banner banner banner
Дуракам всегда везёт
Дуракам всегда везёт
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Дуракам всегда везёт

скачать книгу бесплатно


Колыванову жена вызвала скорую второго июля. В субботу. Сдавило ему грудь, будто автобус в неё упёрся и прижал к фонарному столбу возле остановки. Дышать Михаил начал не ровно, часто и мелко. Кожа побелела и руку левую ощущать он перестал. В пятницу после работы посидел Колыванов с Дерябиным и Тихоновским в «Колосе» с бутылкой двенадцатого портвейна на нос. Поговорили хорошо, даже вроде и закусывали поначалу. Но привыкшему к этому почти благородному напитку Колыванову в этот раз неважно пошел портвешок. Голова зачесалась внутри и к десяти часам вечера всё вокруг стало вертеться то по часовой стрелке, то против.

– Чего-то как-то хреново мне, – успел доложить он друзьям и уронил голову в винегрет.

Мужики поймали такси, занесли его в квартиру и сдали супруге Галине Дмитриевне. Колыванов спал. Его, одетого, уложили на диван, попрощались с Галиной и разбежались по домам. Утром приехала скорая. Две худые и почему-то сердитые девушки раскрыли коричневый саквояж и много чего выложили на стол. Он сел, снял рубашку с майкой и протянул руку для измерения давления. Скорую жена вызывала не впервые. Слабый был «мотор» у Колыванова. С детства. Как понервничает, колет что-то в сердце или давит на середину груди. Ну, одна девчонка обмотала небольшой бицепс колывановский черной полоской плотной ткани со шлангом и серебряным определителем пульса. Она аккуратно воткнула в уши слуховые трубки и стала накачивать резиновую грушу. Вторая в это время обстучала Мишу согнутым пальцем от спины до груди и спросила первую.

– Ну, чего там?

– Почти двести на сто тридцать, – без выражения сказала оператор тонометра.

Она взяла со стола толстый шприц, две ампулы и взглядом приказала больному лечь на живот, и приспустить штаны. Пока она медленно выдавливала лекарства в Мишину задницу, вторая быстро исписала целый тетрадный лист, вырвала его и отдала супруге. Колыванова такой объём писанины насторожил и он спросил тихо.

– Что, совсем швах – дело?

– Ну, не швах пока окончательный, а предынфарктное состояние имеете. Пили вчера?

– Да вот же, блин. Посидели в «Колосе» с друзьями. И выпил вроде немного.

Как обычно.

– «Как обычно» для Вас, Михаил, как отчество-то? Иванович? Так вот оно кончилось. «Как обычно»-то пить теперь Вам нельзя категорически. Или однажды мы доехать не успеем на адрес.

Жена, стоявшая у дверного косяка, закусила губу.

– Ну, как же оно? – тихо изумился Колыванов. – Даже меньше выпил, чем привык. А ты глянь-ка, во что вывернулось.

– Работаете где? – поинтересовалась та, которая давление мерила и потом ещё белый холодный фонендоскоп к спине да груди прикладывала. Ну, Галина, жена, им и расписала все нервные перегрузки в Мишином отделе «Гипрогора», которым он бурно руководил.

– Жить хотите? – снова без выражения поинтересовалась та, которая врач. – Хотите. Вам сколько лет? О! Сорок три всего. Надо жить дальше, Вы что!? Только, считай, начали. Но только жить надо теперь совсем по-другому. С этой работы уходите. Потом, после месяца отдыха, найдёте другую. Где писиховать не надо и перегружать организм срочными заданиями.

И они уехали.

– Я ж проектировщик, – сказал жене Колыванов. – А куда пойду потом? В «Гипросельхозстрой»? Так там та же песня. Потогонная система. Как у буржуев. Совхозы сейчас приказано из ЦК укрупнять. Свозить из мелких деревень народ и для него создавать все бытовые и производственные блага. Усиливать мощность хозяйств укрупнённых партия велит теперь. Проектировать столько всего надо для укрупнённых этих – ужас! Не, там я ещё быстрее сковырнусь.

– Ничего, поменяешь профессию. Ты же художник хороший, – Галина обняла Колыванова. – Во Дворце пионеров изостудию будешь вести вместе с дядей Сашей Никифоровым. Благородный труд. И в искусство уйдёшь с головой. Куда лучше, чем дурацкие быткомбинаты и комнаты смеха для парка вычерчивать, которые горком партии потом заставляет на свой вкус по пять раз перекраивать. Тьфу на них и на такую работу! Придумаем. Главное – ты вот отдохни сперва. Таблеточки выписанные попей, витаминки.

