Хочу тебя себе

Его взгляд скользит по моему лицу, будто он видит всё, что я так старательно пытаюсь спрятать.

– Тебе страшно, – говорит он, и это не вопрос. Это утверждение.

Я молчу.

– Хорошо, – добавляет он. Его голос становится тише, почти шёпотом, но от этого он звучит только угрожающе. – Страх делает тебя… настоящей. Это то, чего так многим сейчас не хватает.

Моё дыхание сбивается. Я делаю шаг в сторону, пытаясь увеличить дистанцию, но он внезапно хватает меня за волосы. Не больно, не дёргает резко, но меня это пугает до чёртиков.

Длинные пальцы скользят мне в волосы под затылок и мягко, почти нежно сжимают. Но я понимаю, что нежность эта напускная, ненастоящая.

– Ты останешься здесь. – Он заставляет меня посмотреть ему в глаза, и у меня от страха подгибаются колени. По всему телу пробегают электрические разряды, кожа будто нагревается.

Его слова звучат как приговор.

Я резко выдыхаю и чувствую, что начинаю дрожать. Вцепляюсь в его руку, которой он держит меня за волосы, но даже не пытаюсь отбиваться. Понимаю, что будет только хуже.

Кажется, у этого парня нет рамок. Нет ни границ, ни берегов.

Чудовище, готовое на всё. Всё, что пожелает.

– Зачем? – шепчу я, не в силах понять, чего он добивается. И зачем. Почему именно я?

Он долго смотрит на меня, слишком долго. Я чувствую, как его большой палец чуть скользит по моему затылку. А потом произносит:

– Потому что мне интересно.

И от этих слов внутри всё леденеет.

Ему интересно. Просто, мать его, интересно.

Да он маньяк. Самый настоящий…

Глава 10

Он отпускает мои волосы, опуская руку, и я тут же пячусь к стене, пока не упираюсь в неё спиной.

Воздух ощущается плотным и тяжёлым. Мне кажется, я слышу только свое дыхание – сбивчивое, прерывистое, будто и оно мне не принадлежит. Я не могу отвести взгляд от его лица – слишком спокойного и холодного.

Обхватываю себя руками, как будто это может защитить. Слова срываются с губ, дрожащие, почти беззвучные:

– Зачем тебе это? Зачем я тебе?

Касьянов как будто изучает меня взглядом, словно я диковинная вещица, безразличным и при этом пугающим до дрожи. Его голос звучит спокойно, размеренно, будто он говорит о чём-то абсолютно обыденном:

– Я давно хотел завести домашнюю зверушку. Ты подходишь. Забавная и пугливая, а ещё тебя можно трахать.

Эти слова бьют по мне, как порыв холодного ветра. Меня бросает в жар, дыхание сбивается. Внутри поднимается волна страха и злости. Я не понимаю, как он может говорить это всё мне серьёзно.

Люди ведь не игрушки.

Но в его глазах нет ни намёка на улыбку, ни капли шутки или хотя бы иронии. Только холод.

– Это… это ненормально, – шепчу я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Горло сжимается, но я заставляю себя говорить. – Меня будут искать! Ты не можешь просто так… вот так… похитить и запереть меня в своей квартире!

Я чувствую себя жалкой, но должна что-то сказать, найти какую-нибудь опору.

– Здесь тебя никто не найдёт, – отвечает он с ленивой уверенностью. – Если я не захочу.

Эта фраза звучит как приговор. У меня кружится голова. Я хватаюсь за спинку дивана, чтобы не упасть. Его спокойствие, его голос – всё это давит на меня так, что, кажется, я задыхаюсь.

– Я не хочу быть твоей игрушкой, – упрямо мотая головой, говорю я, пытаясь вложить в голос хоть немного твёрдости. – Пожалуйста, отпусти меня.

Его глаза слегка прищуриваются, будто мои слова – это нечто странное, чего он не ожидал услышать. Что-то глупое и не имеющее значения. Белый шум.

