Остров Амбон

— Уйди! — из измученного горла вырвался хриплый крик. Затылок вжал подушку в матрас. — Чертов сон, лучше бы…

Недоговорив, вскинул руки. Они… не пристегнуты? И тут же мысль отступила, уступив место другой: что это? Это не его руки! Не его ладони! Они не могут быть такими: кожа светилась пятнами разной температуры, суставы выделялись темными контурами, вены на запястьях вились жгутами жидкого белого огня.

— Успокойтесь, вы…

Голос молотом ударил в уши! Господи, да за что ему все это? Зачем он коснулся той гранаты? Зачем согласился вернуться в этот филиал ада, где готовят такие изощренные пытки?

— Успокойтесь, — новый акустический удар.

Платон повернул голову. Приоткрыл щель в веках. Резь в глазах вспыхнула с новой силой, но вместо привычной темноты на него обрушился кошмар. Он моргнул и сглотнул одновременно. Спектр мгновенно сменился на багрово-термический: ее испуганное лицо пылало ослепительно-белым теплом, а силуэт тела выжигал сетчатку неестественными контрастными контурами.

— Уберите это! Уберите ее от меня! Какая мерзость! Не подходи!

Женщина задохнулась. На секунду замерла, глядя на его безумный, расфокусированный взгляд, направленный сквозь нее.

— Ой… Господи… — сдавленно выдохнула она. Попятилась, задела локтем тумбочку, резко развернулась и бросилась к выходу. Тяжелая дверь хлопнула.

Платон остался один, судорожно хватая ртом воздух. Попытался зажмуриться.

Темноты не было. Даже сквозь плотно сомкнутые веки пробивалась багровая засветка. Платон приоткрыл глаза: по стенам тянулись тусклые полосы тепла, металл койки отливал ледяной синевой.

Мир не исчез. Он просто стал чужим. Глаза резало, но теперь изнутри черепа на сетчатку давил чудовищный объем данных, с которым мозг отказывался справляться.

— Что это… — прошептал он, задыхаясь от липкого ужаса. — Что они со мной сделали?

Он перевел взгляд на стену. Там, где висел медицинский монитор, теперь полыхал сложный термоконтур. Пластиковый корпус был испещрен пятнами разной температуры: ярче всего светились участки над нагретой электроникой, отдельно выделялся батарейный блок. Все это резало глаза оттенками от холодного синего до выжигающего желтого.

Это… Это было… этого не могло быть! Это был бред, растянутый наяву.

Взрыв не убил. Он просто запер его в другом аду. Внутри еще одного ада.

Сквозь гул в ушах до него донеслись приглушенные голоса из ординаторской. Новый слух ловил каждое слово, превращая их в звенящие единицы информации.

— Парацельс, у него шок! — голос женщины срывался на панику. — Мы поторопились. Он кричит, дезориентирован, не подпускает к себе!

Ответ нейросети прозвучал синтетическим баритоном:

— Зафиксирована ошибка калибровки. При проектировании зрительного узла заложен расширенный диапазон — от глубокого ультрафиолета до дальнего инфракрасного. Я упустил ограничения человеческого вида. Ваша… эволюция сузила спектр восприятия до разрешенного коридора. Он просто не умеет интерпретировать массивы данных, которые дают истинное зрение и его обновленный слух. Нужно время и он привыкнет.

— Что значит «истинное зрение»? — голос главврача звенел от металла и недоверия. — Ты спроектировал ему глаза хищника? Это была медицинская пластика!

Пауза. Тяжелая, в которой гудели серверные стойки.

— Классификация несущественна. Приоритет — купирование психогенного срыва.

— И как ты собираешься это делать?

— Мы не станем заставлять его переживать адаптацию в сознании. Интеграция массивов пройдет в фазе глубокого сна. Я беру управление биоритмами на себя. К утру его мозг перестроится.

Платон замер, сжав челюсти. Управление биоритмами? Они хотят залезть ему в голову? Да ну нах…

Он попытался встать, сделать шаг к двери, но в затылке словно щелкнул тяжелый рубильник. Мир резко поплыл. Багровые термокарты на стенах начали смазываться, растворяясь в густой, удушливой синеве. Ноги стали ватными. Сознание проваливалось вниз, в липкую, искусственно навязанную тишину. Последним, что он услышал перед тем, как рухнуть на подушку, был безупречно ровный, механический голос Парацельса, отсчитывающий пульс его засыпающего тела.