– А как отдохнуть, Галка? – задумался Колыванов. – Не рыбак я. Не охотник.

Грибы тоже собирать не люблю. Чего делать-то? Вот проблема. Не в санаторий же мне ехать. Там всё по расписанию. Даже в сортир бегать строго по часам. Блин! Некуда деваться. Дома телек смотреть сутками? Так одурею и сожру вас с Ванькой. Он, кстати, где ночевал?

– Они с десятым «Б» объединились и в поход пошли на Урал. Горы посмотреть. Тут тридцать километров всего, – жена принесла Мише молока и булочку. – Сейчас я сестре позвоню. Она точно посоветует правильный выход. Золотая голова, да?

– Ну, – согласился Колыванов жуя булочку. – Вот она – да! Умница. Как и ты. Но у тебя самой с отдыхом ни фига не дружится. Ты и в школе своей учительница, и дома. Тетрадки проверяешь, конспекты пишешь. Вон, блин, аж зелёная лицом! Самой надо работу менять и отдохнуть нервами. Ну, я начну отдыхать и тебя подтяну. Это даже не обсуждаем.

– Мишаня, а я к Людке лучше съезжу. Поговорю не по телефону, – жена стала собираться. – А ты пока ложись, смотри телевизор. Во, гляди, фильм идёт спокойный. Похоже, про любовь. А я побежала.

Пока Галины не было, сосед пришел. На площадке его дверь – прямо напротив. Видел, что скорая приезжала к Колыванову. Не в первый раз уже. Поэтому и знал Сергей Василенко, что точно – к нему машина с крестом красным приезжала..

– Полегче? – он мягко пожал Мише руку и сел рядом на диван. – Хорошо, что в больницу не бросили. Там от одного духа санитарного взбесишься и лечение туго пойдёт. Казематы у нас, а не клиники. По шесть рыл в палате. И от каждого какая-нибудь микроба вылетает на соседей. Одно лечишь, другое калечишь. Да…

– Врачи сказали, работу надо сменить на тихую и отдохнуть душой и телом месяц хотя бы, – Колыванов налил обоим чаю, конфеты в вазе вытащил из серванта и булочки с изюмом. Долго сидели. Беседовали о жизни, которая ну, никак не хочет быть послушной, лёгкой и плыть себе плавно и красиво, как голос Людмилы Зыкиной в песне «Течет река волга».

Звякнул дверной звонок. Галина вернулась, жена.

– У Людки знакомый есть, дачу в аренду сдаёт! – загрузила она с порога ум мужа. – Правда, аж двадцать пять рублей за месяц просит. Но дача, Людка говорит, отличная. Она много раз там была. Незамужняя, чего ей? Пять комнаток, веранда. Яблоки, сливы, помидоры ещё, огурцы поздние, клубника отошла уже, соседи нормальные. Гости только вот по выходным у них всегда гуляют. Пьют, песни орут под баян. Но так ведь всего раз в неделю. Ну, с воскресеньем – два выходит. А все другие дни – только птички свиристят.

– Они Мишку за выходные до инфаркта доведут, – уверил Василенко Сергей Галину, супругу Мишкину. – Да ещё пить заставят. У нас же как? Откажешься – почти враг. Ну, ладно, если и не враг, то просто сволочь неуважительная. Какая разница? А пить, реально, не стоит вообще. Я вон капли не нюхал уже лет двадцать из сорока возможных. Вот! Цвету, пахну и жениться не тянет пока. Гуляю, радуюсь! И работа хорошая. Сторож в зарайском музее. Сутки работаю, двое – гуляю. От души! Девчонок – море! А? Нормально?

– Болячку не схвати венерическую, – хмыкнула Галина. – Девахи сейчас шустрые. Меняют вас, дурачков, чаще, чем помаду. Рисковый ты мужчина, Василенко.

