Проза в царапинах

Влад Маленко

Проза в царапинах

© ООО «Лира», 2026

© Маленко В. В., 2026

Проза в царапинах

Обещание – это твой личный гимнаст. Не сдержал обещание – гимнаст срывается с верхотуры. Хорошо, если прикреплен внизу спасительный батут. А если его нет?

* * *

При мне у человека, который всегда веселился, остекленели на минуту глаза.

Это случилось, когда мы сидели в кофейне, говорили о политике, а я вдруг с жаром процитировал известные лермонтовские строки:

«Есть Божий суд, наперсники разврата!Он ждет! Он неподвластен звону злата…»

Мой добродушный собеседник вдруг замер и превратился из милого толстячка-балагура в холодного булгаковского рыцаря:

«Нет и не будет никакого суда. И никакое возмездие никого не настигнет. Знай это!» – сказал он тоном покойника и еще мгновение сидел неподвижно, а потом, как ни в чем не бывало, ожил и замурлыкал себе под нос привычную безобидную песенку.

* * *

На берегах Волги живут военный завод и древний Кремль, шашлычная и царский ботик. И не надо суживать странную страну, в которой из одного угла идет крупный снег, а в другом дымится теплое море. Помню, как, завернутый в персидский шелк, я вел разговор с Рустамом Хамдамовым о Толстом и сценариях Тонино Гуэрра, а внизу в подворотне меня ждали пацаны с уже наполненными пластмассовыми стаканчиками. В этом смысле полезно выходить со званого обеда в Кремле и опускаться в метро. Лучи не должны мешать заходить в бабушкину хрущевку. Недавно меня попробовали укорить за стихотворный плакат «Русские маяки», мол, как можно устроить соседство Мандельштама и Шолохова? Да можно и нужно, потому что у России, как у моря, нет неприкасаемых камней! Потому что мы все в результате превратимся в тени древних греков, чтобы вечным утром выспрашивать у прибоя новые стихи и молитвы.

* * *

Ветер с моря, девушки, осень, медленный джаз, алкоголь, яблоки в синяках – это инструменты для правильных касаний. Нужно обеспечить необходимую пустоту для посадки туда новых самолетиков-идей, самолетиков-открытий и находок, а я только лишь авиадиспетчер.

* * *

– А теперь, юноши и девушки, задавайте мне любые вопросы! – бесстрашно обратился я к залу.

– А можно на тему истории? – поднялась красивая девушка со второго ряда, поправив непослушную челку.

– На тему истории – это то, что нам нужно!

Девчонка на секунду задумалась:

– А правда, что у Ленина в мавзолее только голова и плечи?

Передо мной за секунду проплыли портреты академиков Абрикосова и Збарского с книжных страниц, и я переадресовал девушку с ее «историческим» вопросом на канал «Спас».

Там скрупулезнее изучают эту тему…

* * *

Ганс Шнир, герой Генриха Белля, распознавал запахи по телефону. У меня в детстве была способность определять по запаху содержание книг. Клянусь, я залезал на верхотуры шкафов по лесенкам и ползал по полам городских библиотек, чтобы из самых неожиданных мест и полок извлекать тома и сдувать с них пыль, а потом распахивать в неожиданных местах и принюхиваться. Но не только в библиотеках случались мои альпинистские и пластунские передвижения. Однажды дома в отцовской библиотеке я отыскал на самой нижней полке странную книжку.

* * *

Я вел в самой середине девяностых программу на Первом канале (он тогда назывался ОРТ). Иногда даже позволял себе там читать свои строчки и петь свои песни. Например, я спел однажды песню на стихи поэта-фронтовика Юрия Левитанского, который на тот момент только-только ушел, – «Трамвайные вишенки». И его вдова Ирина связалась со мной, сказав, что это самое пронзительное, что она слышала на его стихи… Но, будучи на ТВ, я понимал, что это все равно на потребу дня, это пена такая. Хотя программа была неплохая, мне за нее не стыдно. Меня люди узнавали, когда проходил, брали автографы. Помню, зашел на базар в Астрахани, а мужик один так обрадовался: «Возьми арбуз или, хочешь, мою дочь возьми. Я тебе ее отдам! Увози!» И в то же самое время мы с группой других интересных людей делали программу «Куклы» на другом канале, и мне выпало озвучивать многих интересных персонажей! Я взял и внес в уста известного генерала фразочку из своих армейских лет: «Упал – отжался!» Она прижилась и самой знаменитой стала в этой программе. Меня стали таскать с этим генералом по городам и весям, потому что он готовился стать Президентом. Помню, прилетаем в Красноярск, и там меня отдельная машина черная правительственная встречает, а всех писателей и актеров, которые свитой ходили за генералом, сажают в общий автобус. Они так косятся на меня, мол, почему ему такие почести? А им отвечают: «Это голос генерала! Оригиналу нравится, поэтому терпите такое положение!» Это было смешно и некоторым образом продолжало кукольный театр.

