Эпоха многоточий

Получается: исследователь в случае с феноменом Халилова – отец просветителя. Название книги – «Эпоха многоточий» – обретает смысловые грани, которые можно описать следующим образом: перед нами интерпретация поэтической версии Ломоносова «открылась бездна, звёзд полна; звездам числа нет, бездне – дна». Халилов сам становится точкой в безмерном культурном космосе – точкой, вмещающей в себя всё, самоё вещество культуры.

Да, всё течёт, всё меняется, однако неизменность точек тоже никто не отменял… Всё сложно.

Стихотворение Ломоносова называется «Вечернее размышление о Божием величестве». А вот стихотворение Халилова «Ночные мысли». Лично я воспринимаю это стихотворение в связке с предыдущим («Апрель 2020 года»), и всё сказанное о первом в полной мере относится ко второму. При этом первое углубляет второе, а второе – первое. Феномен многоточий, однако…

С возрастом всё больше тайных знаков,Всё плотней, но говорливей тьма.Этой речи смысл неодинаковИ во многом странен для ума.Как проверить полноту подстрочий,Хаоса не зная языка?Как осмыслить озаренья ночи,Если в миг спрессованы века?Ясных требует ответов полночь,Там, где явь перетекает в миф,И нельзя надеяться на помощь —Ибо слитны камень и Сизиф.Ни костей привычного, ни шерсти,Вместо склепа мифов – кенотаф:И не знаешь, в лоне мглы разверстойКто зачат: Давид иль Голиаф.Старых упразднив богов, отнынеВ вещное сгустить не можем мрак:Письмена в безжизненной пустыне —Ни один не расшифрован знак.Не желая выползти из кожи,Сшитой из цветных обрезков лжи,И дыханья бездн страшась до дрожи,Мы в инстинктов сжаты рубежи.Счастье, если сам послужишь мерой,Оживляя духом пустоту,И лучом, в бесформенности серой,Обозначишь стёжку в высоту.Дышат времена забвенья стужей,И не греют мёртвые слова,А просвет в сокрытое всё ужеИ всё гуще ночи кружева…

Чтобы понять, расшифровать глубину этого стихотворения Мамеда Халилова, тоже нужна изрядная «полнота подстрочий». Здесь метафоры глубоки и оригинальны. «Говорливая тьма», «подстрочия к языку хаоса», «озаренья ночи», «кожа из цветных обрезков лжи», «дыханья бездн», «рубежи инстинктов», «слитность камня и Сизифа» и т. д. Некоторые строки, даже целые фрагменты «точки-глыбы», просто требуют восстановления первородного смысла (точки отсчёта), чтобы затем уже приступать к собственному толкованию.

Так, миф о Сизифе заключает в себе многослойную метафору жизни человека. Главное здесь – обречённость Сизифа на роковую беспросветную судьбу и, вследствие этого, на бессмысленный тяжкий труд. «Слитность камня и Сизифа», неотделимость человека от судьбы, уходящей истоками своими во «власть говорливой тьмы», – вот что пока определяет особенности нашей «эпохи многоточий». Мы самоуверенно пытаемся управлять культурными смыслами, но сами смыслы эти давно рассеяны нами же самими: «Вместо склепа мифов – кенотаф» («пустая могила», памятник на том месте, где нет останков покойного). «Ни костей привычного, ни шерсти» – это отсылка к шумерской мифологии, где части животных воспринимались как строительные элементы Вселенной.

Мифы развенчаны, допустим, это неизбежно; а что появилось вместо мифов? Хорошо, если зачат Давид (это уже библейский персонаж, олицетворяющий начало добра, если просто – перспективы победы света над тьмой); а если – Голиаф, пугающая противоположность Давида?

Что, если мы выбрали своим слабым разумом всесилие зла?