– А вот у меня насчёт отдыха получше вариантик есть, – Сергей удачно пригнулся вовремя и слова Колывановой Галины мимо ушей просвистели. – Месяц назад мы с Натусей… Вы её пока не знаете. Познакомлю, если задержится… Так вот, мы с ней случайно по совету одного спившегося агронома с конца мая до первого июля жили в деревне. Недалеко от Зарайска. Шестьдесят семь километров всего. Вот где отдых. Никого. Тишина. Озеро за околицей. Лес рядом. Там от первого лесного дерева километра три усыпаны ягодой всякой, луга в перелесках большие, бархатные, трава изумрудная. Сказка. Повторяю – и никого вокруг. Только птички, бабочки и зайцы по улицам бегают. Двадцать девять человек живёт там. Из них – шесть бабушек, которые уже всё в сундуки сложили для отбытия в последний путь. А деревня большая была. Сто семнадцать дворов. Триста человек примерно должны жить или чуть поболее, если с детьми считать.

– Чума там, что ли, прошлась? Чего народ вымер? – Колыванову стало жаль опустевшее село.

– Перевели всех в совхоз Знаменский. Укрепили рабсилой, – Серёга хотел матюгнуться, но передумал. Люди-то культурные перед ним. – Работу дали, дома построили каждой семье. Теперь этот Знаменский – совхоз гигант. А Ветровка, деревня эта, сейчас не нужна больше. У гиганта всё есть. И всего много. Полей, людей трудовых, техники, магазинов, клубов три штуки, универмаг двухэтажный, ЗАГС, своё отделение милиции и городское снабжение всем добром. От еды до шмоток. Ну, все молодые да работяги среднеспелые туда из Ветровки и рванули. А чего? В новых домах – центральное отопление, газ, свет, водопровод. В ветровке двадцать три мужика старых осталось и шесть бабушек. Зато Знаменский теперь – поселок городского типа. Скоро каждому в дом телефоны поставят.

– Ну, чёрт с ним, со Знаменским, – переключил Серёгу Колыванов. – Ветровка-то что мне даёт положительного для души и сердца нездорового?

– Ну, гля! – оживился снова сосед. – Мужик, знаменский теперь, а он же – бывший шофёр из Ветровки Витёк Дементьев, так свой брошенный дом пятистенку из шести комнат продаёт, дурак, насовсем. Причём, за пятьдесят всего!

– Где ж мы их возьмём? У нас всего семь тысяч на книжке в сберкассе.– охнула Галина.

– Каких, ёлки-моталки, тысяч?! – крикнул Сергей весело. – Рублей! За пятьдесят рублей – дом вам насовсем! Крепкий, бревенчатый! Тёплый, светлый, с садом и огородом! Колодец во дворе. Мотоцикл мужик в придачу дарит. ИЖ-56. Знатный самокат!

– Подвоха нет? – спросил осторожно Колыванов. – Может, брёвна для дома ворованные? Или плесень-отрава в погребе?

– В ажуре там всё. Просто они, дурачки деревенские, торговать не умеют, – Сергей достал из заднего кармана мятый блокнот.

– Он мне телефон брата из Зарайска оставил. Если будет покупатель, ему звоню. Берёте дом за полтинник?

– Возьмём, – шлёпнула по бедру ладошкой жена Колыванова. – Но наперёд глянуть-то всё равно надо. Не вслепую же покупать. Хоть и даром почти. Жить же потом в нём. Может так, что и всё лето. А той весной опять поедем. В общем, надо посмотреть домишко.

– Лады! – Василенко поднялся. – Решу вопрос – сразу приду. Ждите. Я быстро.

И он хлопнул входной дверью так, что звонок на косяке сам три раза громко звякнул, без электричества.

В пятницу после обеда приехал с Серёгой на своём «москвиче» большой лысый пятидесятилетний брат того мужика, хозяина дома в Ветровке.

– Игорь я, – протянул он руку Колыванову и слегка поклонился его жене. – В городе зовут Гариком. В Ветровке жил – называли Гаврюхой. Во, как сильно город от деревни отличается. А меня сорвало в Зарайск только безденежье. Иначе бы ни в жисть не свалил. Готовы ехать вы? Ну, так пошли в машину. По дороге наговоримся. Они сели в «москвич» и быстро выбрались из города на трассу.

