Чудотворцы

Mane Aura

Чудотворцы

Пролог, главы 1-4

Чудотворцы

Пролог. Наследие из пепла

Никто не знает, когда в лесу за нашим прудом появились эти исполинские статуи. Старик рассказывал нам с братом, что им более пятисот лет, но я не знаю, стоит ли ему верить. В конце концов, однажды он просто пропал.

До того рокового дня наша жизнь текла лениво и беззаботно. Мы с Тоби целыми днями бездельничали: лазали по вековым деревьям, обдирая колени, и ловили жирных, скользких лягушек в мутном домашнем пруду. Но каждый вечер, стоило солнцу коснуться верхушек деревьев и окрасить небо в багровые тона, отец звал нас домой. Он вытирал натруженные руки о фартук, доставал свой тяжелый, обтянутый потертой кожей дневник и начинал рассказ.

В тот последний вечер он говорил о чудесах и людях, которые их творят, — о чудотворцах. Отец утверждал, что знал одного из них лично. По его словам, это был настоящий великан ростом более двух метров, невероятно широкий в плечах, с бледными росчерками старых шрамов на груди — но без единой раны на спине. «Настоящий воин никогда не подставит врагу спину, Зейн», — строго повторял он, глядя мне прямо в глаза. Он рассказывал, что когда этот титан ударял своим огромным кулаком по земле, начиналось землетрясение, и враги в панике разбегались, бросая оружие.

Мы с братом обожали эти истории. Отец тоже расцветал, когда говорил о былом, его вечно усталые глаза зажигались молодым, лихим азартом. Но тот вечер был особенным. Когда пятилетний Тоби вдруг спросил, забавно склонив голову: «Отец, а эти статуи в лесу и чудотворцы как-то связаны между собой?», старик осекся на полуслове. На секунду он сделался очень странным, словно его обдало ледяным сквозняком, а лицо мертвенно побледнело. Он быстро, затравленно бросил взгляд на темное, неосвещенное окно, затем на нас и сухо, отрывисто ответил, что не может этого утверждать. Странно… А я-то рос с непоколебимой уверенностью, что отец знает вообще всё на свете.

Тот вечер стал последним, когда мы были настоящей семьей. Мама умерла от изнурительной болезни, когда родился Тоби, а мне было всего три года, так что отец заменял нам весь мир. И в тот день наш маленький мир рухнул. Мне тогда едва исполнилось восемь.

Уложив нас спать и поправив колючие шерстяные одеяла, отец ушел в свой кабинет. Ночь выдалась тяжелой, удушливой. Мне снился кошмар, будто из глубокой преисподней лезут жуткие костлявые монстры, пытаясь утащить меня во тьму, а я изо всех сил отбиваюсь, но пальцы не слушаются. Реальность, встретившая меня утром, оказалась куда страшнее любого сна.

Кабинет отца был перевернут вверх дном. Тяжелый дубовый стол сдвинут, любимое кресло расколото, старинные книги и свитки сброшены с полок вперемешку с разбитыми чернильницами — всё выглядело так, будто здесь шла отчаянная, яростная борьба или кто-то что-то лихорадочно искал, не щадя вещей. Самого отца нигде не было. Ни записки на прощание, ни зацепки, ни единого намека на то, что всё-таки произошло. Просто пустой, разгромленный дом, в котором сквозь разбитое стекло гулял ветер.

Осознание того, что мы теперь абсолютно одни, пришло не сразу, а лишь к вечеру, когда тени в пустых комнатах стали длинными, холодными и зловещими.

— Братик, я есть хочу… — тихо позвал Тоби, дергая меня за край рубахи. Его маленькие губы подрагивали от подступающих слез.

Оно и понятно. В последний раз мы ели почти сутки назад, как раз перед отцовским рассказом. Я сглотнул горький, подступивший к горлу ком и решил: надо брать всё в свои руки, я же старший. Порывшись на опустевшей, холодной кухне, я отыскал несколько яиц, кусок черствого серого хлеба и сморщенный обрубок бекона. Пожарить всё это казалось делом нехитрым — уж точно проще, чем поймать шуструю лягушку в пруду.