Он медленно наклоняет голову, его тон становится почти издевательским:

– Может быть. Когда наиграюсь.

Эти слова вызывают болезненный толчок в груди. Я слышу, как моё дыхание исходит с надрывом. Ему наплевать. Абсолютно наплевать на то, что я считаю, чего хочу. Это всё для него просто игра.

– Но… разве тебе не интереснее играть с теми, кто этого хочет? – мой голос звучит хрипло, потому что горло пережато от страха и подступающих слёз. – Таких много. Я уверена, что есть много девушек, которые мечтают о твоем внимании. Мне же это не нужно…

Он молчит. Я вижу, как в его глазах мелькает что-то новое. Невысказанное. Но говорить он не спешит. Его губы приподнимаются в едва заметной улыбке, холодной и опасной.

– Возможно, ты права, – наконец говорит он, и его голос становится ещё тише. – Может быть, мне будет интересно заставить тебя захотеть этого.

Я не могу ничего ответить. Он делает шаг вперед. Потом ещё один. Я вжимаюсь спиной в стену. Ему достаточно всего нескольких секунд, чтобы оказаться так близко, что я ощущаю тепло его тела. Его запах. Его давящую ауру.

Моё сердце начинает колотиться так, что мне кажется, он слышит каждый удар.

– Нет… – шепчу я, всхлипывая, но мой отказ не имеет совершенно никакого действия.

Парень обхватывает пальцами мой подбородок, а его лицо наклоняется ближе.

Секунда. Ещё одна.

Его губы касаются моих.

Я замираю, не дыша. Всё тело словно одеревенело. Его губы – внезапно теплые, настойчивые, властные, жёсткие. Я пытаюсь оттолкнуть его, бьюсь, как птица, зажатая в клетке. Руки упираются в его каменную грудь, но он не двигается, будто даже не замечает моего сопротивления.

Его рот подчиняет мой. Язык скользит внутрь и хозяйничает там, а пальцы надавливают на щёки, чтобы я не могла сомкнуть зубы. Моё дыхание сбивается, паника накатывает новой волной, заставляя задрожать всем телом.

Но вдруг что-то меняется. Что-то внутри меня. Я перестаю сопротивляться. Сама не понимаю почему, но всё моё тело, кажется, сдаётся и обмякает.

Будто его поцелуй несёт парализующий яд.

Руки, которые еще секунду назад отталкивали, теперь просто повисают вдоль тела. Я словно замираю, наблюдая со стороны, как силы покидают меня.

Касьянов отрывается от моих губ так резко, что я вздрагиваю. Его взгляд обжигает. Он смотрит на меня долго и изучающе, и в его глазах снова появляется эта странная смесь интереса и… чего-то неуловимого, что распознать у меня не получается.

– Интересно… – произносит он тихо, почти шёпотом, и я чувствую, как его дыхание касается моей кожи. – Обычно я не целую. Но тебя целовать… мне нравится.

Моё сердце снова начинает бешено колотиться. Я хочу что-то сказать, что-то возразить, но слова застревают в горле. Я понимаю, что он собирается сделать это снова, и в животе будто что-то поджимается.

Но в этот момент раздаётся резкий звонок телефона.

Он выпрямляется, раздражённо достаёт смартфон из кармана брюк. Я замечаю, как его лицо темнеет, как только он видит, кто звонит.

– Да? – рявкает грубо, голос звенит ледяной сталью. – Хорошо. Скоро буду.

Он отключается, но его взгляд снова падает на меня. Теперь в нем нет ни капли такого странного интереса. Только мрачная тяжесть.

Не сводя с меня этого странного тяжёлого взгляда, Касьянов снова подносит телефон к уху.

– Отвези ее обратно, – бросает он, и в дверях тут же появляется один из тех парней, кто привёз меня сюда.

Я едва успеваю понять, что происходит, когда Игнат снова поворачивается ко мне.