– Детей у меня, вишь ты, шестеро, – продолжил знакомить публику с собой Игорь. – Жена не работала, за детишками приглядывала, воспитывала. А я комбайнером был. Вроде косил как все, получал деньгами аж тысячу рублей. Но только раз в год. После уборки. И вот мусолили мы с Машкой эти деньги до следующей жатвы. А дети, однако, растут, заразы! Не только едят больше, но и барахло им надо менять часто. Полгода – и не втискиваются в прежние штаны, платья, пальтишки да обувку. А зимой нет работы никакой. Да и весной все места на посевной заняты. Летом я бы шоферил, сено возил бы, силос. А машин – восемь штук всего. Мужики их оккупировали до самой пенсии. Ремонтников тоже полный комплект. Ветровка – это было четвертое отделение совхоза Знаменского. А нам, отделению, технику и всё прочее отписывает центральная усадьба. Хозяин наш. Знаменский совхоз, значит. И штатное наше расписание тоже там придумывали. Ну, короче, с одной только уборки не прокармливал я семью.

– Да… – задумалась Галина. – Трудная судьба. Но зато дети всегда в радость.

– Ну, вот это справедливо сказано. Даже дурные дети – они ж от тебя. Кусок плоти твоей. Значит надо их любить, какие бы они ни стали. Ну, как жизнь. Она тебя гнёт, потом обнимает, целует, а следом опять душит. И ты ж её любишь. Потому, что твоя она. Единая и последняя. Так вот, значит… Звали меня в райцентр слесарем, – после паузы стал далее оголять душу Гаврюха. – А я Серёгу, братана, попросил и он мне в нашем Зарайске нашел работу. Из Ветровки забубённой – прямо в областной центр меня сдуло. И я уже десяток лет там – второй заместитель директора мебельной фабрики. И жить, твою дивизию, стали как люди. Дети подросли. Трое ПТУ закончили. На токарных работают. Получаю сам я двести пятьдесят рублей каждого шестнадцатого числа. От авансов отказался. Да пацаны – токаря мои, каждый по сто пятьдесят приносят домой. И всё! Жизнь наладилась. Но как тянет в Ветровку! Ребята, вы даже на полпроцента не угадаете, как упорно меня сюда зовёт кто-то. Земля сама, видно, а скорей всего – души родителей да дядек родных с тётками. Все они на ветровском погосте вечный покой имеют. Я, бывает, просто так приезжаю на любимом «москвиче» сюда. Раз пять за год. Тут Вовка Завертяев, дружбан с детства, живёт с инвалидностью второй группы. За инвалидность собес платит ему пятьдесят рубликов. А он один. Жена его бросила через месяц. Это когда ему гусеницей от ДТ-54 на посевной ногу отчекрыжило аж до бедра. Ну и хозяйство мужицкое напрочь раздавило. Какая тридцатилетней бабе с таким мужем радость? Она теперь тоже в Знаменском. Бухгалтер в конторе. И муж новый – тож бухгалтер. Много общих интересов. А ему, Вовке, полтинника, денег этих дохлых – за глаза хватает. Муки да сала свежего купит в Озёрном, сало посолит, как дед научил, хлеб сам печет. В погребе с огорода всю зиму хранятся картоха с морковкой да свёклой. Чеснок и лук ещё. Ну и капуста солёная, грибы – грузди пряного посола с укропом и перчиком. В нашем лесу их режет. Ух, садимся это мы с ним вечерком, да всю ночь под самогончик его же собственный песни поём, жизнь вспоминаем без зла. Нельзя на неё обижаться. На себя – пожалуйста. А жизнь ты себе не на дороге нашел. Тебе её, дураку, дали на время. Береги дарёное как сумеешь и не обижайся, что не всегда она тебя гладит, а и пинает иногда. Но ведь только за дело. Вот так оно вот.

– А чего так дёшево большой бревенчатый дом стоит? – спросил Колыванов и смутился. – Крыша течёт или окон-дверей нет? Может, пол провалился? Подгнил, может? Совсем ведь задарма отдаёт. Да ещё с садом-огородом. Странно.

– Так он сюда не воротится больше. И два сына тоже, – Игорь-Гаврюха достал пачку «севера» и щелчком вышиб папиросу. – А без хозяев дом пропадает за год-два. В землю уходит. Трескается, крыша сползает, полы гниют. Жить в доме положено. Тогда и он живёт. Ну, и жалко ведь. Сам же строил с батей на пару. Да ведь и живое это существо – любой дом. В каждом – свой домовой, добрый человечек. Хранитель. Тоже людского рода он, только из другой жизни. Мы её не видим и не чуем. Она рядом идёт с нами

.