* * *

Путь поэта – самая короткая и рискованная человеческая стезя для оправдания перед людьми и богами.

* * *

Вчера во дворе моего московского дома ко мне подошел мальчик лет семи-восьми.

Оглядел внимательно с ног до головы и спросил:

– Скажите, вы таджикистанец?

– Почему ты так решил?

Признаюсь, я даже слегка опешил.

– Меня зовут Марк. Мою сестру Сара. Мы из Таджикистана. Вы похожи на таджикистанца.

Почему-то этот диалог меня обрадовал. Я подумал вдруг, что то великое свидание моей бабушки Серафимы Ивановны в сорок втором году, о котором она никогда никому не говорила и которое закончилось рождением отца в июле сорок третьего, могло быть вполне интернациональным: приглянулись друг дружке Серафима и Васиф, которого для удобства все звали Васей, и получился мой красавец-отец… А Васиф после короткой командировки вновь оказался на фронтах… и больше о нем не слышала ни Серафима, ни мой отец… Надо бы отправиться в Таджикистан, внимательно приглядеться к местным небесам, попеть вместе с людьми их чарующие душу песни.

* * *

Отход от стиля, от точной формы – это сразу «красивый» сайдинг. Он режет глаз, убивает божественную пустоту. Ты как бы вышел в поле, а вместо неровной тощей тропинки в осах и подорожниках тебе резиновую дорожку с пупырышками для удобства постелили. Она еще и пахнет густой химией. Режиссер Бергман говорил, что когда он видел интересное в чужих фильмах, то сразу пытался это интересное прибрать к рукам и утащить в свою будущую картину. А Любимов спорил с ним и заявлял в пику, что, напротив, убирает все из своих спектаклей, если уже это где-то было. Это все, разумеется, преувеличение… Но та дозировка, которой владеет большой мастер, та клетка, которую он удерживает пустой, несмотря на искус заполнить ее чем-то ярким, вкусным, – это и есть возникновение стиля, почерка, своего языка. А вернее, соотношение этой пустоты к энергии действия.

* * *

Большие белые рыбки, лежащие на земле, – это последний снег.

Вышел утром из дома, а рыб уже унесла молодая теплая ночь.

Ты и не жалеешь этих исчезнувших зверей почему-то. Эгоизм весны заразен.

* * *

И страх голубых мотыльков есть пожар абажуров. Глазами и крыльями хлопать сподручней в июньскую вечность. А бабочки днем и под вечер еще нарожают, пророки еще напророчат, дожди растеряют патроны.

Пыльца, аллергия, досада, ожог поцелуя и сахарный кубик в сиреневой мгле керосина…

Садовницу-смерть запечатал навек архитектор. Но слышишь, как в камне молчит белоглазая, слышишь?

Кого теперь Озеро будет кормить пустотою? Зачем теперь лету летать, если лег поперек он – утопленник-май на полкˆе в затопленной бане? Из племени мая куда убежала дорога?

Трава шелестит как вопросы, одетые в росы, и молнией молятся птиц распустившие Боги.

* * *

Писатель Максим Замшев на своем юбилее вспомнил вдруг, что в середине девяностых у меня был свой «офис» с обратной стороны вестибюля станции метро «Баррикадная». А я и позабыл об этом! Действительно: там слева у забора стояла деревянная пристройка, а внутри находилась дворницкая с метлами и лопатами. Однако дворников никогда не наблюдалось, их, видимо, вообще не было там в те времена, поэтому я всех водил «к себе», прятаться от злой милиции, общаться и выпивать. Я был молодым поэтом, литератор Сергей Геворкян – начинающим юристом, Максим Замшев еще посещал музыкальное училище имени Гнесиных. Геворкян твердил мне всегда:

– Ты, Влад, безнадежный лирик, у тебя в запасе в основном одни любовные вещи, которые мне, кстати, нравятся. А вот я – поэт эпический и отражаю трагедию нашего времени! Разумеется, я возражал Геворкяну, вспоминая свои «Белые флаги» (это мою песню тогда полюбил лидер группы «Гражданская оборона» Егор Летов).

