненадолго, — улыбнулась я. — Пока не найду работу и не смогу снять жилье.

Эвелин переглянулась с Генри и тихо покачала головой.

— Нина… — она мягко улыбнулась. — Иногда ты забываешь, что не обо всем в жизни нужно справляться одной.

От мамы я никогда не получала столько любви и поддержки, сколько от Эшфордов. В детстве она постоянно была на съемках. Ее жизнь состояла из бесконечных проектов, репетиций и поездок, а в моей были няни. Одна сменяла другую, и я даже не успевала к ним привыкнуть. Наверное, именно тогда я научилась не привязываться к людям слишком сильно. Все равно однажды они собирали вещи и уходили.

После возвращения из программы, Эвелин не исчезла из моей жизни. Это было удивительно приятно. Расстояние в тысячи километров ничего не изменило. Мы переписывались почти каждую неделю, созванивались, делились новостями. Она всегда спрашивала, как я себя чувствую, достаточно ли отдыхаю, не забываю ли нормально есть.

Однажды Эвелин предложила помочь деньгами.

— Нина, пожалуйста. Хотя бы на продукты.

Но я отказалась.

Не потому, что мне было легко. И не потому, что деньги были не нужны. Просто я не могла брать их деньги. Ее заботы было более чем достаточно.

И, наверное, именно поэтому те четыре месяца в доме Эшфордов до сих пор занимают особое место в моей памяти. Они не пытались заменить мне родителей и не обещали, что теперь все будет хорошо. Они просто впустили меня в свою жизнь — и впервые я почувствовала, что мне не нужно заслуживать право быть рядом.

Их единственный сын в тот год учился за границей. Дом опустел, и они решили принять участие в программе обмена. Наверное, хотели заполнить эту пустоту. И этим человеком стала я.

Когда я впервые увидела дом, я думала, что ошиблась адресом или сплю. Просторные комнаты, огромные окна, идеально подстриженный газон и ощущение, будто здесь все существует по каким-то своим правилам.

Помню свой первый вечер в их доме. Я неловко стояла в дверях столовой, не понимая, можно ли уже садиться за стол или мне стоит поесть отдельно в своей комнате. Эвелин заметила мое смущение, тепло улыбнулась и сказала:

— У нас есть одно правило. Мы всегда ужинаем вместе.

Она произнесла это так спокойно, будто речь шла о самой обычной вещи на свете. А для меня это оказалось чем-то совершенно новым.

— Садись, Нина. Еда не станет лучше от того, что мы будем на неё смотреть.

Эвелин бросила на него укоризненный взгляд, но уголки её губ дрогнули. Я невольно рассмеялась и села. В тот вечер Генри почти не расспрашивал меня о прошлом. Зато спросил, какие предметы мне нравятся, и всерьёз выслушал ответ. Он не был таким открытым, как Эвелин, но умел показать внимание без лишних слов.

Но мне пришлось вернуться. Туда, где меня никто не ждал. По крайней мере, тогда мне казалось, что именно там мое место.

Вынырнув из мыслей, я поднялась со скамейки и направилась домой. Стоило открыть дверь, как в нос ударил тяжелый запах алкоголя. Я поморщилась. Казалось, он навсегда въелся в стены этой квартиры. В квартире было тихо. Матери нигде не видно. Значит, спит в своей комнате.

Молча открываю окна настежь. В комнату тут же врывается свежий воздух, но я прекрасно знаю — через несколько часов запах вернется.

Беру большой пакет и начинаю собирать пустые бутылки. С кухни. Из гостиной. Движения настолько привычные, что я почти не задумываюсь о них. Это давно стало частью моего вечера.

Почти ритуалом.

Проветрить квартиру.

Выбросить бутылки.

Уйти в свою комнату и закрыться.

Всё шло своим чередом. Я работала, писала музыку, выносила мешки с пустыми бутылками и старалась не думать о том, что ждёт меня впереди.

Но ответ по документам должен был прийти со дня на день. И чем ближе становился этот момент, тем сильнее я нервничала. Я не один год шла к своей цели, когда она наконец оказалась на расстоянии вытянутой руки, мне было страшно даже представить, что всё может рухнуть в последний момент.

В один из дней я вернулась домой, открыла дверь и замерла на пороге. За столом сидела мама.

Перед ней лежал тот самый пакет. Долгожданный. Тот, который я ждала с таким нетерпением.

— Ничего не хочешь мне объяснить? — спросила она, не поднимая глаз. — Решила свалить тайком?

Я молчала, лихорадочно подбирая слова в голове. Главное — не спровоцировать её. На столе стоял недопитый бокал, а от мамы тянуло спиртным. Она уже говорила чуть громче обычного и растягивала слова — я слишком хорошо знала эти признаки. В таком состоянии она могла зацепиться за любую мелочь и превратить её в повод для скандала.

— Я решила поехать учиться, — наконец ответила я. — Я предупреждала тебя об этом ещё год назад. Ты сама тогда сказала: «Вали куда хочешь». Я не думала, что сейчас это станет проблемой.

— М-м-м… — протянула она.

Мама взяла пакет, вытащила паспорт и принялась медленно перелистывать страницы, словно искала в нём что-то интересное.

— Значит, решила оставить меня здесь одну? — Она подняла на меня мутный взгляд. — А может, я тебя никуда не отпущу?

Я сжала пальцы в кулаки.

— Ты не можешь мне запретить.

— Не могу? — Она усмехнулась. — Пока ты живёшь под моей крышей, ещё как могу.

— Нет, мама. Не можешь.

Она замолчала, словно не ожидала, что я отвечу так спокойно.

— Мне восемнадцать. Я сама решаю, где мне учиться и как строить свою жизнь.

— Красиво звучит, — ее громкий смех ударил по нервам. В следующую секунду она швырнула паспорт в сторону. Чёртова женщина.

А я ведь ещё даже не знала, одобрили ли мои документы. И теперь, вместо того чтобы спокойно дождаться ответа, должна была разбираться с очередным её срывом.