Ох, как же я ошибался. Огонь в глубоком очаге никак не хотел разгораться. Спички ломались одна за другой в моих дрожащих пальцах, сырые дрова лишь слабо чадили, выедая глаза едким дымом. Проклиная всё на свете и утирая злые слезы пополам с сажей, я уже готов был завыть от безысходности и страха, как вдруг мне в голову пришла мысль о тех самых чудотворцах из вечерней сказки. Вот бы они пришли прямо сейчас и спасли нас. Помогли бы разжечь этот чертов огонь, обняли бы, сказали, что всё будет хорошо…

Но это было настолько же невероятно, насколько летучей свинье попасться в рыбацкую сеть. Мы жили глухо, в милях от ближайшей деревни, чудотворцев я никогда в глаза не видел, да и верить в сказки из отцовских рассказов перестал лет в пять, когда понял, что магия не лечит смертельные болезни вроде той, что унесла маму. С какой стати им приходить к двум голодным сиротам? Зачем мы им?

Прошло полчаса, а может и целый час в бесплодных попытках развести огонь. Когда последняя спичка с тихим хрустом переломилась в моих пальцах, я от чистой, звенящей ярости и отчаяния просто стал бездумно и зло щелкать пальцами. Не помню, откуда у меня взялась эта привычка, но она всегда помогала мне успокоиться — будто каждый щелчок сбрасывал по капле лишнюю злость.

Как это произошло, я не понял, но через некоторое время после каждого щелчка дрова словно бы начинали дрожать. Может от злости на самого себя, а может от безнадеги, но я стал щелкать еще сильнее и вдруг из кончиков моих пальцев сорвались настоящие, живые крошечные искры, янтарные и злые. Щелканье — и пламя наконец с треском разгорелось, жадно облизывая поленья. Я замер на коленях перед очагом, забыв, как дышать, не веря собственным глазам, и тупо смотрел на свои ладони, которые всё еще покалывало, словно от сотен мелких иголок.

— Зейн, ты не знаешь, что это за символы? — вырвал меня из оцепенения тихий голос брата.

— Какие символы? — не понял я, судорожно пряча руки за спину и оборачиваясь.

— Ну вот эти, смотри, — Тоби сидел на полу, прижимая к коленям отцовский дневник и показывая на странные, угловатые, глубоко выбитые знаки на кожаной обложке.

У меня перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Дневник?

— Где ты его нашел?! — я напрочь забыл про шкворчащий на сковороде бекон и подлетел к брату.

— Он лежал у меня под подушкой… Наверное, отец спрятал его перед тем, как… уйти.

Странностей становилось слишком много, и они давили на плечи неподъемным грузом. Пропадает отец, кабинет разгромлен в щепки, а то, чем он дорожил больше всего на свете и никогда не выпускал из рук, оказывается припрятанным под головой его пятилетнего сына.

— Помню, отец показывал мне их, но я тогда не запомнил, — пробормотал Тоби, бережно проводя маленьким пальчиком по глубоким бороздам знаков. — Наверное, это совсем другой язык.

Он немного помолчал, как бы обдумывая свои мысли.

— Если это буквы, мы сможем их когда-нибудь прочитать? — глаза брата внезапно загорелись упрямым, совершенно недетским огнем, который даже испугал меня. — И, может быть, мы узнаем, куда делся наш отец?

— Возможно, — тихо ответил я, все еще баюкая покалывающие пальцы, внутри которых ворочалось чужое, пугающее тепло. — Но я никогда не понимал, как вообще можно читать эту абракадабру.

— А я хочу попробовать. И я попробую, Зейн. Чего бы мне это ни стоило.

Глава 1. Тропа сквозь джунгли и трудности перевода

Десять лет пролетели как один затяжной, тяжелый и изнурительный сон. Тот испуганный восьмилетний мальчишка, который не умел разжечь очаг и плакал над сырыми дровами, остался далеко в прошлом. Годы одиночества и борьбы за выживание выковали из меня совсем другого человека. Теперь я крепко стоял на ногах, умел читать следы и карты, обращаться с тяжелым охотничьим ножом и, что самое главное, практически научился контролировать своего внутреннего «демона». Почему практически? Потому-что иногда, в порывах злости или отчаяния я так же по привычке щелкал пальцами. Хорошо, что ничего не спалил еще. В моменты, когда мной одолевало отчаяние, злость или любая другая сильная эмоция, когда пальцы начинает нестерпимо покалывать, а вокруг ладоней беспричинно загораются янтарные искры — нужно просто сделать глубокий, размеренный вдох, сжать кулаки и взять себя в руки. Моя маленькая пугающая тайна росла вместе со мной, но главная загадка нашей жизни по-прежнему оставалась запертой за семью замками в старом отцовском дневнике.