Отсюда многозначная концовка – предостережение мудреца-просветителя:

Дышат времена забвенья стужей,И не греют мёртвые слова,А просвет в сокрытое всё ужеИ всё гуще ночи кружева…

В этих двух стихотворениях Халилов дал свои «подстрочия к языку хаоса», совмещённые с «подстрочиями к языку культуры», прошёлся по граням, скрепляющим мифы и культуру. Вопросов здесь больше, чем ответов. Всё зыбко, неоднозначно. Многоточечно. Но это то, чем мы живём, тот воздух культуры, которым мы дышим. Поэт не даёт готовых решений – он заставляет нас думать, обозначая масштаб культурных проблем.

Честно говоря, это предел поэтического отношения к миру и человеку.

Возможно, то, что я сейчас сказал, сложно; может быть, для статьи, рассчитанной на довольно массовую аудиторию, можно было обойтись и без «тотальной диалектики». Меня, по моему глубокому убеждению, оправдывает только одно: без указанной «высшей концептуальной точки» масштаб поэтического творчества Халилова был бы непоправимо искажён, прямо говоря, упрощён и, вследствие этого, принижен.

Указанные лейтмотивы поддержаны во многих известных стихотворениях, составляющих один из поэтических разделов книги «Эпоха многоточий» («Глас вопиющего…», «Подранки эпохи», «Век лукавый» и др.). Стихи пристрастно отобраны автором, поэтому можно без риска ошибиться упомянуть их все.

Меняет век и русла рек, и флаг на крыше,И не всесилен человек, чтоб всё сберечь,А всё ж есть вещи быта и еды превыше:Мечта, любовь, свобода и родная речь.«Эпоха человека стадного»

Но есть и иные разделы, где «мечта и любовь» становятся не декларацией, а иной гранью жизни «просветителя» – нашего условного лирического героя. Приведём полностью стихотворение «Курортный роман».

Приникнув к моему плечу щекою,«Поговори со мной», – ты шепчешь жаркоВ притихшем к вечеру безлюдном парке,Где воздух густ от запаха левкои.В глазах твоих я вижу грусть немую —Начало одиночества ночного,Но нужное сказать не смея слово,Я молча руку смуглую целую.Что значат разговоры? Рябь на море.И что они изменят в грубом мире?Томит другое – значимей и шире —Над морем полыхающие зори.Сошлись случайно – разойдёмся вскоре,Но всю тебя я заберу с собою,Пронизанную запахом левкои,Чтоб помнить это золотое море…

Казалось бы, не очень похоже на образ сурового и аскетичного просветителя-дервиша. Но мы обратим внимание вот на что. Жизнь состоит из множества точек, складывающихся в многоточие. «Просветитель» (наш условный герой) и в лирической точке – в одном мгновении (он и она) – успевает различать вечное («золотое море»). «В каждом миге – тайна» – так будет сказано в другом стихотворении («Чудо жизни»).

Даже в любовной лирике Халилова «сумма идей» обогащает чувство, делая его умным, содержательным. Кстати сказать, это тоже одна из пушкинских традиций.

* * *

Если попытаться дать характеристику «фирменного» поэтического стиля Мамеда Халилова, то он, на мой взгляд, должен включать следующие позиции.

Перед нами своеобразный сплав поэтики «золотого века русской поэзии», поэтического суфизма (в широком смысле – восточной рассудительности, склонности к рефлексии), восточной (дагестанской, прежде всего) образности и символики, а также, как ни парадоксально, кантианской рациональности с нотками «просветительской», афористичной античности, что ли.

В общем и целом такой культурно-художественный «сплав», чтобы не сказать нарратив, смотрится сегодня вызовом одномерным, хотя и «блестящим», «завиткам вокруг пустоты», свойственным ревностным последователям «серебряного века русской поэзии».

Открытой полемики М. Халилова (и, шире, дагестанской поэтической школы, представленной в книге именами Расула Гамзатова и Магомеда Ахмедова) с обожателями «стиля ради стиля» в книге «Эпоха многоточий» не наблюдается (да и зачем?); однако культурного противостояния мультикомпонентного «сплава» с «серебром высшей пробы» нельзя не замечать.

Что ж, посмотрим, – «а там увидим, что прочней…» (Ф. И. Тютчев, представитель «золотого века русской поэзии»).

Время покажет.