– Мы вернёмся к этому вопросу позже, – говорит он угрожающе спокойно. – Пока я занят, но это ненадолго.

Меня подхватываю за плечо и уводят, но в голове пульсирует его обещание. И я прекрасно понимаю, что ничего не закончилось, и это просто передышка.

Глава 11

Меня высаживают там же, откуда и забрали. Только окна у магазинчика для художников уже тёмные. Машина резко останавливается, парень с переднего пассажирского сиденья разворачивается, чуть переклонившись, и толкает дверь возле меня.

– Пошла, – грубо бросает он, даже не глядя на меня.

Я пулей вылетаю из машины, не чувствуя ног. Холодный воздух ударяет в лицо, ноги подкашиваются, но я заставляю себя идти. Машина же резко бьёт по газам, разрезая свистом шин тишину вечерней улицы. Свет фар растворяется за поворотом, и я остаюсь одна. Место, которое я так хорошо знала теперь кажется чужим. Здесь темно, только пара фонарей кидают редкие тени на потрескавшийся асфальт.

Сердце бешено стучит. Колени подгибаются. Я опускаюсь и сажусь прямо на край бордюра, хватаясь за грубый бетон и оцарапывая пальцы.

Дышу быстро, почти задыхаясь. Ощущение, что я до сих пор там. Слышу его голос, ощущаю хватку его руки в своих волосах, его жёсткие губы на своих губах, которые прижимались к моим.

Нет. Надо встать. Надо скорее бежать отсюда.

Когда я добираюсь до общежития, ноги уже почти не держат. Пробегаю мимо комендантши, молюсь, чтобы меня никто не заметил – я сейчас не в том состоянии, чтобы с кем-то разговаривать даже. Кровь шумит в ушах, ладони всё ещё ледяные.

Дверь нашей комнаты открыта, но девчонок нет. Я захлопываю ее за собой, закрываю на ключ и прижимаюсь к ней спиной, медленно сползая вниз.

В комнате тихо, только с верхнего этажа слышны музыка и смех. На столе включена лампа, лежат раскрытые конспекты девчонок.

Чуть отдышавшись, я поднимаюсь, спотыкаясь, и забираюсь на свою кровать. Спиной прижимаюсь к стене, обхватывая себя руками. Меня трясёт так сильно, что кажется, кости начнут звенеть.

Дыхание никак не хочет выравниваться. Перед глазами всё ещё его лицо. Тяжелый взгляд, холодные слова, губы, которые не оставили мне выбора.

Я хватаю с прикроватной тумбочки свой скетчбук. Ещё с детства я всегда выливала свои эмоции на бумагу, когда не могла выразить их словами. Теперь это мой единственный способ хоть как-то прийти в себя.

Рука сама тянется за карандашом. Линии ложатся на лист с какой-то истеричной резкостью. Первая картинка – машина. Тяжёлый силуэт Игната за рулём.

Следующий рисунок – клуб. Его темная фигура на балконе. Взгляд, который прожёг меня насквозь. Линии резкие, зигзагообразные, глаза сами получаются нечеловеческими.

Дальше квартира. Стеклянная стена, лазерная паутина, а в центре он. Высокий, массивный. Снова эти жуткие глаза. Демонические.

Рисую момент, когда он прижал меня к стене. Его рука в моих волосах, губы – хищные, властные. Я рисую себя птичкой, которая беспомощно трепещет. Его губы покрыты ядом. А потом – один кадр: мои глаза закрываются. Тонкая, едва уловимая линия на бумаге, которая отражает момент, когда я замираю.

Рисую, пока в руках не кончаются силы. Карандаш падает на кровать. Пальцы болят, а на душе становится немного легче. Всё, что меня разрывало, теперь осталось в этих рисунках. Комикс моих страхов.

Демоны заперты на страницах. Хотя бы на какое-то время.