Что же до Тобиаса, он совершил то, что я считал чистой воды безумием. Все эти десять лет он буквально бредил записями отца. Брат засыпал и просыпался с этой проклятой книгой, тратил каждую заработанную нами монету на редкие, полуистлевшие свитки и словари, которые нам удавалось с трудом выменять у бродячих торговцев. Он сутками сидел при свете огарка свечи, бледный, с темными кругами под глазами, исписывая сотни клочков бумаги. И в конце концов он взломал этот чертов шифр. Дневник отца наконец-то заговорил.

Записи не были дневником в обычном понимании — это был путевой журнал, хроника и карта одновременно. Они вели нас далеко на юг, в неизведанные, дикие земли, обещая ответы на вопросы, которые мучили нас половину жизни: кто такие чудотворцы, что за древние изваяния стоят у нашего старого дома и, самое главное, куда и зачем исчез наш отец.

Мы отправились в путь следуя заметкам на полях, чтобы найти ответы на эти вопросы, и возможно уже приблизились к разгадке.

— Мне кажется, или мы уже тут проходили? — я остановился, всматриваясь в знакомый изгиб ствола. — Это дерево я уже где‑то видел.

Тоби открыл рот, чтобы привычно отмахнуться, но вместо слов вырвался только сухой, надсадный кашель — влажный воздух будто цеплялся за горло. Он неловко привалился к дереву и на секунду прикрыл глаза, будто даже держать голову было тяжело. Наверное, хотел сказать своё вечное «все деревья одинаковые», но сил на эту привычную браваду уже не осталось.

— Ладно, стой, — сказал я, опуская мачете. — Вижу, тебе не до споров. Давай передохнём.

Тоби слабо кивнул, утёр пот рукавом и, уже чуть спокойнее, снова глянул на карту. Пальцы его дрожали, но голос прозвучал ровно:

— Мы почти пересекли пограничную зону. Ориентир должен быть за этой чащей.

Я огляделся. Мы стояли посреди раскалённого, удушливого леса, где воздух был густым, как сироп, и лип к коже. Огромные, неестественно раскидистые папоротники закрывали солнце, превращая день в вечные зеленоватые сумерки, а под ногами чавкала жирная, гнилая почва, источавшая запах прелых листьев и застоявшейся воды.

— Надеюсь, что так и есть, — буркнул я и с силой рубанул мачете по очередной толстой лиане, преграждавшей путь. — Потому что если мы проведём в этих проклятых джунглях ещё хотя бы час, нас сожрут если не дикие звери, то эти плотоядные мошки. У меня уже живого места на шее нет.

Договорить я не успел. Лезвие с хрустом рассекло жёсткие волокна очередной лианы, и та с глухим шлепком рухнула в грязь. Я уже занёс мачете для следующего удара, но вдруг заметил просвет впереди: сквозь плотную стену зелени пробивались тонкие лучи солнца. Ещё один резкий взмах — и перед нами открылась небольшая круглая поляна, залитая редким светом.

На ней, выстроившись идеальным полукругом, стояли они. Местные дикари.

Их появление было настолько беззвучным, словно они соткались из самого тумана. Тела туземцев были почти нагими, покрытыми сложными татуировками, а лица — разрисованы жуткой, засохшей белой глиной, напоминающей оскаленные человеческие черепа. В руках каждый из них сжимал длинное бамбуковое копье с острым, зловеще поблескивающим костяным наконечником. Нас разделяло всего шагов пятнадцать. Воздух мгновенно сгустился, став осязаемым от напряжения. Было слышно только, как где-то высоко в кронах испуганно закричала птица.

Один из аборигенов — судя по тяжелому ожерелью из крупных клыков на шее и вплетенным в волосы перьям, вожак племени — сделал медленный шаг вперед. Он хищно прищурился, оглядел наш потрепанный вид и издал грозный, гортанный и вопросительный рык, перемежающийся странными щелкающими звуками. Это явно был ультиматум.

— Тоби… — тихо, едва шевеля губами и не переводя взгляда с наконечника копья, направленного мне прямо в грудь, выдохнул я. Моя ладонь медленно, по миллиметру поползла к рукояти охотничьего ножа на поясе. — Твой выход, братец. Скажи им, что мы просто проходим мимо. Что мы не ищем неприятностей. Что мы пришли с миром и чистыми намерениями. Ты же хвастался, что выучил их наречие по заметкам отца на полях.