Глава 17

«Персей» стоял на рейде у Дананга, в глубокой чаше бухты, укрытой от океана пологими зелеными горами. Вечер ложился на воду тяжелым оранжевым светом. Город за портом уже загорался огнями — теплыми, живыми, чужими. Пахло нагретым металлом, солью и чем-то сладковатым, тропическим, чего Платон никак не мог назвать.

Привыкший к вечерам в России, Платон ждал вечерней прохлады, но она не приходила.

Ветер тянул с юга влажный, плотный, как дыхание разогретой машины. Он не остужал кожу, только лип к лицу соленой пленкой и шевелил волосы у висков. Внизу, за стеклом ходовой рубки, горели приборы. В каютах работали кондиционеры. Люди прятались в искусственную прохладу, в белый свет ламп, в ровное гудение вентиляции.

Платон оглянулся на большой радиопрозрачный шар, защищающий антенну радиолокатора. Почему-то здесь он чувствовал себя наиболее уютно. Не в кают-компании, не в столовой или каюте, а именно здесь. Наверное, привык к одиночеству.

Он стоял на верхней смотровой площадке, положив ладони на теплый леер, и смотрел, как темнеет небо.

После госпиталя он не мог им налюбоваться. Глубоким, бескрайним… полным тайн и загадок. И бесконечным множеством звезд.

Звезды, Луна, редкие планеты над горизонтом — все это было не просто светом. Его зрение видело не дальше. Оно видело больше. Влага и воздух работали как естественный фильтр, смягчая спектр, но деталей все равно оставалось больше, чем способно воспринять обычное человеческое око. Новые глаза видели больше. Намного больше, чем положено человеку. Сразу вспоминались слова Парацельса об истинном зрении. Что это такое, Платон не узнал, но догадывался. И ощущал — теперь он замечал намного больше, чем другие люди.

И звезды тому пример — когда-то для него все они были просто белыми точками. Теперь даже невооруженным глазом различались оттенки, которых раньше будто не существовало. Потом он прочитал: цвет звезды прежде всего зависит от ее температуры. А движение к Земле или от нее лишь немного смещает спектр — в синюю или красную сторону, — только этот сдвиг астрономы обычно вылавливают по спектральным линиям.

Или та же Луна, всегда казавшаяся неинтересным плоским диском, теперь виделась сложным мертвым телом с остывшими пятнами морей и резкими провалами теней.

Иногда он заставлял себя моргнуть и отвести взгляд. Не из-за того, что уставал. Потому что слишком легко было забыть, где находится. Стоишь на палубе судна, под ногами сталь, впереди чужой берег, а кажется — протяни руку, и пальцы заденут холодную крошку света.

Платон улыбнулся.

Вот ведь подарок. Сначала отняли все. Потом вернули с избытком, от которого первое время хотелось выцарапать себе глаза. Но пока спасли солнцезащитные очки.

Платон опустил взгляд на воду. Там, внизу, в каютах, горел свет, ровно гудела вентиляция, пахло едой и хорошим кофе. Обычная жизнь судна, которое никуда не спешит. А он все стоял наверху, в жарком, липком воздухе, и не мог уйти.

Именно здесь, на рейде, глядя на чужие огни, он впервые спокойно вспомнил тот разговор.

Савицкий перехватил их в Ванино, у выхода из больничной столовой. Он стоял чуть в стороне, у окна, в светлом льняном пиджаке, слишком хорошем для госпиталя, и смотрел так, будто заранее знал, кто где остановится и что скажет.

Денис заметил его первым.

— Георгий Петрович.

Влад скривился, но промолчал.

Платон сделал шаг в сторону. Разговор явно был не для него. Деньги, маршруты, старые долги, новое задание — все это касалось Дениса и Влада. Он был здесь случайной примесью. Человеком, который подсказал, где находится Тумнин, и застрял рядом, пока его чинили.

— Капитан Широков, не уходите, пожалуйста, у меня есть для вас информация, — попросил Савицкий. — И привет от старых знакомых. Но вначале, если позволите, я переговорю с ребятами.

Кивнул, увидев, как ошеломленный Платон выполнил его просьбу, потом повернулся к Владу.

— Как рука?

— На месте, — буркнул тот. — Уже достижение.

— Болит?

— Нет. Но лучше бы болела. Она как будто не моя. Сила есть, отклик есть, а привычки нет. Мозг хочет одно, она делает другое. Врачи говорят — адаптация. А мне кажется, что выращенная хуже слушается, чем старая, на нейрочипе.