Флаги выцвели до белизны простынной…Повсюду в городе белые, белые флаги!Самое страшное то, что уже не стыдно:Совесть, как водка, выветрилась из фляги.Новые русские пьют в ресторанах виски,Старые русские хлещут в подъездах ханку.«В красных стреляйте!» – кричит                                 в телевизор артистка.Всюду свобода, равенство,                                   братство и… танки…»

Это было в девяносто пятом году. Шла тяжелая, мутная и кровопролитная «первая Чечня». Ужасаясь бойне в центре Москвы в октябре 1993 года, я всей душой ненавидел поступки ельцинской власти, которая вела свою продажную политику. С экранов телевизоров журналисты поливали грязью федеральные войска. Эти журналисты, которые называли себя свободными и служили различным олигархам, даже время не называли «временем», у них было «времечко». Свое гаденькое мутненькое, в котором можно было «нарубить много бабла». А мои родители в это время держали в московской квартире на балконе куриц, чтобы хоть что-то поесть. Мы (я и мои товарищи) постоянно выходили на митинги против власти, нас травили ОМОНом, мы выступали с гневными стихами, которые никто нигде не печатал, постоянно устраивали поэтические вечера в подвалах, на чердаках, в красных уголках, где непременно курили на сцене дешевые сигареты и кричали свои стихи и песни. Нас слушали немногочисленные пришедшие товарищи и случайные люди.

Только через десять лет я начну писать свои басни, они станут известными, потом появятся такие вещи, как «Севастополь». Помню, как ночью в Крыму под Севастополем на байк-шоу сто тысяч человек скандировали мои строки про «Севастополь – морской апостол, не признающий третьего тоста». Это было за три года до присоединения Крыма, и меня, как автора, наутро не хотели выпускать из аэропорта на самолет в Москву. Но, слушая «Севастополь», все подряд плакали от русского укора, звенящего в этом стихотворении, изменившем мою судьбу. А потом пройдет еще много лет и настанут наши нынешние библейские времена. И когда сейчас, почти через тридцать лет, какие-то безграмотные девочки-журналистки записывают меня в новые Z-поэты и говорят, что наша поэзия появилась как реакция на новые события, мне хочется отвести этих малышей в ту дворницкую возле метро «Баррикадная», где мы пили паленую водку, читали друг другу новые хорошие стихи и мечтали о красивой и справедливой русской жизни.

* * *

Нет-нет, а тянет на розыгрыш. Писал же Александр Сергеевич песни западных славян! Я вспомнил тут, как классе в десятом написал школьное сочинение про неизвестные ранее стихи Маяковского, которые сам же и сочинил. Какие-то новые приключения скрипки и лирического героя придумал, добавив политической окраски… Мне поставили тогда сразу две пятерки. Бедные мои учителя… А потом мы с друзьями юности создали несуществующего персонажа Леонарда Горохова – поэта, который все время пишет стихи, они у него очень искренние, исповедальные, но немного нелепые, подражательные и слегка графоманские, именно слегка… «Я не люблю, когда меня не любят, особенно когда я не люблю…»

А в армии меня выбрали последним на белом свете секретарем комсомольской организации. И я придумал вот что: договорился с молодыми сослуживцами, что они все вступят в комсомол. Сам вместо них написал трогательные заявления. Помню, как удивлялся абхазец Гоча Цацуа, который по-русски говорил-то плохо, своему «письму» в Штаб, где он якобы вспоминает своего деда, бившего в двадцатых белополяков под Херсоном… Короче говоря, на дворе девяностый год, все смеются над комсомолом, многие лжекомсомольцы уже начинают рвать на куски предприятия, а у меня сразу десять человек вступают в организацию, да еще и пишут такие трогательные признания в любви комсомолу. Кончилось тем, что мне вручили почетную грамоту и медаль за такую организационную деятельность на фоне всеобщей деградации.

* * *

На лекции Аркадий Борисович Немеровский просто сказал: «Пушкин пожимал руку Дантесу, Дантес Немировичу-Данченко, потому что они играли на бильярде во Франции, а я пожимал руку Немировичу-Данченко. А теперь вот ты возьми мою руку. Чувствуешь? От тебя до Пушкина сейчас три человека». Он говорил, что историю нужно обязательно изучать по великим художникам, поэтам и писателям, потому что они врут меньше историков и гораздо меньше политиков.