Приехали в сумерках уже. Солнце, только вот ещё минут десять назад висело как сковородка раскалённая в полуметре над горизонтом, а вдруг вроде яблока от ветки – оторвалось от неба и рухнуло, завалилось за Землю, оставив над собой дрожащую бордовую полосу-окаёмку вокруг поверхности. Несколько невидимых больших и маленьких собак прямо-таки обалдели от счастья облаять чужих. Они же – гости очень редкие теперь. Тявкали они самозабвенно, виртуозно, с придыханием и стонами. Причём, заливаясь, брали такие высокие ноты, что им бы позавидовали лучшие обладательницы редкого колоратурного сопрано.

– Во, кому сейчас плохо. Собакам. Хуже, чем людям, – грустно сказал Серёга, молчавший всю дорогу. – Кто при хозяевах, тем нормально. Без собаки жилых дворов не бывает. А вот которые брошенные, те мученики. Им-то за что наказание? Верным и невинным? Ни еды, ни погладить тебя некому. Те, кто не уехал, сироток подкармливают. Молодцы. Люди в Ветровке всегда путёвые были…

Гаврюха резко свернул с дорожки по-над домами и Колыванов сквозь разметавшиеся стволики сирени разглядел светящую известкой стену низкой мазанки, к которой прилип дощатый забор с калиткой между двумя серыми, толстыми, вколоченными в землю брёвнами. На калитке желтела широкая и большая медная щеколда с сыромятным ремнём, которым её и открывали. Подергал он за ремень, потарахтел щеколдой, но только минут через пять в окне маленьком, выходившем стёклами на забор, появился свет, а вместе с ним и дед седой в белой нательной рубахе и в кальсонах. Створки окна открылись и прокуренный голос сказал сонно.

– Свои, так открывай, заходь, а чужие, так какого рожна надо тут? Берданку возьму, так год потом дробь выковыривать будете, если насмерть не зашибу. А я могу, мать вашу!

– Это я, дед Иван! – крикнул Игорь. – Остальные со мной.

– Гаврюха! От же ты хлыст! Какого шастаешь по ночам?! – узнал дед Игоря и вышел к калитке во всем белом. И почему-то в валенках. – Заходьте. Про ночь – это я лишку сболтнул. Но спать, однако, ложусь уже. Потому как встаю в пять. Коров выгонять, курей кормить.

Зашли в избу. Дед снял притвор с печи, достал круглый хлеб и большим острым ножом отрезал пять закруглённых ломтей, уперев буханку в грудь.

Затем выставил на стол помидоры, огурцы, редьку порезанную и посоленную, а в центр стола поместил бутылку самогона и пять гранёных стаканов. Уважал, значит, гостей, какие без зла приходят.

–У-у-у! – выдохнул Гаврюха.– Ну, какой же ты сообразительный дед! Уважаю!

Посидели с полчаса. Кроме Игоря никто не пил. А он опустошил бутылку, сунул руку под дедовскую кровать и достал полушубок, лежащий шерстью вверх. Кинул его в угол, упал на мягкую овчину и мгновенно уснул.

– Мы дом хотим купить, Который Дементьев Виктор продаёт. – К кому нам обратиться? – спросила деда Галина Колыванова.

– Так обратились уже, – дед смел крошки хлеба со стола ладонью в ладонь и засыпал в рот.– Витька-то средний сынок мне будет. Счас тут в Ветровке за него все полномочия у меня. Сколько он назначил?

– Пятьдесят рублей, – уверенно и быстро вставил Михаил.

– Давай по рукам, да пошли смотреть. Платить зараз будете, али как?

– Понравится – сразу заплатим, – Колыванов пожал деду руку и обрадовался, что торговаться не надо.– Повышать цену не будете?

– За чужое имущество грех накидывать цену, чтоб себе перепало, – дед порылся под подушкой, достал кисет с махоркой, скрутил из куска газеты «козью ногу» и с удовольствием затянулся едким дымом. – Он-то хоть и родня мне, Витька мой, но дом – его предмет. Если накину себе хоть десятку – всё равно что украл. А за это дело в правильных государствах руки отрубают. Но вот я лично с малолетства гвоздя в чужом дворе с земли не взял себе. Стыдоба это.