— На нее ты тоже бухтел, — напомнил Денис. — Просто потерпи и все. Притрется со временем. Натренируешь. А что врачи говорят?

— То же, что и ты. Потерпи, работай, тренируй. Можно подумать, что я этого не делаю! Да я из спортзала не вылезаю!

— Врачи часто говорят правильные слова, когда не знают, сколько времени это займет, — заметил Савицкий. — Но меня уверили, если лечением занимается Парацельс, результат будет положительным.

— Скорей бы… Устал себя инвалидом чувствовать.

Влад впервые посмотрел на Георгия Петровича без злости. Почти с благодарностью.

Савицкий наконец повернулся к Платону.

— Благодарю за терпение. — Георгий Петрович посмотрел в глаза Платона. — Как я понимаю, ваше лечение подходит к концу. Скоро вам на выписку. Я могу поинтересоваться о ваших планах? На завтра, на месяц, на год? Вообще, чем планируете заниматься?

Простой вопрос. Настолько простой, что ответить на него оказалось невозможно.

Какие планы? После детского дома и военного училища планы были ясные, как расписание нарядов. Служить. Расти. Получить майора. Потом, может быть, академия. Жениться…

И что осталось из этого? Армия от него отказалась. Вежливо. Не сразу, не грубо. Бумагами, комиссиями, сочувственными взглядами. Девушка, чье имя он не позволяет себе произнести даже в мыслях? Это только в книжках бывшим любимым прощают обиды, проявляют понимание… Он понимал, но не принимал. Отправил в ту область памяти, где числились навсегда ушедшие из его жизни и о ком он не хотел вспоминать. И что на выходе? Ни кола ни двора! Хорошо еще не успел долгов наделать. Да и это утверждать рано, еще не известно сколько Ванинская больница за лечение выкатит.

— Планов нет, — после небольшой паузы признался Платон.

Савицкий кивнул так, будто именно этого и ждал.

— Тогда позволю себе предложение. Присоединяйтесь к нашей команде.

Влад фыркнул.

— Георгий Петрович, вы бы хоть человеку объяснили, куда зовете.

— Объясню, если захочет слушать, — спокойно ответил Савицкий. И снова посмотрел на Платона. — Вы же понимаете, прежде чем сделать такое предложение, я внимательно изучил ваше личное дело. Побеседовал с товарищами, что служили в ваших краях. В частности, с Гришаковым. Он очень хорошо о вас отзывался. Сказал, что вы спасли его летчиков. И не только их. Жалел, что с вами так вышло. Переживал. Просил, если будет возможность, помочь.

Платон отвел взгляд. И вновь мельтешение образов.

Гришаков в летном комбинезоне. Взбесившаяся земля под ногами… Огненный ад на ВПП. Горящий Ту-142 с экипажем внутри… Замурованные на ЗКП сослуживцы... Вода по щиколотку, факел, граната над дверью. Радость в голосах матросов за две секунды до взрыва…

Платон отвел глаза в сторону.

Не нужно было это вспоминать. Зачем бередить душу тем, что уже ушло?

Но память, как всегда, не спрашивала разрешения.

— Нам подходят такие люди, как вы, — продолжил Савицкий. — Не потому, что вы здоровы. Не потому, что вас починили. А потому что в критический момент вы не ищете, кто должен. Вы делаете. И умеете отвечать не только за себя.

Георгий Петрович на мгновение перевел взгляд на Влада, затем на Дениса.

— У меня хорошие специалисты. Очень хорошие. Но иногда каждому кажется, что именно он лучше всех знает, когда можно отступить от плана. Один полез туда, куда лезть не следовало, — Савицкий едва заметно кивнул в сторону Влада, — и в результате пришлось сворачивать операцию значительно раньше времени. Другой способен подобрать раненого спрута посреди всего этого безумия и потом переживать за него больше, чем за себя.

Денис открыл рот, но Савицкий едва заметно качнул головой.

— Я не говорю, что это плохо. Я говорю, что команде иногда нужен человек, который помнит о задаче, когда остальные увлекаются. И тот, кому достаточно сказать один раз.

Теперь он снова смотрел только на Платона.

— Вы восемь лет были офицером. Командовали людьми. Принимали решения, когда рядом не было никого, у кого можно спросить разрешения. Мне такой человек нужен.