* * *

«Дорогой Влад, мы сейчас занимаемся установкой памятника Высоцкому в Петербурге. Вокруг него планируем создать уголок для поэтов и бардов, который обсуждали при нашей встрече. По правилам игры нам нужно собрать разрешительные подписи от родственников, а лучше еще и поддержку от друзей. Я помню, что вы связаны с Таганкой, так, может, посодействуете? Будем благодарны».

Дорогой Влад: «Друзья! За эти годы по всей стране спешно поставлены памятники Высоцкому. Большинство из них не выдерживает критики. Это плохо, пошло, аляповато. Как говорил Гоголь, “залюбили”. Робко надеюсь, что ваша инициатива – исключение… впрочем, надо увидеть макет, посмотреть ландшафт. У нас Высоцких нынче больше Гумилевых, Блоков, Есениных… я уже молчу про великого Тютчева или Некрасова. Пока так…»

* * *

Здравствуй, сестренка – лейтенант Третьей Мировой Поэзии. Тебя ненавидят и любят. За то, что ты умеешь вырывать из пустоты свободы свои ржавые цветы, свои иголки и скрепки! Чем магнитишь их? В каком чулане под красной лампой проявляешь мокрые фотографии новой весны?

Иногда я говорю ученикам: поэзия – это когда ты как бы умер, а винил крутится и скрипит справа от твоей головы…

Читаю сейчас твою книжку, и кажется, что тебе скучно с нами, в этом общем футбольном детском саду, где гламурные утонченные рифмователи-алкоголики теперь считаются торжественными мужчинами…

Ты, съевшая все фолианты мира, в профессорских своих треснутых очках можешь плевать на всех булгаковской слюной с высокой колокольни, но нет! Ты ведь и ревешь белугой, и возносишь молитвы, и по-женски так вкрадчиво подбадриваешь меня лично: «Братик! Держись. Мы вместе!» И бегу я по Москве захлебнувшимся в соплях, простуженным Белинским, и кричу: «Новая Цветаева явилась!» И бритым наголо Высоцким выпеваю, полушутя «…а на левой груди профиль Летова, а на правой с гитарой СашБаш…» Это все про тебя, тебе. На тебя, сестра, большущая надежда.

Нас с тобой нагоняют немецкие овчарки, спущенные с поводков новыми варварами, наши рты пытаются заклеить скотчем служители попсы, к нам в души запускают цифры, как проституток в древнеримский город перед войной! Я предупреждаю тебя об этом во сне под пятницу, а ты такая:

– Знаешь, что у меня есть?

– Что?

– Книжка. Называется sestPA…

– Дашь почитать?

– Зачем? Я тебе и так почитаю. Книжка-то здесь не для этого. Я в ней страницы разрезала и спрятала маленькую бутылку. Махнем?

* * *

Судьба есть. И у каждого человека, и у каждого дерева, и у большой и малой страны.

И упускают судьбы, и меняют на ледяные домики, и срезают бензопилами… Сохраняют их единицы. Те, кто не бежит впереди паровоза, кто понимает, что он вторичен перед высшими силами. Понимает, но не боится поступка в самый главный момент. Проклятия возвращаются, как больные любовники, которые вышибают камнями окна. Можно исправить дело, если ошибка не фатальна. Можно и нужно вернуться к разбитому корыту, вернее, это счастье – вернуться к нему и попробовать начать заново.

* * *

Слово вшито в ДНК и неотделимо от любого движения, перестройки нашего психофизического аппарата, от голоса, от воды в брюхе. В этом смысле я, например, возможно, только пилот.

И пока самолет есть, мое дело – подливать бензин, следить за датчиками масла, гладить фюзеляж. Если не дают команды на полет в одну сторону, я лечу в другую, вбок, вверх. Как пел один таинственный поэт, «Я дышу, и, значит, я люблю». То есть, по сути, я фиксирую дыхание, а потом формализую записанное. Я вторичен по сравнению с поэзией. Поэтому неуязвим. Когда Пушкин переводил Горация, он точнее всех это угадал: «Веленью божьему, о Муза, будь послушна». Но если быть до конца честным, то страх иногда накатывает. Впрочем, скорее, я его сам призываю, чтобы походить по краю над бездной.