Перешли они через дорогу и остановились перед домом, который слева направо имел в длину метров пятнадцать, не меньше. Вошли внутрь. Включили свет. И сладко стало больному колывановскому сердцу. А жена даже присела от неожиданности на табуретку возле порога. Перед ними была сказочная горница-светлица. Шлифованные, ничем не крашенные брёвна, ажурные голубые занавески на окнах. Дубовый стол на толстых фигурно точёных ножках, шесть гнутых стульев из того же дуба с коричневыми бархатными вставками в сиденья и спинки. Абажур розовый с длинными свисающими золотистыми кистями. А на стенах – десятки разных картинок в рамках, в основном вырезок их журнала «Советский экран». А ещё балалайка на гвозде, часы с кукушкой, длинными цепями и грузилом на каждой. А кроме всего – ружьё двуствольное без курка и затвора. Ремнём зацепленное за невидимый гвоздь.

– Витька, как и все, кто в Знаменский или в город убёг, отсюда ничего не забрал кроме одёжки и трёх кроватей со всеми причиндалами к ним. Свою да две детишкиных. Спать на новых кроватях, перинах да подушках – к этому натурально привыкать надо долго. А остальное всё там покупают. Мебеля современные, городские. Хлипкие, неказистые. Тьфу, не по мне это, – дед Иван огорчённо хмыкнул. – Свои старые домашние вещи – это, мать-перемать, твоя история семейная. В них запечатан запах прошлого твоего времени. И дух предков, мать-перемать. Так это ж мы сами с нашим социализмом как шашкой и порубали историю человеческую. Новую начали. И что? Пропал, сгинул дух деревенский. Да и городской, старинный, испарился. Деревенские убегают в город и мотыляются там, не пришей-пристебай. Ни городские они ишшо и не деревенские ужо, а не пойми кто. Потому, что деревенское всё – простое, без форсу и лоска. Как его в город везти? Срамота же! Городские засмеют. Тьфу, ещё раз! А быстренько сотворить новую историю никак нельзя. Век, самое малое, пройти должон. Витька вон почти всё оставил. Красоту такую. Стол дубовый этот мой батя делал. В прошлом веке ишшо. Вручную. Ножки точил самодельной фрезой. Шкафы вот эти, красавцы ясеневые, тоже он, царствие ему небесное. А брёвна в этом доме по всем комнатам я сам руками шлифовал. Нулёвкой, дерюгой да бархатом после всего. Красиво же?

– Красиво – не то слово! – сказал Миша. – Есть, наверное, поточнее выражения. Только я сейчас не вспомню. Ну, мне жутко нравится. Хорошо как! Тепло от всего.

– Ещё пять комнат здесь. Вон спальня. Сегодня в город не поедете. Гаврюха не проснётся до утра. Бутылку оприходовал. Соскучился по самогону. А то всё дрянь эту пьёт. Коньяк, будь он трижды неладен. Придумал же кто-то такую гадость, – дед отвёл Галину, спальню показал и другие комнаты. В одной она увидела пианино.

– А документы оформлять на дом где? – спросил деда Колыванов.

– Этой деревни нет больше. На земле она есть, а на бумагах государевых – тю-тю, – дед выкинул чинарик от курева в ведро возле печки. – Снесли вроде бы как Ветровку и народ расселили в Знаменском. На бумагах отчётных соврали, что с землёй сравняли село. И потому её три года уж как с карты убрали. Так что документ я тебе напишу, что я тебе свой дом подарил. А он и есть мой. Я его построил и на себя записал давно уже. А поселил сынка. И ещё троим своим деткам дома построил. Но этот – самый удачный вышел. У меня раньше денег много было. Я из Кишинёва в Зарайск и Ветровку вино возил от облпотребсоюза. Платили почти как министру. А сейчас мне и пенсии много. Девать-то её некуда. Еда почти вся своя. Одёжка не снашивается. Крепко сшитая. Раньше умели. Да…

Переночевали Колывановы в спальне с большой стальной кроватью на пружинах, поверх которых лежал толстый матрац и пуховая перина. Вставать не хотелось. Но Галина сказала тихо.

– Идём, Миша, деду отдадим деньги, возьмём расписку дарственную и поедем за вещами. Жить теперь здесь будем.

– А как же работа твоя да моя? Деньги где брать? Сын где учиться будет? – задумался Михаил.

– Ну, допустим, квартиру в городе никто не отнимает у нас, – жена от души засмеялась. – Сын большой. Школу закончил уже. Работать пойдет и жить будет, где жил. А ты здесь здоровье вернёшь. Да и я годик-другой без работы посижу. За тобой приглядывать буду. Не пойдём же по миру. Проживём как-нибудь. Дед же живёт, не помер с голодухи.