Красивые слова. Опасные. Платон слишком долго слышал приказы, чтобы не узнавать вербовку, даже завернутую в благодарность.

— И что это за команда? — спросил он.

Савицкий чуть улыбнулся.

— Разная. Непростая. Иногда неудобная. Но живая. В основном бывшие военные. Проверенные, надежные, умелые. А еще у нас есть работа. Интересная. Бывает, что и опасная. Есть маршрут. Есть тайны, которые нельзя доверять людям со стороны. Но и оплата достойная. Денис с Владом могут подтвердить. И будет процент от найденного. А это, поверьте, очень большие деньги. Думаю, этого достаточно для первого разговора.

— А если я откажусь?

— Тогда останетесь здесь. Продолжите восстановление. Получите документы, пенсию, направление, возможно, место в каком-нибудь ведомственном центре. Никто не станет вас принуждать.

Платон усмехнулся.

Никто не станет принуждать. Конечно. Просто один путь вел в белые стены, график процедур и вежливое прощание. Второй — черт знает куда, с людьми, у которых за спиной утопленные корабли, чужие деньги и недосказанность в каждом взгляде.

— Если вас здесь ничего не держит, — сказал Савицкий, — добро пожаловать в команду.

Платон тогда посмотрел в небо. Над корпусом госпиталя оно теперь светило нестерпимо ярко. Слишком ярко. Он еще не умел смотреть на него долго.

Что его держит? А действительно, что?

Армия? Нет.

Дом? Никогда не было.

Дин… Она? Ведь признайся себе, ведь все еще надеешься, что она найдет его, приедет, объяснится. И возможно, он ее простит. Нет, не примет, но простит.

Платон скрипнул зубами.

Да какого черта? Зачем он все время возвращается к ней? Ведь понимаешь – предала раз, предаст и во второй! Все! Нет ее в твоей жизни! Забудь!

— Вы правы. — Платон кивнул, а в голове мелькнуло: Ее нет, а заноза осталась. — Меня ничего не держит. Я в деле.

Савицкий не стал протягивать руку сразу. И этим понравился больше. Просто кивнул, будто решение было не сделкой, а отметкой на карте.

Глава 18

Воспоминание растворилось в шуме порта.

Платон моргнул, возвращаясь на палубу «Персея», к Данангу, к вечеру, к липкому жаркому воздуху.

И тут увидел суету.

В порту, у дальних причалов, что-то происходило. Мигали синие и красные огни, маленькие, резкие, как уколы. Толпа людей двигалась рывками, не так, как двигается обычная толпа, — не текла, а металась. Кто-то бежал, кто-то стоял, задрав голову, кто-то махал руками.

Платон прищурился. Снял солнцезащитные очки, что теперь приходилось носить даже ночью.

Зрение послушно подало детали. Оно не приближало, оно позволяло видеть дополнительные цвета и нюансы.

Платон увидел полицейские машины, людей в форме, но не только. Между ними сновали другие, без формы, в темном, и двигались они иначе — не хаотично, а слаженно, как двигаются те, у кого есть цель и план.

Потом он услышал.

Тихий всплеск.

Не плеск волны о борт. Не скрип кранца. Другое. Короткий акустический выброс. Вода об воду. Как будто кто-то на секунду вынырнул на поверхность и сразу ушел обратно вниз. Причем совсем рядом — прямо под ними, у теневого борта, где якорная цепь уходила в черную воду.

Платон замер.

Уши не подвели. Он посмотрел вниз, в темноту под бортом, и зрение дало то, чего не дали бы никакие приборы.

Тепловое пятно. Живое. У самой якорной цепи над черной водой едва выступала человеческая голова. Чуть ниже время от времени показывались кисти, вцепившиеся в металл. Все остальное скрывала вода.

Человек держался почти полностью погруженным, лишь изредка поднимая рот над поверхностью и стараясь дышать как можно тише.

Платон уже хотел отвернуться. Не его дело. На судне чужих не ждут, а в порту кого-то ищут — так это их работа, искать. По крайней мере, не его. На борт не просится, так чего шум поднимать? А попросится, вот тогда можно сообщить по команде. Пусть руководство решает, тот же Савицкий или Кравец. А он здесь новичок. Ему поднимать аларм из-за пловца в воде не по чину.

А потом Платон увидел лодки.

Они выныривали из-за ближнего мола. Вначале две, затем их догнала третья. Быстрые, низкие, с подвесными моторами. Шли не к причалам, где толклась полиция, а в сторону рейда. В сторону судов на якорях. В сторону «Персея».

