The Жигало

Елена позвонила в пятницу вечером.

— Готов к следующему выходу?

— Всегда готов, — ответил я, и в голосе против воли проскользнула армейская интонация.

— Отлично. Завтра, девятнадцать тридцать, «Чайка» на Садовом. Клиентка — Лариса Викторовна, пятьдесят два года. Муж — фигура, фамилию не скажу, но ты её узнаешь, когда увидишь. Будь аккуратен.

— Что значит «аккуратен»? Пауза. Елена вздохнула, и в этом вздохе мне послышалось что-то похожее на вину.

— Она требовательная. Не всем нашим мальчикам с ней комфортно. Но она хорошо платит. Очень хорошо. Твоя задача — продержаться вечер. Если что-то пойдёт не так — улыбайся и терпи. Потом разберёмся.

— Что значит «не комфортно»?

— Александр, — Елена впервые назвала меня полным именем, и это прозвучало как предупреждение. — Ты бывший военный. Ты должен уметь терпеть. — Я умею терпеть боль. Унижения — не обязательно.

— Кто говорит об унижениях? — голос Елены стал мягче, почти ласковым. — Просто у неё свои... особенности. Она любит доминировать. Но в рамках. Ничего такого, с чем бы ты не справился.

Я промолчал. В рамках — понятие растяжимое. В спецназе у нас тоже были свои «рамки» — пытать пленного можно, но так, чтобы не насмерть. Тоже рамки.

— Я понял, — сказал я.

— Умница. Завтра пришлю детали. Она отключилась, а я ещё долго сидел на табуретке, глядя в окно на серую стену соседнего дома. Пятьдесят два года. Требовательная. Любит доминировать. Муж — фигура.

Я усмехнулся. В Сирии мне приходилось иметь дело с людьми, которые любили доминировать. У них были автоматы и ножи. У этой женщины, надо полагать, только деньги и власть. Но власть иногда страшнее автомата. Я лёг спать пораньше, но долго не мог уснуть. Вспоминался инструктор по психологической подготовке, майор Сомов. Он говорил: «Запомни, боец: страх — это не трусость. Страх — это сигнал. Если ты боишься, значит, ты оценил угрозу и готовишься к ней. Трусость — это когда ты подчиняешься страху и перестаёшь думать. Не подчиняйся — и выживешь».

Я не боялся. Я готовился.

Ресторан «Чайка» оказался местом для своих. Ни вывески, ни намёка на пафос — просто дверь в сталинском доме, табличка с номером, кованая ручка. Внутри — полумрак, тяжёлые портьеры, официанты в чёрном, говорящие шёпотом. Посетители — сплошь пары, возраст за сорок, дорогие часы на запястьях женщин и дорогие лица у мужчин.

Я пришёл ровно в 19:30, как просили. Метрдотель, даже не спросив фамилии, проводил меня в отдельный кабинет в глубине зала.

Она уже была там.

Лариса Викторовна сидела за круглым столом, накрытым на двоих, и пила что-то прозрачное с оливкой — мартини или водку, не разобрать. Ей, по словам Елены, пятьдесят два, но выглядела она не старше пятидесяти. Высокая, крупная, с той особенной грузностью, которая бывает у женщин, переставших следить за собой в какой-то момент, а потом пытавшихся наверстать упущенное косметологами и массажистами. Лицо — гладкое, но безжизненное, как у восковой куклы. Ботокс, наверное, или что-то подобное. Глаза — маленькие, цепкие, смотрящие с насмешкой.

— Явился, — сказала она вместо приветствия. Голос низкий, прокуренный. — Садись. Выпьешь?

— Здравствуйте, — сказал я, садясь напротив.

— Если вы пьёте — составлю компанию.

— Умеешь отвечать, — она усмехнулась и щёлкнула пальцами официанту,

стоящему в углу. Тот материализовался мгновенно. — Ему то же, что у меня.

Передо мной появилась рюмка с прозрачной жидкостью. Я пригубил — водка, хорошая, мягкая, но водка. Я пить не планировал, но отказаться означало начать вечер с конфликта. Я сделал глоток, поставил рюмку.