Как на свете нам суждено прожить много жизней, так и Отец-текст разделен, разлит для нас, малышей, по разным колодцам, по золотым и железным ведрам. Скажем, поэма «Москва» 2011 года с указанием событий 2022 года и мои детские стихи «Приключения пса Кефира» – это совершенно разные дела как будто слишком разных людей. Хотя время написания примерно одно и то же. Мой убийственный лирик ходит во внутренние гости к моему вреднющему гадкому сатирику, а тот подглядывает за эпиком, рисующим на стене дома мурал «Русские маяки». Поэт работает всю жизнь над орнаментом. Орнамент – это единый организм? В некотором смысле, наверное, так. Но если ты несколько месяцев расписываешь свод храма, а потом рисуешь для своей женщины на шкатулках птиц – это ведь разное?

Мне близок Маяковский тем, что поэма «Владимир Ильич Ленин» соседствует у него с «Крошкой сыном», с рекламой сосок, с дикими любовными криками.

* * *

– Ты там лук, что ли, режешь? – спрашивает у меня Рома Сорокин по телефону.

– Не поверишь, в слезах вешаю портрет Данте на стенку.

Я привез этот портрет из Равенны несколько лет назад, а сегодня нашел в ящике стола.

– Круто. А иных ведь никогда не дерзнешь спросить про «портреты на стенку», они всегда только лук режут или по мясу стучат молоточками.

* * *

Даша Сенина верно сказала о гениальном пианисте Борисе Березовском: «Когда Борис просто и как будто случайно касается руками клавиш, та божественная музыка, которая и так все время живет на Земле, вдруг становится нам, грешным, слышна». Что мне добавить от себя? Мне кажется, что великое стихотворение «Альбатрос» Бодлер писал, наблюдая за Борисом в быту. Еще меня вдохновляет его любовь к поэзии. Он интересно говорит про стихи, которые я ему присылаю ранними утрами: «Вдруг как будто какая-то другая жизнь захлестывает, ты чувствуешь уколы, обновляешься».

* * *

В горячих точках нужно что-то повеселее пацанам читать, чтобы отвлечь, утешить. А лучше петь веселое. Но некоторым артистам хочется немножко, как говорил Высоцкий, довоевать, и они начинают какую-то жесть выдавать. Так что иногда военные встречают нас скептически. Как сказал один офицер, «Господи, опять нас учить жизни, что ли, приехали и про войну рассказывать?» А у нас такая была команда прекрасная, и один из наших выступающих, по профессии школьный учитель, говорит: «Ребята, зато я о вас буду рассказывать школьникам первого сентября». А еще с нами был олимпийский чемпион, ныне депутат, но скромнейший вообще человек. Он тоже слова утешения нашел, а дальше мы придумали действо. У меня был динамик в руке, чтобы читать под ритм. В полевых условиях можно и с телефона это делать – поставил ритмы и выкрикивай стишки.

По-моему, самое важное, что может сделать художник, который не знает, какой стороной винтовку держать, это развеселить.

* * *

Женская доля мужских стихов…

* * *

Перед первым шествием «Бессмертного полка» на Красной площади мне неожиданно вручили микрофон и попросили что-то произнести, чтобы люди приготовились, как-то собрались… я вдруг ощутил и увидел как бы со стороны (брехтовскую систему очуждения почувствовал), что это именно мой голос идет от ГУМа, ударяется о Кремлевскую стену и летит обратно через Красную площадь в день 70-летия Победы… В 1980-м (мне было тогда девять) папа взял меня на закрытие XXII летней Олимпиады, и мы с ним фотографировали улетающего Мишку. Прошло тридцать пять лет, я позвонил отцу и говорю: «Папа!

Ты помнишь, как взял меня на закрытие Олимпиады?

Можно я тебе отвечу теперь? И пригласил отца на военный парад и Празднование семидесятой годовщины триумфа Великой Отечественной. Пригласил отца на трибуну номер семь.

* * *

Мама ушла через три года после отца. Недавно друг впроброс спросил меня: «Теперь ты понимаешь, что такое стоять перед бездной?» И я чуть не задохнулся от этого вопроса. Но не подал виду. Дома в темноте смотрел сквозь стены, сквозь потолок в небеса. И узнал, что рай не в созвездии Малой Медведицы, а вот здесь, недалеко от моей головы, недалеко от настольной лампы. И желтый свет лампы соприкасается с тихим торжественным сиянием света, который мы привыкли называть «тот».