Божественный пуантилизм: вместо заключения

Позволю себе процитировать отрывок из своего стихотворения «Божественный пуантилизм».

Мир отточен точками. В чёткой точке – бездна.В чудной бездне – точечки, и не видно дна…Что мне делать, бедному, в городке уездном?Жизнь – струёй проточной к судьбе приточена.<…>А дойду до точки – не спасут и дочки.Точка – значит точка. Заточат в неё.Если честно, хочется оттиснуть многоточие…Но точки – дело Бога, вовсе не моё.

А теперь вчитаемся в поэтическую миниатюру Мамеда Халилова, которую я цитирую по статье Дмитрия Ермакова «Гвоздь Господень (о творчестве Мамеда Халилова)», также размещённой в книге «Эпоха многоточий».

Гвоздь.

Человек не может удержаться на небе – сила тяжести навсегда пригвоздила его к матери-земле. Но он может вобрать небо и удержать его в себе. Ибо он – Господень гвоздь, сшивающий воедино небесное с земным и придающий смысл как небесному, так и земному…

Точка как бездна, многоточие как совокупность бездн…

Не знаю, согласится ли со мной Мамед Гаджихалилович или «поправит» меня, но мне кажется, что метафора «божественный пуантилизм» если не вмещает в себя метафору «эпоха многоточий», то обогащает её. Многоточия – это такое «точечное» устройство мира, при котором капля вмещает в себя океан, мгновение – вечность, уникальное – универсальное. Разве не об этом на разные лады твердит просветитель – герой прозы и стихов Халилова?

Но не Мамед Халилов «взял и придумал» такое устройство мира – пуантилизм. Он его увидел, разглядел в информационном хаосе – и сделал тем самым поэтическое открытие. «Эпоха многоточий» – это не что иное, как поэтическое открытие, заточенное в одну метафору. Мир многоточен – многозначен. Точки, как в калейдоскопе, меняются (но не исчезают при этом). Мир обретает иные конфигурации. Всё течёт, всё меняется…

Это значит: какое-то одно, даже самое «подлое» состояние мира не может быть его окончательной константой.

Всё изменится, но – не само по себе, по мановению волшебной палочки; всё изменится, когда (и если) просвещение станет реальной культурной силой.

И последнее. В упомянутой уже статье Д. Ермакова уважаемый писатель, выступающий в роли критика, утверждает: «Безусловно, Мамед Халилов работает в традиции писателей-почвенников <…>».

Не стану спорить, просто позволю себе не согласиться с таким тезисом. Мамед Халилов «работает» в другой традиции – в традиции просветительства, которая – тут я полностью согласен – тесно связана с «традиционной нравственностью», в том числе православной.

Традиция просветительства, возможно, более универсальна по отношению к традиции писателей-почвенников; последние, на мой взгляд, выступают частным случаем проявления традиции просветительства.

Всем мира.

А. Н. Андреев,

доктор филологических наук,

профессор, член СПР

Стихотворения

Часть 1

Эпоха многоточий

Я пел закаты и восходы,И песни были как мольба,Но сердце жаждало свободы —И я изжил в себе раба.И вызов бросил я сословью,Не захотев идти вослед.Я ненависть развёл с любовьюИ с тьмою разграничил свет.Я знал – свобода достижимаДля тех, кто не играет роль,И выбрал долю пилигрима:И пыль дорожную, и соль;И сам на дервиша похожий,Всю жизнь я шёл на свет звезды,Не чувствуя дублёной кожейНи терний острых, ни узды.Но жизнь расставила все точкиИ кляксы соскребла с листа,И обнажённей стали строчки,И стали сдержанней уста.Сегодня, вглядываясь в годы,Читаю в сполохах зарниц,Что абсолютной нет свободы,Как нет и рабства без границ.Пришла эпоха многоточий —Она безвременья страшней:Ни света дня, ни мрака ночи —Игра неоновых огней…Так отчего ж томят закаты,Откуда этот долгий стон?Ужель своим стихом крылатымЯ захлебнуться обречён?..