Я прячу блокнот под подушку и медленно сворачиваюсь клубочком. Лицо утыкается в подушку, а внутри всё ещё дрожь. Но усталость берет верх. Веки тяжелеют, и я начинаю проваливаться в сон.

Во сне я снова вижу его. Всё повторяется. Клуб, взгляд, прошивающий насквозь. Машина. Его квартира – место, где живут тени. Его губы снова касаются моих, и я вновь испытываю этот холодный, завораживающий страх.

И эти демонические глаза, вспыхивающие алым.

Просыпаюсь в холодном поту. Рука автоматически тянется под подушку, чтобы проверить, на месте ли блокнот. Убедиться, что мой кошмар всё ещё заперт на его страницах.

Глава 12

Игнат

– Здравствуй, сын, – отец разводит руки в приветственном жесте и улыбается своей мерзкой улыбкой.

Белые, как толчок зубы. Белый костюм. Белая мебель.

Его так и называют – Белый.

Только это сраная маскировка. Потому что душа у него такая чёрная, как у дьявола.

Мы тут все сильно не без греха, но какого чёрта прикидываться святошей? Или внутренняя тьма настолько невыносима и так корёжит, что надо наряжаться в белое?

Нет. Это не про моего отца.

Ему плевать. На его руках столько крови, что о душе думать уже сильно поздно.

Не то чтобы я его осуждал… просто этот мудак бесит меня.

– Здравствуй, – встаю ботинками, которыми намерено вступил в лужу у входа, на белоснежный ковёр, – отец.

Тот опускает глаза, глядя, как грязь въедается в ворс дорогущего ковра, и я с удовольствием замечаю, как внешний уголок его правого глаза нервно подёргивается.

– Тебя прям не дождёшься, Игнат, – снова рисует на черепе натянутую улыбку.

– Стакан воды некому подать? – вскидываю бровь.

– Да дай Бог, пока и сам в состоянии.

Слово “Бог” из его ядовитого рта звучит так кощунственно, что даже меня, который с этим самым Богом сильно не в ладах, передёргивает.

Но я пришёл не к нему. На хер бы он шёл. Я пришёл к Волку.

– Здравствуй, Игнат, – Демид поднимается с дивана и делает несколько шагов в мою сторону, а потом мы крепко жмём друг другу руки.

– Привет, Демид.

Его я видеть реально рад. Единственный знакомый отца, которому мне не хочется всадить топор промеж глаз. Последние два года, после гибели семьи, он провёл в Италии, а это неожиданно вернулся в Россию. Я встречу пропустить не мог.

Но взгляд, которым отец смотрит то на меня, то на Волка, мне не нравится. Что-то задумал старый мудак.

Но посмотрим.

Отец, как всегда, непринуждённо устраивается на своём троне. Точнее, в кресле, обтянутом белой кожей. Демид садится напротив, движения спокойные, без лишнего пафоса. Я остаюсь стоять, прислонившись к стене, но Волк делает короткий кивок, и я нехотя опускаюсь в кресло рядом. К нему проявлять неуважение у меня причин нет.

– Как ты, Игнат? – спрашивает он, пристально глядя. Его глаза, тёмные и холодные, никогда не выражают ничего лишнего. Волк всегда был мастером сохранять лицо.

– Как видишь, жив, – отвечаю я, и он коротко улыбается.

В комнату входит секретарша отца подносом. Бутылка виски, три стакана и закуски, расставленные так аккуратно, словно кто-то действительно считает, что кому-то здесь до этого есть дело.

Отец делает вид, что не замечает меня, пока наливает виски в стаканы.

– Земля у побережья – перспективный актив, – говорит он наконец, когда стекло ударяется со звоном, а потом он делает глоток. – Если всё пойдёт, как задумано, к лету там будет сеть отелей.

Демид качает головой.

– Не уверен, что так просто удастся это провернуть, Белый. Там муниципальные земли, наверняка придётся возиться с бумагами. Слишком много людей, которых придётся “переубедить”.