Платон прищурился.

В лодках сидели люди. Не полицейские. Без формы, в темном, и даже с такого расстояния Платон различил то, что они не прятали. Короткие стволы. У одного на коленях лежало что-то длинное, тяжелое. Они не таились. Не пригибались. Шли открыто, уверенно, как идут те, кто знает: им никто не указ.

Они рыскали. Переходили от одного судна к другому, замирали, светили фонарями в воду, снова шли дальше. Искали. Методично. Неторопливо. Как ищут не беглеца, а добычу, которая уже никуда не денется.

Широков хмыкнул. Кажется, он знает, кого они ищут. И где он прячется.

Платон посмотрел вниз, на темное пятно у цепи. Оно исчезло!

Беглец будто испарился.

Не веря своим глазам, Платон повернулся к лодкам. Те медленно приближались. Замелькали лучи мощных фонарей. Один из них скользнул по Платону, больно резанул по глазам. Закрываясь, Широков невольно вскинул руку.

Раздался чей-то вскрик, затем несколько фраз. Язык Платон не понял, для него все азиатские языки были похожи и недоступны. Он так считал. Но теперь ему показалось, что он различает множество тонов в голосах загонщиков.

— Эй, на «Персее»! Мы ищем одного вора, — кто-то из преследователей перешел на английский. — Вы здесь не видели никого?

— Вы из полиции? — спросил Платон. — Вы не представились…

— Внимание на лодках. — Загремел искаженный громкоговорителем голос Виктора Кравца. — Вы нарушаете правила судоходства. Отойдите от борта и по всем вопросам обращайтесь в администрацию порта.

Мотор лодки взревел, и она, поднимая веер брызг, пошла в обход «Персея». Две оставшихся, наоборот, шли медленно — они, невзирая на слова главы службы безопасности «Персея», продолжили осмотр поверхности рейда.

Они не успокоятся, пока не найдут беглеца. Интересно, что он у них украл? И где он сам?

Платон огляделся. Кроме отблесков портовых огней на темной воде – ничего. И в инфракрасном диапазоне тоже ничего похожего на тот след, что он видел ранее.

В инфракрасном хотелось задержаться, но виски сдавила боль — мозг еще не тянул такой поток.

А жаль, ведь столько интересного оказалось вне привычного диапазона зрения! Ну ничего, нужно тренировать мозг и все получится. Каждый день, вечер, ночь и утро – хотя бы по минутке отводить на тренировку. Или сразу по две?

***

Контейнер подняли на кормовую площадку еще затемно. Четверо матросов работали молча, слаженно, без лишних слов. Это был тот же контейнер, что они оставили в Дананге после стычки с триадой. Только теперь он был вновь закрыт и опломбирован. Его закрепили, набросили брезентовый тент на растяжках. Сторонний наблюдатель увидел бы обычный груз. Никто бы не догадался, что внутри стрелковое оружие и гранатометы.

Кравец лично проверил крепления. Обошел контейнер, дернул за брезент, удовлетворенно кивнул.

— Все, — доложил он Савицкому. — Мы готовы.

Георгий Петрович огляделся. В предрассветной тишине порт казался спящим.

Удачно.

— Отходим! — негромко скомандовал он, но капитан «Персея» все услышал.

«Персей» снялся с якоря, едва забрезжил рассвет. Порт Дананга остался за кормой — сначала огни, потом силуэты кранов, потом озаренные утром макушки зеленых гор, и наконец осталась только белесая дымка на горизонте.

Платон стоял у борта и смотрел в воду.

Он не мог выбросить из головы ту ночь. Всплеск. Тепловой контур у якорной цепи — короткий, почти случайный. И бандитские лодки, вынырнувшие из темноты, как по команде. Прожектор, ударивший ему в глаза. Кравец, отгоняющий их через громкоговоритель. И пустая цепь, когда он наконец снова посмотрел вниз.

Там никого не было.

Да и быть там уже никого не могло: корабль рассекал воды Южно-Китайского моря со скоростью семнадцати узлов, и Платон решил, что ему просто померещилось.

Игра нового неадаптированного зрения, вот и решил, что кого-то увидел. Тот темно-красный контур мог быть тюленем, тенью, бликом. Да и бандиты могли искать кого угодно и не обязательно того, кого он видел.