Выбор

Мне говорят: «Живи, как все,К насущному поближе будь;Зачем всё тащишь на весы,Тоскою раздирая грудь?»Но в чёрном так ли всё черноИ в белом так ли всё бело —В земле ли умерло зерно,Росток ли снегом замело?Начала нет, и нет конца,И парадоксы ни к чему:Первичность куры иль яйцаКак аргумент я не приму.В боренье чувства и умаРазверзлась бездна предо мной,Где нераздельны свет и тьма,Сойдясь в безмерности двойной.Не рассудить людским умом,Не развести по полюсам,Когда одно живёт в другомИ при разделе гибнешь сам.И знать о том нам не дано,Что нас погубит – мрак иль свет.Идти на грани суждено,Ища прижизненный ответ.

Эпоха человека стадного

Слоится серый сумрак в доме и снаружи —Я мёрзну в саване задёрнутых гардин,И только мысль мерцает во вселенской стуже:«Смирись, иначе ты останешься один».Я, может, с веком и смирился б поневоле,Не замечая привкуса стальной узды.И ртом разорванным хрипел бы я от сладкой боли,Когда б седок не заслонял мне свет звезды.Но лучше пристрелите здесь, на переправе,Где отзвуком мечты полна ещё земляИ где, ещё живые, мёдом пахнут травы,Струятся на ветру султаны ковыля.Меняет век и русла рек, и флаг на крыше,И не всесилен человек, чтоб всё сберечь,А всё ж есть вещи быта и еды превыше:Мечта, любовь, свобода и родная речь.Со мною груз, ненужный веку, и отнынеЯ вынужден беседовать с самим собой,С поклажею своей, как бедуин пустыни,Эпохе человека стадного чужой.Под неба куполом беззвёздным, рукотворнымМы не венцы творения – ни я, ни ты.Иные символы под этим небом чёрным:Число на троне и из пластика цветы.

Глас вопиющего…

Всё чаще доносятся вздохи до слуха,Всё чаще сквозит безысходность в глазах,И день ото дня всё привычней разруха,И горе привычней, привычней слеза.Сдаётся порою – исхода не будет,Не будет просвета в беззвёздной ночи,Что важное нечто утратили люди,От смыслов судьбы потеряли ключи.Но знаю: есть люди особого кроя,Иная у этих и жизнь, и судьба.Они вне системы любой и вне строя,Их шеи не давит ошейник раба.Всё меньше таких, в ком заметна свобода,Кого не прельщает эпохи шаблон.Травой увядает элита народа,Когда его косят, равняя газон.И, лечь не желая листом под лекало,Уходят они в синеву и простор,В пустыню и смерть. Потому их так мало —Вернувшихся в жизнь из запоев и гор.Витает мечта подневольного люда,Цветная как воля, как сон золотой, —Что вырваться смогут однажды отсюдаВослед смельчакам на простор голубой.Но гасит система возможные риски —Всё краше тюрьма и нарядней тропа;Всё больше букетов несут к обелискам,Воздвигнутым в честь усмиренья раба.И всё же… Есть люди особого кроя,Свободные сердцем, без лжи и прикрас, —Срывают бесстрашно покровы со строя,Прогнивший остов обнажая для глаз…В безветренном мире заводится плесень,И звёзды не падают с затхлых небес —Движения жаждет эпоха, и песен,И требует воли – сегодня и здесь!

Подранки эпохи

Улетели счастливые птицыК бирюзовым лагунам – домой,Где на бархатной ряби искритсяПереливчатый луч золотой.Опустело туманное небо,Помрачнели сырые поля.Улететь хоть куда-то и мне бы,О покое сердечном моля.Ностальгия тревожит простая,Но в гортани предательский ком —Легкокрылой не нужен я стае!Да и Родина где? Где мой дом?..Зачеркнули страну в одночасье,Постарались и память стереть,И тоскуем, лишённые счастьяНа отцовской земле умереть.Как эпохи распада подранки,Переменами сбитые влёт,Не вмещаясь во времени рамки,Мы вмерзаем в забвения лёд.До свиданья, шумливая стая!Возвращайся в тропический рай,Но крылами простор рассекая,На внизу позабытых взирай…