— Да-да, сейчас, я помню… Главное — соблюдать тональность, — Тоби заметно занервничал, его бледные пальцы судорожно вцепились в ремень сумки, а голос слегка дрогнул. Он сделал глубокий вдох, шагнул на полшага вперед, поднял открытые ладони вверх в универсальном знаке дружелюбия и громко, стараясь изо всех сил четко выговаривать резкие, непривычные для нашего горла звуки, произнес гортанную фразу: — *«Ка'аш торо ни' мату! На'ка ри бака зум!»*

Вожак дикарей резко замер. Его ноздри раздулись, а глаза округлились до размеров монет. На какую-то короткую, блаженную секунду мне показалось, что дипломатия Тоби сработала, и мы сможем избежать кровопролития. Я даже мысленно расслабил плечи. Но в следующее мгновение лицо вождя налилось бешеной, первобытной яростью, а белая краска на его щеках зловеще исказилась в гримасе гнева. Он закричал так яростно и оглушительно, что с ближних деревьев с шумом взлетела целая стая испуганных попугаев. Вожак резко взмахнул копьем, давая команду своему отряду.

— Тоби, что ты наговорил?! — я рванул его к себе, закрывая плечом, когда воздух снова взорвался свистом летящих копий.

— Прости… — Тоби уже не кричал, а шептал, будто голос пропал от страха. — Я хотел сказать, что мы не враги. Я сверялся с пометками. Я старался говорить громко и чётко… чтобы они точно поняли.

— И что вышло? — рявкнул я, отбивая копьё и тут же уходя перекатом.

Он не ответил сразу. Только судорожно сглотнул, а потом выдавил:

— Слово… оно оказалось другим. Не тем. И я произнёс его. Очень отчётливо. Специально.

— Какое слово? — я не просил подробностей, я хотел понять, насколько всё плохо.

— Про жабу, — выдохнул Тоби. — Про болотную жабу. Оно случайно совпало по звучанию. И… оно оскорбительно. Для вождя.

— Гениально! — в ярости выкрикнул я, чувствуя, как очередное копьё чиркнуло меня по плечу, с треском разорвав прочную ткань походной куртки и оставив жгучую царапину. — Просто лучший дипломат поколения! Ты старательно и очень громко назвал их вождя болотной жабой?!

Из густых кустов вокруг поляны с диким, торжествующим улюлюканьем и криками высыпало еще с десяток разрисованных воинов. Ситуация стала абсолютно катастрофической. Против целого отряда туземцев с моим мачете и ножом делать было нечего, а применять свою нестабильную магию в этих зарослях означало сжечь нас самих заживо.

— Бежим! — скомандовал я, резко разворачиваясь на пятках.

И мы, не разбирая дороги, бросились назад в густую, непролазную чащу. Мы неслись напролом через колючие кусты, спотыкались о скользкие корни, ломали ветки и тяжело, со свистом дышали, молясь лишь об одном: чтобы у этих разъяренных парней закончились дротики и терпение раньше, чем у нас — последние силы.

Глава 2. Гостиница, поджог и кулинарное наказание

Бешеная погоня закончилась так же внезапно, как и началась. Дикари оказались на удивление суеверными или просто ленивыми созданиями: они с криками преследовали нас до тех пор, пока мы не пересекли какую-то невидимую, ведомую только им границу их охотничьих угодий. Стоило нам выбежать на старую, заброшенную мощеную дорогу, как улюлюканье позади стихло.

Еле переводя дух, насквозь промокшие от пота, исцарапанные колючками и с ног до головы засыпанные сухими листьями и грязью, мы к позднему вечеру добрались до ближайшего пограничного городка. Это было серое, унылое местечко, живущее за счет проезжих купцов и охотников. Недолго думая, мы буквально ввалились в полутемный, шумный зал местной гостиницы с вывеской «Хмельной кабан» и с облегчением рухнули за самый дальний, уединенный столик в углу. Нам нужно было срочно перевести дыхание, обработать царапины и, наконец, понять, где наш план дал трещину.

— Ну и ну, Тоби, — я со стоном откинулся на жесткую деревянную спинку стула, стянул с себя потрепанную куртку с разорванным рукавом и швырнул её на соседнее сиденье. Всё тело ныло после безумного спринта по болотам. — «Плешивые болотные жабы»? Серьезно? Нас чуть не пустили на сувениры и не поджарили на костре из-за твоих выдающихся успехов в языкознании. Я до сих пор чувствую, как у меня пятки горят.