– “Переубедить” – это проще простого, – ухмыляется отец, откидываясь в кресле. – Главное – правильно выбрать аргументы.

Я молча смотрю на него. Ему всегда было плевать на границы дозволенного. У него не было никаких “если”, только “нужно” и “будет сделано”. Именно это в нём бесит больше всего. Его абсолютная уверенность в том, что мир вращается вокруг его воли.

– Деньги? Или другие методы? – Демид опирается локтями на колени, глядя на Белого.

– Всё зависит от обстоятельств, – отвечает отец, как будто говорит о погоде.

Я молчу. Всё это мне до чёрта неинтересно.

– Игнат, – отец наконец переводит взгляд на меня. – Тебе пора включаться. Такие дела не делают сами себя. Прокатишься с Демидом за Анапу? Если всех всё устроит, тему будем начинать качать.

– У меня свои дела, – отрезаю я, даже не поворачиваясь к нему.

Отец хмыкает, но больше ничего не говорит. Демид переводит взгляд с него на меня, но тоже молчит. В комнате снова воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим стуком стакана, когда отец ставит его на стол.

* * *

Музыка пробивает стены низкими басами, а свет заливает пространство всполохами красного и синего. Люди двигаются под ритм, как единое целое, но из VIP-зоны всё это выглядит иначе. Здесь, за массивными стёклами и в мягких креслах, шум приглушён, а пространство кажется отрезанным от остального мира.

Демид сидит напротив меня, налив себе виски. Я молча верчу стакан в руках, наблюдая за танцполом внизу. Люди – одно движение, один ритм. Каждый из них думает, что он уникален, но по факту все одинаковы. Они нужны лишь как фон. Чтобы заполнить пустоту. Чтобы клуб дышал.

– Нихерово у тебя тут, – говорит Демид, оглядываясь. – Вижу, не скучаешь.

– Не жалуюсь, – бросаю я, всё ещё глядя вниз.

– Ты же понимаешь, что это временно, – Демид ставит стакан на стол. – Всё, что ты делаешь здесь – так, игры. Настоящие дела там, с Белым.

Я напрягаюсь, но виду не подаю. Только слегка сжимаю стакан в руке.

– Ты серьёзно? – спрашиваю я. – Думаешь, меня это интересует?

– Думаю, ты и без меня это прекрасно понимаешь, – спокойно отвечает он. – Рано или поздно место отца занять всё же придётся. Ты это знаешь. Знаешь, Игнат, я вижу. Ты не хочешь этого признавать, но ты похож на Белого больше, чем думаешь.

Я резко ставлю стакан на стол, встаю и подхожу к стеклянной стене, глядя на клуб внизу. Удары басов совпадают с пульсом в висках. Слова Демида цепляют, но не так, как он, наверное, рассчитывает.

– Если я похож на него, – говорю я, не поворачиваясь, – это его проклятье. Не моё.

Он встаёт и подходит ближе. Смотрит тоже на это разноцветное полупьяное месиво, поливаемое вспышками колорченжеров.

– Ты просто хочешь, чтобы это произошло на твоих условиях?

Я смотрю на него. Волк всегда был проницательным, но сейчас его слова раздражают.

– Ты ошибаешься, – говорю я. – Я решаю, когда и как. И в этих решениях Белого не будет. Я вообще не хочу иметь ничего общего с его делами. У меня свои есть.

– Игнат, ты сам понимаешь, что это семейное дело. Трясина, которая засасывает всех. Ты не сможешь остаться в стороне. Не получится. Ни у кого ещё не получалось.

– У Боровского получилось. Он своего отца и его дела на хер послал.

– Тоже к ментам решил податься? – скептически кривится Волк.

– Долбанулся? – хмыкаю. – Это Егор слишком радикальный. Я не настолько.

– Странно, что он вообще жив, кстати, – качает головой Демид. – Но знаешь, он скорее исключение. Так что, Игнат, ты подумай. Белый – не Боровский старший. Уйти у тебя вряд ли получится.