И они пошли оформлять как будто бы настоящий документ и отдавать деду реально настоящие маленькие деньги за сказочные хоромы.

В городе Колыванов сразу пошел в свой проектный институт. Напросился к директору. Валя, секретарша зашла и сразу выскочила с довольным лицом.

– Зовёт, заходи, Миша.

Директор вышел, обнял Колыванова, поцокал языком.

– Да, похудел немного. А так – ничего. Не болит сердце-то?

– Я уволиться хочу, – вздохнул Михаил. – Врачи сказали, что сердце сдало от перегрузок и нервотрёпки. Сказали, отдохнуть надо в тихом месте. Я вчера за пятьдесят рублей дом купил в деревне. Там спокойно, тихо. Двадцать с лишним человек осталось.

– Да, удирают люди с родных мест сельских, – директор сел на место. – За гроши свою родину продают малую. Жалко. Но есть указание ЦК КПСС. Надо индустриализацию усилить и укрупнить сельские жилые массивы. Не так всё пока. Раздробленность сельская мешает производительности, но затрат требует огромных. Я как член обкома это знаю из первоисточников.

Колыванов взял чистый лист со стола и начал писать заявление.

– Отложи. Не надо ничего писать. Увольнять я тебя не буду, – сказал директор и листок забрал. – Я тебя переведу приказом из начальника отдела в инженеры. Будешь чертёжником высшей квалификации. Берешь задание и выполняешь его в своей деревне. Как её?

– Ветровка. Знаменский район, – растерялся Колыванов. Не ожидал такого поворота.

– Зарплата на двадцать рублей меньше. Ничего?

– Нормально, – Михаил встал позади стула и держался за спинку. – То есть – начертил, сразу привёз и сдал. Кому?

– Лично мне, – улыбнулся директор. – Зарплату получай как все. Помнишь?

Шестнадцатого числа получка. И ещё. Зайди к завхозу. Я ему позвоню сейчас. Он даст тебе рейсфедеры, карандаши, тушь, ластики и кульман новый. Вот только как ты его увезёшь в свою деревню?

– Да увезу. У меня приятель есть с машиной. Привяжем к багажнику на крыше. Не проблема, – Колыванов сказал директору «спасибо за всё», пожал ему руку и пошел к завхозу.

С крупным кульманом пришлось домой шлёпать пёхом. Жена уже сбегала в школу к директорше Мясниковой и уволилась по собственному желанию. Мясникова, конечно, порадовалась за то, что Колывановы будут теперь в деревне жить и Михаил здоровье выправит. Но и против увольнения не возразила. Из учителей, страдающих без работы по профилю, очередь стояла.

Дома на путь верный весь вечер направляли сына Ваньку. Он соглашался со всеми родительскими предложениями и наставлениями, обещал с сентября устроиться на работу в парк культуры и отдыха контролёром на аттракционы. Знакомый там работает. Уже насчёт Ивана договорился с начальником парка. Сто десять рублей – оклад. Нормально.

– В институт буду через год поступать. В сельскохозяйственный. На ветеринара учиться. – Закончил он деловую беседу и ушел к своей девочке Светлане, которая и родителям нравилась. Добрая была, скромная и умная.

В общем, через два дня переехали Колывановы. Михаил за две бутылки столичной уговорил шофёра с автобазы № 2556. В ЗиЛ с будкой для перевозки разнорабочих вошло всё. А и всего-то было ничего. Одежда в основном. Телевизор, радиола, постельное бельё, фотоаппарат ФЭД и посуда всякая. Из инструментов Колыванов имел только плоскогубцы и отвёртку. Которыми, кстати, ни разу ничего не делал. Повода не было.

Ворота дома никто не закрыл, дверь в дом – тоже. Пока носили узлы и технику в комнаты, пришли дед Иван с Гаврюхой.

– Ты что, Игорь, не уезжал в город? – удивился Колыванов.

А чего там делать? – укатился от смеха Гаврюха. – Я ж начальник. Второй зам. Мне можно указания раздать, а через неделю проверить. Ещё пять дней погуляю тут, в краю родном, навек любимом, да поеду. Чего спешить? Как мебель делать, мужики лучше меня знают. И делают. Без начальства работа повеселее идёт.

Дед Иван ничего говорить не стал и ушел под навес в конец двора поправлять разложенную траву.