— Да ладно тебе, я же извинился! Кто же знал, что у них один и тот же звук в зависимости от щелчка означает и «свет», и «жабу»? — Тоби виновато и устало шмыгнул носом, но тут же, словно забыв об опасности, торопливо вытащил из сумки пожелтевшие страницы дневника отца и разложил их на грубом, залитом элем столе. — И вообще, дело не только в моем произношении. Посмотри внимательно на карту. Мы сверяли наши координаты по изгибам старого русла реки, верно? Но за те десять лет, что прошли с исчезновения отца, русло реки в этих краях могло полностью измениться из-за весенних паводков! Кажется, мы вышли вообще не туда. Мы уклонились на три мили восточнее, прямо в пасть к этому племени.

Я раздраженно и тяжело выдохнул, потирая виски. Мысли путались от усталости, голода и разочарования, а пальцы рук до сих пор мелко, противно дрожали от остатков адреналина. По старой, укоренившейся привычке, которая осталась у меня с самого детства и всегда помогала сосредоточиться, я поднял правую руку над столом и начал бездумно, мерно щелкать пальцами, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Огонь внутри меня, раззадоренный погоней, отозвался мгновенно. С каждым сухим, тихим «клик» из кончиков моих пальцев с едва слышным шипением вырывалась крошечная, яркая янтарная искра. Она на мгновение освещала глубокие трещины в дереве стола и гасла, оставляя легкий запах паленой шерсти. Щелчок — искра. Щелчок — искра. Это действовало гипнотически.

— Ого… А как ты это делаешь? У тебя что, спички в коже спрятаны? — раздался совсем рядом тоненький, удивленный и очень любопытный голосок.

Я резко вздрогнул, прерывая щелчок, и судорожно опустил руку под стол. Возле нашего стула, забавно склонив голову набок и держа в руках тряпку для вытирания столов, стояла маленькая девочка лет шести в залатанном, но чистом платьице. Её огромные карие глаза с нескрываемым детским восторгом смотрели на мои ладони. Судя по всему, это была младшая дочка хозяйки или трактирщика, которая незаметно крутилась возле гостей весь вечер.

— Эм… это… это просто фокус, малявка. Ловкость рук и никакого мошенничества, — попытался как можно небрежнее отмахнуться я, чувствуя, как Тоби под столом больно и предупреждающе пнул меня мыском сапога по голени. Брат был прав: демонстрировать силу, пусть даже в виде невинных искр, в случайных приграничных кабаках было верхом глупости. Слухи о чудотворцах здесь ходили нехорошие, и привлекать к себе лишнее внимание нам было никак нельзя.

Но девочка не уходила. Она завороженно, с открытым ртом продолжала стоять на месте, преданно ожидая нового «фокуса» и новой искорки. Я уже открыл рот, чтобы ласково отправить её к матери, как вдруг из глубокого коридора, ведущего на кухню, донеслись быстрые, легкие и уверенные шаги.

— Мина, вот ты где! Ну-ка марш на кухню, мама тебя обыскалась. Что ты здесь к гостям пристаешь? — в общий зал гостиницы быстрой походкой вошла девушка.

Я машинально повернул голову на голос и… замер. Мой язык словно прирос к гортани, а легкие напрочь позабыли, как нужно вдыхать воздух.

Ей было на вид шестнадцать, может, чуть больше. У неё были невероятные, глубокие и сияющие глаза, в которых отражались огни кабака, и целая копна густых, непослушных темно-каштановых волос, в которых запутался мягкий, теплый свет трактирных свечей. Она двигалась с такой естественной, легкой и гордой грацией, что весь этот грязный, прокуренный, шумный зал гостиницы с его пьяными криками, запахами прокислого эля, дешевого табака и жареного жирного мяса мгновенно поблек и растворился. Для меня в эту секунду не существовало больше ничего вокруг. Осталась только она одна.

Она была столь ослепительно прекрасна, что я совершенно потерял контроль над собой и… случайно поджег её сапог.

Да-да, именно так. Мой мозг в эту секунду полностью и окончательно отключился, превратившись в бесполезную кашу, а вот пальцы правой руки, которые я так и не догадался убрать в карман, от неожиданности и сильнейшего внутреннего волнения выдали вместо скромной, невинной искорки приличный такой, злой и мощный сполох живого огня. Сноп горящих, шипящих янтарных брызг сорвался с моих пальцев, пролетел под столом и точнехонько приземлился на носок её новенького, щегольского кожаного сапожка. Сапог этот, судя по всему, был совсем недавно и весьма обильно смазан дегтем и жиром для защиты от дорожной сырости. Состав этот оказался на редкость горючим. Кожа вспыхнула весело, ярко и мгновенно.