Она смотрела на меня в упор, изучая, как товар на витрине.

— Хорош, — сказала наконец. — Елена не врёт. Глаза умные. Сразу видно — не пустышка. Чем занимался до?

— Врач, — ответил я. — Лечебная физкультура, реабилитация.

— Ого, — бровь поползла вверх. — Интеллигент. А в морду кому-нибудь мог дать?

— Мог, — ответил я спокойно. — Но только если заслуживал.

— А если не заслуживал, но надо?

Я посмотрел ей в глаза. Выдержал паузу.

— В медицине это называется «терапия». Некоторым помогает.

Она расхохоталась — громко, каркающе, запрокинув голову. В смехе не было тепла, была власть. Она смеялась не потому, что ей смешно, а потому что могла себе позволить.

— Мне нравится, — сказала она, отсмеявшись. — Ты с юмором. Это хорошо. С тобой не скучно будет. А то некоторые сидят как истуканы, слова не вытянешь.

Она налила себе ещё, кивнула на мою рюмку. Я покачал головой.

— Я за рулём, — соврал я.

— Метро, что ли? — усмехнулась она. — Ладно, дело твоё.

Ужин тянулся медленно, как болезнь. Она говорила без остановки — о муже, который «дурак и изменяет, но я его содержу», о детях, которые «выросли неблагодарными свиньями», о бизнесе, о подругах, о том, как её достало всё и все. Я слушал, кивал, задавал нейтральные вопросы, стараясь не попадаться на крючок.

Она то и дело касалась меня — клала руку на запястье, поправляла воображаемую соринку на пиджаке, гладила по колену под столом. Прикосновения были собственническими, требовательными, без намёка на нежность. Так гладят дорогую вещь, которую только что купили и ещё не решили, подходит ли она.

К концу ужина она захмелела — несильно, но заметно. Глаза стали масляными,

движения — развязными.

— Поехали ко мне, — сказала она, когда официант убрал тарелки. Это был не вопрос. Приказ. Я кивнул.

Её дом оказался не квартирой, а особняком в Серебряном Бору. Огромный, трёхэтажный, с башенками и колоннами — аляповатый, безвкусный, но дорогой. Внутри — позолота, хрусталь, мрамор, всё кричало о деньгах и кричало фальшиво.

— Нравится? — спросила она, ведя меня через холл.

— Впечатляет, — ответил я дипломатично.

— Муж строил, — она махнула рукой. — Думал, меня задобрить. А мне здесь душно.

Я люблю море. Но ему плевать.

Она привела меня в спальню. Там стояла огромная кровать под балдахином, и при виде её меня кольнуло нехорошее предчувствие.

— Раздевайся, — сказала она, садясь в кресло.

Я начал раздеваться. Медленно, без вызова, но и без суеты. Она смотрела, прищурившись, и в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри всё сжималось. Оценка. Проверка. Право собственности.

Когда я остался в одних трусах, она остановила жестом.

— Дальше не надо. Подойди. Я подошёл. Она протянула руку, провела пальцем по шраму на бедре.

— Откуда?

— Пуля, — ответил я коротко.

— Воевал? — Служил.

— Ух ты, — в голосе появилось что-то похожее на уважение.

— Настоящий мужчина. А теперь стоишь тут в трусах перед старой бабой за деньги. Каково это?

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что любые слова сейчас были бы проигрышем. Она усмехнулась, встала, подошла вплотную. Положила руки мне на плечи, сжала мышцы.

— Сильный. Умный. Красивый. И продаёшься. Как же так вышло, а?

— Жизнь, — ответил я. — Жизнь, — повторила она.

— Ладно. Развлекай меня.

Она прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал жар, идущий от неё сквозь тонкий шёлк халата. Запах её духов — тяжёлых, восточных, с нотами сандала и чего-то терпкого — смешался с запахом пота, выступившего от волнения. Её руки скользнули по моей спине, царапнули ногтями кожу, оставляя едва заметные следы.

— Целуй меня, — приказала она, запрокидывая голову.