Демид улыбается, но это нихера не тёплая улыбка. Волка я уважаю, но сейчас я прекрасно вижу, что он пытается сделать.

И – нет. Ничерта. Не получится.

Глава 13

Варя

Прошло несколько дней. Всё будто утихло. Сначала мне даже становится легче – как будто эта странная, пугающая история наконец осталась позади. Но чем дальше, тем больше это затишье начинает нервировать. Будто тишина перед грозой, когда каждый звук кажется подозрительным, а каждый шорох заставляет вздрагивать.

Я смотрю на свой скетчбук. Уже несколько раз открывала и закрывала его. Кажется, я нарочно напоминаю себе о том, что это был не сон, не плод моего воображения. Каждая страница, каждая линия, каждая тень на этих рисунках – доказательство того, что всё это произошло наяву.

Иногда мне хочется сжечь этот блокнот, избавиться от него, как от чего-то, что притягивает опасность. Но я не могу. Потому что если я его уничтожу, мне останется только убеждать себя, что всё это не было реальностью. А это будет ещё страшнее.

Я закрываю скетчбук, кладу его в рюкзак. Пятница. Сегодня я еду домой. Мама звонила утром, просила купить по дороге кексов к чаю – девочки, как всегда, капризничают и хотят сладкого.

Скетчбук я тоже беру с собой. Почему-то чувствую, что не могу оставить его здесь, в общежитии. Глупо, но мне кажется, что, если я оставлю его, я оставлю часть себя – ту, что всё ещё пытается разобраться в том, что случилось.

Дом встречает уютом, как и всегда. Мама хлопочет на кухне, и я с порога слышу аппетитный аромат тушёной картошки с мясом. Ника и Вика носятся друг за другом, смеются, их звонкие голоса разносятся по всему дому.

Я убираю рюкзак в свою комнату, переодеваюсь в домашнее и иду помогать маме. Мы с ней готовим ужин, обсуждаем всё подряд – её работу, девочек, мои занятия в колледже. Я стараюсь не показывать, что что-то не так, хотя внутри всё ещё неспокойно.

Когда все расходятся по своим комнатам, я тоже иду к себе. Хочется немного порисовать, выдохнуть. Дома, в своей комнате, я чувствую себя в безопасности.

Открываю скетчбук, сажусь на кровать. Линии знакомые, но от них до сих пор мороз по коже. Словно, рисуя, я сама заточила этот страх в бумаге.

Беру в руки карандаш и перекатываю его между пальцами, ощущая, как он сливается со мной и вот-вот коснётся бумаги. Моё любимое ощущение в этом волшебном процессе.

– Ты снова рисуешь комиксы? – голос Саши выдёргивает меня из этих мыслей. Я дёргаюсь, захлопываю блокнот, но слишком поздно. Он уже заходит в комнату, садится на край кровати и тянется к скетчбуку.

– Саша, не трогай, – пытаюсь остановить его, но брат уже выдёргивает блокнот. Ненавижу, когда он так делает! – Отдай!

Пытаюсь отобрать, но он подскакивает с кровати и поднимает скетчбук вверх, дразня меня.

– Саша! Придурок!

Он пролистывает страницы, и его взгляд становится всё мрачнее. Останавливается на рисунке с чёрной машиной, а потом переводит взгляд на меня.

– Это она? – спрашивает брат. Его голос странно ровный, но глаза горят. – Та машина, возле Драмтеатра?

Блин!

– Саша, это ничего не значит, – я пытаюсь вырвать блокнот, но он держит его крепко. – Просто рисовала… чтобы эмоции выпустить, ничего больше.

– Варя, ты всегда рисуешь то, что происходит. Ты же этим живёшь, – он резко поднимает голову и смотрит въедливо. – Это всё реально, да? Ты мне скажешь, что случилось, или мне самому догадываться?

– Это просто комикс!

– Варя! Не ври.