Не молчите

Среди толпы я кричу о любви.И хрипну,не слышимый никем.Люди сторонятся меняи уходят,всё убыстряя шаг.Я хочу заглянуть в их глаза,но они пугливо отводят взгляды.Только изредка удаётся пойматьчей-то ускользающий взори увидеть,как в глубине зрачковгустеет смертная тоска.Утонули немые мыслив людских глазах,когда умерли обычные слова,в которых синело небо,и журчали ручейки,и порхали бабочки на лугу,и дрожала росинка живаяс мерцающей звёздочкой в сердцевине.Люди,заклинаю вас,не молчите —говорите о любви!Не гасите звёздочкуу росинки внутри,не прерывайте бабочки полёт,и пусть неба синь клубится в очах…Люди,заклинаю вас:не молчите —говорите,говорите о любви…

Век лукавый

Век мой, зверь мой.

О. МандельштамРождает век лукавый, век холодныйЛюдей двуличных – по нужде и без,И сытый склонен к фальши, и голодный,Когда и хлеб, и совесть – на развес.На рынке – храм иль просто рынок в храме,Средь толчеи не сразу разберёшь,Но в мировом гогочущем бедламеРастёт в цене заведомая ложь.Настойкой лжи торгуют олигархи,И полуправдою грешат вожди.Закованные в злато иерархиПрилюдно льют фальшивых слёз дожди.Отрава лжи внутри любого круга,В улыбке даже самых сладких губ.Не верят люди в искренность друг другаИ полуправду пробуют на зуб.«Чем безобразней, тем верней» – их кредо.Привычку к грязи выдают за честь:Похабный гомик в роли сердцееда —Кумир великовозрастных невест.Но верю, что пресытимся однажды,И, с ужасом отринув морок лжи,Мы взоры, потускневшие от жажды,Омоем правдой васильков и ржи.

Послушайте…

Боль пульсируетУпорней метронома,Неотвязным ритмомРаня тишину,И в ночиДробится стон,Уже знакомоУбыстряя темп…Я больше не усну.В пять часов я встану,Взвинченный до дрожи.А к восьмиНырну в водоворот людской.Тысячи согражданСделают всё то же,Чтоб на времяРазойтись с собой.Нас пастух невидимыйСгоняет в стадо,Кормит скопомИ ведёт на водопой.Только отбиваться от гуртаНе надо —НепокорныхОтправляют на убой.Сыт,Обут,Одет —Зачем метаться сдуру,Рваться к звёздам,Душу болью изводя?Стойте смирно,А не тоПоранят шкуру,Только после стрижкиПрячьтесь от дождя.НоПослушайте!..Что делать с темнотою,Когда яС самим собой наедине,Когда манит ночьМерцающей звездоюИ от лжиНевыносимо душно мне?Как на плаху —Головою на подушку…Страхом ли однимЗапомнится мой век,Иль родит ещё«Неведому зверушку»[1],От которойСодрогнётся человек?..28.08.2024

«Как и жить, и радоваться жизни…»

Как и жить, и радоваться жизни,Когда время замерло в часахИ над всей заснеженной ОтчизнойВоздух ожиданием пропах.Но есть жизнь под синими снегами,И глухая слышится возня,Что-то тайное творится с нами,Что томит, безвестностью дразня.Внешни и Херсон, и Запорожье —Это только видимая часть,Нечто большее, как воля Божья,Над эпохой проявляет власть.

«В России дожди затяжные…»

В России дожди затяжные,Темны над страной облака,Не веют здесь ветры сквозные —Ужель эта хмарь на века?Над тьмою поникшего садаЗаря поутру не встаёт.Зарянка – рассвета отрада —Сегодня и та не поёт.Привычно в России ненастье —От века у нас повелось:Немногое нужно для счастья,Но поводов много для слёз.России нехожены дали —Безмерно, что связано с ней:Не сыщешь ни горшей печали,Ни воли не сыщешь вольней.В России дожди затяжные —Судьба ей такая дана:Иль бури над нею сквозные,Иль мёртвая в ней тишина…