Я наклонился, коснулся её губ. Она ответила жадно, почти агрессивно, впиваясь в мой рот, кусая губы до лёгкой боли. Её язык скользнул внутрь, требуя, доминируя. Я подчинился, позволяя ей вести, но внутри оставался холодным, отстранённым, наблюдающим.

Она оторвалась, тяжело дыша.

— Раздень меня. Я развязал пояс халата, и шёлк упал на пол. Она стояла передо мной в одном белье — дорогом, кружевном, чёрном, которое подчёркивало её ещё не увядшее тело. Кожа была бледной, с сеточкой морщин на шее и чуть дряблой кожей на внутренней стороне бёдер, но в полумраке спальни это было почти незаметно. Грудь — тяжёлая, в кружевном бюстгальтере, приподнятая, чтобы выглядеть моложе.

— Нравится? — спросила она, и в голосе её вдруг проскользнула неуверенность.

— Вы красивая, — ответил я, и это было почти правдой. Не той красотой, которой учат в журналах, а красотой женщины, которая много жила и много чувствовала. Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Ложись.

Я лёг на кровать. Она забралась сверху, оседлала меня, прижимаясь бёдрами. Я чувствовал жар её тела даже сквозь ткань трусов. Она наклонилась, провела языком по моей шее, ключице, груди. Её волосы щекотали кожу, пахли дорогим шампунем и чуть-чуть табаком.

— Ты напряжён, — прошептала она, кусая мой сосок. — Расслабься. Это всего лишь игра.

Я закрыл глаза и позволил себе провалиться в ощущения. Её руки, её губы, её дыхание — всё это было просто набором сигналов, которые тело воспринимало, а сознание пропускало мимо. Я думал о том, чему учили в спецназе: когда больно — думай о чём-то другом. Здесь было не больно, но принцип тот же. Отключиться. Стать машиной.

Она стянула с меня трусы, и я почувствовал её ладонь, сжимающую меня. Влажную, горячую, нетерпеливую.

— Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо. Она приподнялась, и я вошёл в неё. Медленно, глубоко, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня. Она застонала, запрокинув голову, и начала двигаться — сначала плавно, потом всё быстрее, входя в ритм, который был нужен только ей.

Я смотрел на неё снизу. В полумраке спальни, при свете фонарей, пробивающемся сквозь жалюзи, она была почти красивой. Глаза закрыты, губы приоткрыты, на лбу выступила испарина. Она не играла сейчас, не доминировала — она просто была женщиной, которая брала своё. Её дыхание участилось, стоны стали громче. Она впилась ногтями мне в грудь, царапая кожу, и я чувствовал, как её тело начинает дрожать, приближаясь к краю.

— Да, — прошептала она. — Да, ещё...

Я приподнял бёдра, входя глубже, и это стало последней каплей. Она выгнулась, вскрикнула — негромко, сдавленно, будто боясь, что кто-то услышит — и замерла. Я чувствовал, как внутри неё пульсирует, как волна за волной проходит сквозь её тело, заставляя мышцы сокращаться в сладкой судороге.

Она обмякла, упала мне на грудь, тяжело дыша. Я обнял её, гладя по спине, и чувствовал, как по её щеке течёт слеза.

— Тихо, — сказал я. — Всё хорошо.

— Дурак, — прошептала она. — Это не от боли.

— А от чего? — Оттого, что я забыла, как это бывает. По-настоящему.

Я молчал. Потому что не знал, что ответить.

Потом она отстранилась, посмотрела на меня — и в глазах её была ненависть.

— Убирайся, — сказала она тихо. — Одевайся и убирайся.

Я встал, оделся. Она сидела на кровати, отвернувшись к окну, и не смотрела на меня. В дверях я обернулся.

— Лариса Викторовна...

— Пошёл вон, — не оборачиваясь. Я вышел.

Ночной Серебряный Бор спал. Я шёл к станции, и ветер хлестал по лицу, и мысли в голове были тяжёлые, как камни. Я вспомнил её дрожь. Её всхлип. Её ненависть в конце.

Она ненавидела меня не за то, что я сделал. Она ненавидела меня за то, что я увидел. Увидел её настоящую — слабую, одинокую, жалкую. Эту часть себя она прятала от всех, а я увидел случайно, потому что обнял не вовремя.