Я молчу. Смотрю на него, чувствую, как по щекам внезапно начинают течь слёзы.

– Варя, говори, – голос брата звучит жёстче. Саша отбрасывает блокнот на кровать, а сам хватает меня за плечи и встряхивает. – Кто это был? Что с тобой сделали?

Я не выдерживаю. Всё выливается разом. Рассказываю про похищение, про квартиру, про то, как меня вывезли обратно. Всё, что до сих пор пересказывает моя голова в бесконечном повторе. Когда заканчиваю, чувствую себя опустошённой.

Саша слушает молча, но вижу, как у него сжимаются кулаки.

– Кто это? – спрашивает он, когда я замолкаю. – Имя.

– Саша, это неважно, – шепчу я. – Просто забудь об этом. Всё уже позади.

– Неважно? – он вскакивает. – Ты серьёзно, Варя? Они забрали тебя, угрожали, а ты хочешь, чтобы я просто забыл?

– Ты ничего не сможешь сделать! – восклицаю я. Меня трясёт от страха. – Ты не понимаешь, это… это опасно. Не лезь, прошу тебя.

– Никто не будет так обращаться с моей сестрой, – отрезает он, сжимая челюсти. Я вижу, как ярость кипит в нём. – Никто. Отец бы этого не спустил никому. И я не спущу.

Сашка резко разворачивается и уходит. Я слышу, как его шаги гремят по коридору. Бросаюсь за ним, но он уже у себя. Дверь приоткрыта, я вижу, как он достаёт из угла биту. Он никогда не играл в бейсбол, конечно же, но такая вещица есть почти у каждого парня в нашем коттеджном поселении.

– Саша, стой, – я хватаю его за руку, пытаюсь остановить. – Не надо! Это закончится плохо, ты не понимаешь, с кем связываешься!

– Это неважно, – бросает он, не глядя на меня. – Если они думают, что могут вот так просто… они ошибаются.

Он проходит мимо меня, оставляя за собой только гулкое эхо шагов. Я слышу, как хлопает дверь, как заводится машина.

Я стою в коридоре, вцепившись в дверной косяк, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса. Саша не понимает, на что идёт. Игнат Касьянов не тот, с кем можно играть в разборки.

Дыхание сбивается, я прижимаю руки к лицу, пытаясь не разрыдаться. Нужно что-то делать. Но что?

Глава 14

Я сижу на кровати, сжавшись в комок, и не могу прийти в себя. В голове гул, мысли скачут, как на горячих углях, и ни одна не даёт ответа на главный вопрос: что делать? Что мне, блин, теперь делать?

Саша уехал. С битой. Я вижу перед глазами его лицо, перекошенное от ярости. Как он сжимает рукоять этой старой дубины.

Я зажимаю рот ладонями, чтобы не закричать.

Саша ничего не понимает. Он не знает, с кем имеет дело.

Игнат Касьянов – это не просто парень из клуба. Это не просто кто-то. Я не знаю, как объяснить это словами, но чувствую нутром: это человек, который не остановится. Саша против него просто… никто. При всём уважении к моему брату.

А если с ним что-то случится? Мама… Господи, мама. Она и так из последних сил держится. Я вспоминаю, как она плакала, когда почти шесть лет назад пришли сообщить, что папа погиб при исполнении. Была перестрелка с какой-то бандой. Мама как раз тогда ждала близняшек.

Маме было очень трудно, но она не сломалась, нет, но это изменило её. Мы с Сашей видели, как она по ночам плакала в подушку, как пыталась скрывать от нас свои страхи, свою боль. Она живёт ради нас. А если с Сашей что-нибудь случится? Она этого не переживёт. Никогда.

Я срываюсь с места, кидаю скетчбук в стену. Он падает с глухим звуком, страницы разлетаются, но мне всё равно. Я чуть ли не вслух проклинаю себя за то, что открыла рот, за то, что нарисовала, за то, что вообще позволила этому всему случиться.