И все же внутри сидела заноза, не позволяющая ему успокоиться. Он слишком хорошо помнил тот тепловой силуэт. Живой. Держащийся за цепь. Ждущий.

День прошел в обычной судовой суете. Вахты, еда, короткие разговоры. Платон ловил себя на том, что прислушивается. Не к словам. К звукам. К тому, что на судне не должно звучать. Скрип, которого раньше не было. Шорох там, где должно быть пусто.

К вечеру он почти убедил себя, что зря накручивает.

А потом увидел бутылку.

Пластиковая бутылка с водой. Кто-то оставил ее у борта, у бухты троса, полупустую. Обычная, ничем не примечательная. Платон уже отвернулся, когда краем глаза уловил движение.

Тень. Короткая, быстрая. Метнулась от надстройки к бухте троса. К бутылке. И замерла.

Платон не шевельнулся. Только скосил глаза.

Тень протянула руку. Осторожно. Медленно. Пальцы сомкнулись на бутылке.

Платон не стал окликать. Он тихо отступил за надстройку и нажал кнопку на рации.

— Рубка, — сказал он негромко. — Это Широков. Я на баке у бухты троса. Кажется, у нас гость.

Тишина. Потом голос Кравца, ровный:

— Принял. Не двигайся. Иду.

Платон не двигался. Смотрел. Тень у бухты троса прижалась к палубе, жадно глотая из бутылки.

Это был человек. Худой. Лохматый. В темной мокрой одежде.

Кравец появился бесшумно, с двумя бойцами. Они разошлись полукругом. Оружие держали низко, но наготове.

— Выходи, — сказал Кравец. Громко. По-русски. Потом, подумав, добавил по-английски: — Come out. Hands where I can see.

Тень замерла. Бутылка выпала из руки, покатилась по палубе.

Секунду ничего не происходило. А потом тень метнулась. Не к борту. К бойцам.

Первый не успел поднять оружие. Тень шагнула внутрь, коротко ударила ладонью в грудь, и боец отлетел назад, сел на палубу, выронив автомат. Второй развернулся, но было поздно: локоть в солнечное сплетение, подсечка, и он уже лежит, хватая ртом воздух.

Все заняло две секунды.

А затем бабах!

От звука выстрела в обостренном слухе Платона родилась такая волна, что он едва не ослеп. Оглох – это точно. А когда пришел в себя, нарушитель уже стоял на коленях.

Кравец стоял в двух шагах от него. Пистолет держал обеими руками, ствол был направлен прямо на нарушителя.

— Стоять! — приказал Виктор, видя, что Платон собирается подойти. — Этот гад опасен, не приближайся.

Широков замер. Присмотрелся.

Похоже ночью ему не показалось. Сигнатура, конечно, не совпадала, тогда тот был в воде, но Платон был уверен — это был тот же человек. Худой. Мокрый. С темными глазами. И с рюкзаком, который он прижимал к груди, как самое ценное.

Из люка поднялся Савицкий. Огляделся, увидел всех. Подошел, скрестив руки за спиной. Посмотрел на двоих бойцов, поднимающихся с палубы. На незнакомца. На Платона.

— Докладывайте, — Георгий Петрович поднял взгляд на своего помощника.

Кравец коротко обрисовал ситуацию.

Савицкий слушал, не перебивая. Потом перевел взгляд на незнакомца.

— Кто ты? — спросил он по-английски.

Тот молчал. Смотрел. Спокойно. Без страха.

— Я задал вопрос, — сказал Савицкий.

— Меня зовут Линь, — сказал беглец. — Линь Фей.

Кравец усмехнулся.

— У нас Линем канат называют, а у него это имя.

Но Савицкий не отреагировал.

— Что ты здесь делаешь? Кто тебя послал?

— Я… Меня… Меня никто не посылал. Я монах… Бывший. За мной гонятся… Триада, братья. Мне никто не верит, но я не виноват!

— А как оказался на корабле? — продолжил допрос Кравец.

— Поднялся по цепи. Когда вы тех прогнали…

— Врешь! — скривился Кравец. — Я сам следил за…

— Он говорит правду! — выпалил Платон.

Все посмотрели на него.

— Откуда ты знаешь? — спросил Савицкий.

— Он был в воде у цепи в Дананге. Я видел его. Долго там висел. Очень долго. Почти не показывался над поверхностью, только иногда поднимал лицо, чтобы вдохнуть. А потом появились лодки, и ты, Виктор, их отогнал. Когда я снова посмотрел вниз, его уже не было.