Или вовремя? Я не знал.

Домой я добрался под утро. Лёг, уставился в потолок. Перед глазами стояло её лицо — сначала надменное, властное, потом — детское, испуганное, с дрожащими губами.

Я достал телефон, открыл заметки и написал:

«Лариса В. 52 года. Муж — фигура. Дети ненавидят. Одиночество, прикрытое хамством. Боится жалости больше, чем смерти. Хочет, чтобы её обнимали, но не может попросить. Когда получает — ненавидит дающего. Защита: нападение. Уязвимость: спина, шея, внутренняя сторона запястий. Прижимается, когда дрожит».

Я перечитал написанное. Зачем я это пишу? Чтобы контролировать? Чтобы не забыть, что они все — люди? Чтобы сохранить себя?

Или чтобы построить картотеку, которая однажды поможет мне выжить в этой игре?

Я не знал. Но запись оставил.

Утром пришло сообщение от Елены: «Лариса Викторовна просила тебя больше не присылать. Что случилось?»

Я набрал ответ: «Ничего. Я сделал всё, как надо».

Пауза. Потом Елена ответила: «Странно. Она сказала, что ты „слишком настоящий“. Это у них значит что-то плохое. Отдохни пару дней, найдём другую».

Я отложил телефон.

Слишком настоящий. Интересный диагноз. Я думал, что, наоборот, надеваю маску. А оказывается, маска — это и есть я. Тот, кто умеет слушать, чувствовать, обнимать, когда надо. Только вот зачем это всё, если в конце всё равно пошлют?

Я встал, сделал сто отжиманий. Потом ещё сто. Мышцы горели, и это было приятно — чувствовать боль, которую ты выбрал сам, а не получил от жизни.

Вечером я сидел на кухне, пил чай, смотрел в окно. Соседка снизу опять варила щи. За стеной ругались алкоголики. В мире было всё как всегда.

А я думал о Ларисе Викторовне. О том, как она дрожала в моих руках. О том, как она ненавидела меня за эту дрожь.

И о том, что через неделю выйду на новую встречу. И снова надену маску. Потому что без маски в этом мире не выжить.

Но маска прирастает к лицу. Это я знал точно. В спецназе видел ребят, которые так и не смогли её снять. Они и сейчас где-то там — пьют, воюют, или просто смотрят в стену пустыми глазами.

Я не хотел стать таким. Но выбора не было.

Выбор был только между масками. Какую наденешь сегодня — такую и будешь носить, пока не сотрётся до дыр.

Или пока не сотрёт тебя.

Глава 3. Тренер

После Ларисы Викторовны я три дня не выходил из дома. Не потому, что было стыдно или больно — нет, с этим я справлялся. Просто внутри образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Я отжимался, читал, смотрел в потолок — пустота не уходила. Она сидела где-то под рёбрами и тихо ждала, когда я снова начну себя продавать.

Елена не звонила. Видимо, давала время прийти в себя или искала подходящую кандидатуру, которую мой «слишком настоящий» формат не спугнёт. Я не обижался. В конце концов, я был для неё товаром — товар с дефектом, который нужно пристроить по выгодной цене.

На четвёртый день телефон ожил.

— Есть одна женщина, — сказала Елена без предисловий.

— Светлана, пятьдесят пять лет. Бывшая спортсменка, чемпионка по плаванию, сейчас на инвалидности. После аварии. Она не хочет ужинов и ресторанов. Ей нужна помощь.

— Помощь? — переспросил я.

— ЛФК. Реабилитация. Массаж. Она передвигается с трудом, но деньги есть. Ищет не сиделку, а человека, который сможет восстановить её тело. Понимаешь?

Я понимал. Впервые за всё время Елена предлагала мне не роль любовника или собеседника, а работу, для которой у меня действительно были руки.

— Я согласен, — сказал я.

— Даже цену не спросишь?

— Какую цену? Она назвала сумму. В три раза больше, чем платила Ирина Сергеевна. Я молчал.