Не говори о смерти

Рассветы ль холодны, черны ль календари,Не говори о смерти, мне не говори.Пусть плавится над полем золото зари,Не говори о смерти. Мне не говори.И без того зловещие кружатся птицы,Землистой тенью накрывая наши лица.Пугает тьма иль зябнешь – пламеней, гори,Но, и сгорев дотла, про смерть не говори.Эпоху освещают люди-фонари,Не говори о смерти. Мне не говори.И если смерть несут далёкие зарницы,Вздымайся выше – к небу, что синее ситца.Осилишь – в бездорожье тропку протори,В темницу ль кинут – синь с собою забери.Не ной, и если надо умереть – умри,Но и тогда о буйстве жизни говори.Реальна жизнь – всё остальное небылицы,Живи и помни: мёдом пахнет медуница.

Люди-люди…

Потеряли силу обереги,Из толпы творившие народ…Люди-люди, люди-человеки —Отчего плетёмся мы вразброд?Выйдем ли из проклятого круга,Прекратив извечный передел?И хоть раз увидим ли друг друга,Не ловя в оптический прицел?Немцы, мусульмане иль евреи —У нас вечно кто-то виноват,И не важно, что хомут на шеюНоровит повесить свой же брат.На отцовской славе сиднем сидя,Собственный не видим мы оскал,А покажут, из терпенья выйдя,Обвиняем кривизну зеркал.И в какие нам податься храмы,На соблазны наложив узду,Коль и там легко решают драму,Божий рай бронируя за мзду?Где беспамятства и лжи истокиИ откуда мы плывём? Куда?Кто укажет горизонт далёкий,Где заветная горит звезда?..06.01.2022

Правителю

…ты взвешен на весах и найден очень лёгким.

Даниил 5:27Предательства вкусив отравы,Флажками окружён как зверь,«Властитель слабый и лукавый»[2],Кому ты молишься теперь?Где та страна, что ты построил,Где город светлый, где родник?А может, лекарь ты иль воин,Чьей песней стал победный крик?В сплетении земных тропинок,Куда ведёт твоя стезя,Коль не затворник ты, не инок,Чей труд оценивать нельзя?Но ты своё выводишь имяНа ткани, ветхой от прорех,Штрихами зыбкими своимиПрезрительный рождая смех.Творит эпоху тот правитель,И след его живёт в веках,Кто к сирым и больным в обительЛюбя вступает – не за страх.Не все ли зачерствели ныне,Взойдя на власти вертикаль,Да так, что с жаждущим в пустынеВодою поделиться жаль?И ты, кто ненавидим миром,Кто в фарисейской лжи погряз —В глазах твоих, заплывших жиром,Не трусость ли сквозит сейчас?Покуда живы люди чести,Покуда мужество в сердцах —Плебеям, совращённым лестью,Народа глас внушает страх.И только этот страх неволитОтчизну превратить в тюрьму,Но вам ли, не познавшим воли,Скрутить Историю саму?Стране великой нужен равный,В ком вера в Родину чиста,Чтобы продолжить путь державный,Не уклоняясь от креста.26.04.2020

«Дымятся города и веси…»

Усобица князей – от поганых погибель!

Рёк ведь брат брату: «Се моё и то моё же».

«Слово о полку Игореве»Дымятся города и веси,Ворчит глубинная страна,Чья роль темна в кровавой пьесе…Увы, такие времена!Невольники чужих амбиций,В полях сгорают пацаныПо ходу громких репетицийГрядущей мировой войны.Мне всё равно, кто автор драмы, —Петрушки мне противна роль:Сквозь глянец выспренней рекламыРеальная сочится боль.В двухцветном мире резки граниИ липкий исчезает страх:В лачугах рвётся стон с гортаней,Но смех и оргии в дворцах.Мне чужда магия регалий —Они не стоят ни грошаНа фоне неохватных далей,Где смыслы черпает душа.Мы сыты приторной отравойСтрану заполонившей лжи,Что левый – фарисей, что правый.Для них я – дикорос с межи.И всё же выскажусь по чести,Отцовских не стыдясь могил:Сегодня с армией я вместе —Воюю, не жалея сил!Но не могу гордиться кровьюИ гимны не пою войне,Ведомый болью и любовьюК ворьём разграбленной стране.Я не желаю вязнуть в споре,Готовя поле для побед,Но заявляю: «Вашей свореВ строю победном места нет!»19–28.09.2024