* * *

Соловки. Дождик. Вижу, проходя маленький деревянный Храм, как прямо из-под алтаря вытекает ручей. Две девочки на хлеб ловят рыбку. При мне одна, смеясь, выловила серебристого окунька. Он искрой вспорол туман. Радостная проекция библейского лучика.

* * *

Есть вещи, которые сам человек не должен рассказывать даже себе, есть тайны. И тоже здесь кое-какие тайны попридержу. Это первое и самое большое и главное право на такую тайную кухню. Я очень благодарен своим родителям, которые меня приучали к чтению. Самое важное и великое воспоминание о детстве, как Нагибин пишет, – это молодая мама. И у меня воспоминание детства – это молодая мама, отец энергетический, стремительный… И мир вокруг – природа, и книги, очень много книг. Прямо только одну заканчивал, сразу брал другую книжку. И так вот, благодаря этому, я задумывался о многом. И еще я был маленьким орнитологом. Всю жизнь очень люблю птиц. Владимир Владимирович Набоков писал, что предпочитает бабочек литературе. Хотя в этом была такая писательская бравада, конечно. А у меня вот с птицами настоящий роман. Люблю видеть, как они думают крыльями, а не головой. В городском детстве, пока я не забылся первой любовью, у меня было два места, в которых я пропадал, – это футбольное поле и библиотека. Я в библиотеке жил буквально, устраивал себе приключения, ползал по полу, искал книги по запаху, выуживал их с задних рядов нижних полок. Это тоже было настоящее таинство.

* * *

Корневая система театра поэтов похожа на схему метро. Я, конечно, – из побегов Таганки. Но мы и побег с Таганки. Рождение театра поэтов произошло из творческих опытов, когда я с 2012 года начал приглашать на Малую сцену Театра на Таганке своих товарищей: молодых поэтов, музыкантов, художников, артистов. Постепенно образовался костяк команды. Студийные опыты на театральных сценах, уличные выступления, фестивальные номера, основанные на авторских материалах, – все это закладывало фундамент театра поэтов. Но время бежит все быстрее, и на его новой машине в будущее мы едем дальше. Эта наша жизнь не может быть театром в том понимании, что есть труппа, цеха, шьют костюмы. Это скорее способность к студийности. Театр – командная студия. Творческое бюро. Бюро художественных опытов, где поэзия женится с жестом и музыкой. Открытая для экспериментов среда.

Люблю театр улиц. Для меня это сладко и горько. Я всем своим ученикам, партнерам и друзьям говорю, что улица – это проверка на жизнеспособность. Разложи коврик: если ты заработаешь на булку или рюмку, то отлично. А если нет – увы! Мы недавно провели мероприятие около городских памятников. Ни один из этих памятников мне не нравится с точки зрения культурно-архитектурного решения, а все остальное нравится.

А как по первой струне ВладимираЗеки шли во тьме до Владимира.И Владимир их всех утешил,Даже сам конвойный опешил!

С памятниками Высоцкому отдельная беда. Его, бедного, народ залюбил, как эгоистическая мать, которая на шестом десятке лет сына проверяет его брюки и вручает баночки с тушенкой… Лепят ужасные памятники. Все хотят как бы сказать: «Я и Высоцкий». Ужас какой-то! Как бы это все ночью одновременно во всех городах посносить, а? Не знаю, как власти, а Высоцкий точно будет рад. Избавить его от второй смерти – хорошее дело. Впрочем, я в стихах стараюсь это делать тоже…

* * *

Муза обязательна, как вода. Как осень и вино. Как фотосинтез, как сама жизнь. Все, в принципе, всегда делается исключительно для девочек. Но я не выношу выносить… Вот если бы письма Пушкина издали при его жизни, он бы убил издателя. Из пистолета в лоб. «Недотыка моя…» Ну зачем такое знать из писем Пушкина к жене? Или постоянные их супружеские подсчеты денег – зачем нам нужны? Лучше читать произведения. В них человека больше, чем в этом вот неудобном соседе по самолетному креслу…

* * *

Про время лучше всего рассказывает мне море, выкидывая своими пенистыми руками удлиненные раковины, похожие на колпаки древних звездочетов:

вот они, эти застывшие спиралевидные ветра эпох, спрессованные подвиги героев, окаменевшие страсти целых народов с их расцветами и падениями. Море игриво и равнодушно демонстрирует тебе модель бесконечной вселенной, обреченной на ежедневное преодоление смерти.