— Ой! — испуганно пискнула маленькая Мина, отскакивая назад.

— Горишь! То есть… девушка, вы горите! — панически заорал Тоби.

Брат сорвался со своего места, опрокидывая деревянный стул, схватил со стола большую глиняную кружку с недопитым холодным элем и со всей силы выплеснул жидкость прямо на ноги ошеломленной незнакомки.

Раздалось громкое, обиженное шипение, во все стороны полетели брызги пены, и из-под ног девушки повалил густой, вонючий серый дым. Незнакомка испуганно и резко отшатнулась, едва не упав. Она опустила взгляд вниз, с немым шоком рассматривая свой некогда красивый, а теперь безнадежно испорченный, мокрый и покрытый жирной черной копотью сапог, из которого всё еще струился дымок. Затем её взгляд медленно пополз вверх — сначала на перепуганного Тоби с пустой кружкой в руке, а затем на меня. Я всё еще сидел с протянутой рукой, от которой пахло озоном и паленым дегтем. На её хорошеньком, утонченном личике первоначальный испуг со скоростью молнии сменился искренним, леденящим душу возмущением и праведным гневом. Она так грозно свела брови к переносице, что мне захотелось провалиться сквозь землю прямо в ту преисподнюю из моих детских кошмаров.

Вот так вот. Впервые в жизни я, кажется, по-настоящему влюбился и умудрился испортить абсолютно всё в первую же секунду, даже не успев узнать имени своей возлюбленной.

— Ах вы, поджигатели недоделанные! Бродяги косорукие! — через мгновение взревел из-за барной стойки огромный, как шкаф, широкоплечий и усатый хозяин таверны, который, как выяснилось на наше несчастье, был отцом маленькой Мины и этой прекрасной девушки, которую звали Элисса.

Трактирщик тяжелыми шагами вышагнул из-за стойки, на ходу вытирая руки полотенцем, и встал перед нашим столом, нависая как скала.

— Чуть девке ноги не спалили! Чуть мой трактир, кормилец мой, по ветру не пустили! — гремел он на весь зал, привлекая внимание остальных посетителей, которые начали оборачиваться и весело ухмыляться.

Все мои путаные, лепетные попытки объяснить, что это был «чистой воды несчастный случай с бракованными спичками», с треском разбились о холодный, проницательный взгляд Элиссы. Она стояла чуть позади отца, скрестив руки на груди и мерно постукивая уцелевшим сапогом по полу. В её глазах, помимо вполне понятной злости, теперь отчетливо читалось что-то еще. Острая, опасная проницательность. Она ведь стояла лицом ко мне. Она видела, что в моих ладонях не было никаких спичек, кремней или кресал. Она видела, как огонь сорвался прямо с моей кожи.

В итоге, платить за дорогую испорченную обувь, а уж тем более за «моральный ущерб и порчу имущества» двум нищим бродягам было абсолютно нечем. Даже за комнату заплатить мы не могли. Трактирщик, сурово оглядев наши пустые карманы, вынес окончательный и не подлежащий обжалованию вердикт: три дня бесплатной, тяжелой отработки в таверне.

А чтобы мы не вздумали сбежать в первую же ночь, трактирщик распорядился: раз денег у нас нет, то и на комнаты рассчитывать нечего. Ночевать нам предстояло в старом сарае за кухней, где пахло прелой соломой, мокрым сеном и крысиным помётом. Вышибалы, эти двое угрюмых громил, что маячили у дверей, теперь стали нашими ночными сторожами. Один из них, с кривым шрамом через всё лицо, нарочно хлопнул тяжёлой щеколдой прямо над моим ухом, будто хотел убедиться, что мы как следует поняли своё место.

Так начался наш личный, изнурительный бытовой ад. Намного проще, как оказалось, было с криками убегать через колючие заросли от разъяренных туземцев, чем заниматься делом, к которому у нас обоих не было ни малейшего таланта. У нас откровенно, с треском ничего не получалось.

Тобиаса, с его тонкими книжными пальцами, определили в помощники официанта в общий зал. Мой бедный, тихий брат, привыкший к абсолютному покою, уединению и чтению старых фолиантов, полностью и окончательно потерялся среди этой грохочущей, полупьяной, пахнущей потом и перегаром толпы наемников, лесорубов и торговцев скотом.