Мать танкиста

Сорок дней молчала Маржанат,Сорок дней одна сидела в доме,Сорок дней, соседи говорят,Провела несчастная, как в коме.В полдень, сорок дней тому назад,Хоронили ящик с телом сына.Свет очей, надежду Маржанат,Вязкая навеки скрыла глина.Свод небес не сотрясла гроза,Не настала тьма на свете белом,Но потухли матери глаза —Два провала в мире опустелом.Через сорок дней спросила мать:«Почему не показали тело?»И в себя, как в гроб, ушла опять…Кто бы смог ответить ей: «Сгорело»?Безответны люди и Аллах —Тяжелей свинца разят вопросы.Гибнут сыновья в чужих краях —Только женские седеют косы…Ты поплачь о сыне, Маржанат,Боль и горе увлажни слезами.Камни там горели, говорят…Что тут скажешь стёртыми словами?..2024

Размышления

(Насими[3]. – М. Х.) понимал свою свободу не как свободу от тирании, а как предназначение провозгласить слово свободы внутри тирании.

Иса Гусейнов. «Судный день» (М.: Сов. писатель, 1984. С. 210)Одного страшусь я в жизни этой —Чтобы тьма, бурлящая во мне,Затопив незримые запреты,Не смещалась с бездною вовне.В разум человека вышиноюМежду сущим и ничто забор,Что, ломаясь, разрушает ТроюИль мостит дорогу в Собибор.В вещном мире, упраздняя Бога,Мы снимаем с хаоса табу,И в ничто уводит нас дорога,Завершаясь тупиком в гробу.Невозможно, даже отрицая,Обойтись без сущности Творца.Нет свободы без конца и края —Не смыкаются края кольца.Во Всевышнем сходятся начала —И явленье в мире, и исход.Дополняет лодка у причалаИзначальную бескрайность вод.Хоть и мыслящий, не может атомХаос оценить в системе мер,И, сравнить пытаясь с тем, что рядом,Он в себя распахивает дверь.И, увидев там всю ту же бездну,Где бесследно исчезает свет,Сущего он ищет в небе звёздном,Тьме глубинной объявив запрет.Но меж двух стихий, по тонкой грани,Сотканной из взвешенных табу,Азимутом заданным заранееДвигаться пристало лишь рабу.За кощунство не суди, Создатель,В нас трепещет отражённый свет.Я, смиренный истины искатель,Вижу, что в тебе ответа нет.А челнок кормою режет воды —Тает, рассекая свет и тьму…Знает человек, что нет свободы,И неволя тягостна ему…

«Мой друг, не укоряй, не спорь со мною…»

Шапи Магомедову

Мой друг, не укоряй, не спорь со мноюЗа равнодушие моё к мечети,Хоть и во имя Бога, но земноеТщеславие воздвигло стены эти.Вы рабство предлагаете с гарниром,Прельщая раем и пугая адом,Но вместо Бога суд творя над миром,Вы ад создали за стеною, рядом.Людей святых, по сути, очень мало,Но тьмы и света в нас всегда в достатке,И часто с совершенством идеалаСоседствует порока запах сладкий.И где ревнитель гигиены личной,Чьё над грехом незыблемо господство?За мисочку похлёбки чечевичнойНе многие ль уступят первородство?А длится этот спор души и телаЗатасканной библейской притчи дольше,Порой в полемике сходя всецелоДо бытового: чья же миска больше?И я не лучше, незачем лукавить,Я сам ношу в себе такую сцену,Где человеческое пьесу ставит,А Божье не выходит на арену.Не обессудь, мой друг, что не потрафил:Манёвров хитрых не люблю, не скрою, —Что пользы лбом крушить мечетей кафель,В самом себе не разобравшись с тьмою?