— Это не благотворительность, — добавила Елена. — Она богата. И она готова платить за результат. Если поможешь — будешь получать столько же постоянно. Если нет — наймёт другого. Твоя задача — не переспать с ней, если она не захочет. Твоя задача — поставить её на ноги. Буквально.

— Я понял.

— Тогда завтра в десять утра. Адрес пришлю.

Дом на Фрунзенской набережной оказался сталинской высоткой с лепниной и мраморным холлом. Консьержка посмотрела на меня подозрительно, но адрес пропустила. Лифт, ковровая дорожка, тяжёлая дверь с медной табличкой — никакой фамилии, только номер квартиры.

Открыла мне женщина в инвалидном кресле. И первое, что я увидел, были глаза. Синие, живые, с той особенной глубиной, которая бывает у людей, много переживших и не сломавшихся. Короткие седые волосы, спортивная стрижка, широкие плечи — даже в кресле чувствовалась порода.

— Светлана, — сказала она, протягивая руку. Рукопожатие оказалось крепким, мужским.

— Александр.

— Знаю. Елена мне всё рассказала. Врач, спецназ, спорт. Заходи.

Я вошёл в квартиру. Светлая, большая, но не безвкусно-дорогая, как у Ларисы, а уютная — дерево, книги, фотографии на стенах. На одной — молодая женщина на пьедестале, с медалью на шее, мокрая после заплыва, смеющаяся. Я узнал её.

— Олимпиада-88, — сказала Светлана, перехватив мой взгляд. — Сеул. Два золота. Иллюзия, что это навсегда. Она развернула кресло и покатила в гостиную. Я пошёл следом.

— Елена говорит, ты можешь помочь, — продолжила она, останавливаясь у окна. — Я перепробовала всё. Лучшие клиники, лучшие врачи, лучшие массажисты. Результат — ноль. Немцы сказали: никогда не встанешь. Швейцарцы сказали: смирись. Американцы взяли кучу денег и сказали: будем пробовать. Я устала пробовать.

Она повернулась ко мне. Взгляд — испытывающий, жёсткий.

— Зачем ты здесь? Из-за денег?

— Да, — ответил я честно. Она усмехнулась.

— Хоть не врёшь. Садись. Рассказывай, что умеешь.

Я сел на диван напротив неё и начал рассказывать. О лечебной физкультуре, о реабилитации после травм, о том, как работал с пожилыми людьми в центре. Она слушала внимательно, иногда задавала вопросы — профессиональные, точные. Спортсменка, она знала тело лучше многих врачей.

— Покажи руки, — попросила она.

Я протянул руки. Она взяла их, повертела, ощупала пальцы, ладони, запястья. Кивнула.

— Руки у тебя правильные. Сильные, но чувствующие. Это редкость. У массажистов либо сила без чувства, либо чувство без силы. Ладно, давай пробовать.

Мы начали на следующий день. Я приезжал к десяти утра, работал до часу, потом уходил. В первый день просто смотрел её карту, разговаривал, оценивал подвижность. Ноги не работали совсем — последствия удара, повреждение позвоночника. Операция была, но нервные окончания восстанавливались медленно, если вообще восстанавливались.

— Немцы сказали, что шансов нет, — повторила она, когда я закончил осмотр.

— Немцы не боги, — ответил я. — Шанс есть всегда. Вопрос в том, сколько сил вы готовы вложить.

— Я готова на всё, — сказала она тихо. — Только не жалей меня. Жалости я не выношу.

Я кивнул. Жалость я и не собирался предлагать.

Мы начали с малого — пассивная гимнастика, разработка суставов, лёгкий массаж, чтобы не атрофировались мышцы. Я показывал ей упражнения, которые она могла делать сама, сидя в кресле. Она выполняла с упрямством, достойным олимпийской чемпионки. Пот заливал глаза, руки дрожали, но она не останавливалась, пока я не говорил «хватит».

На пятый день она впервые почувствовала тепло в пальцах ног. Посмотрела на меня с недоверием.

— Это не может быть, — сказала она.

— Может, — ответил я. — Кровообращение восстанавливается. Это первый шаг.

Она заплакала. Беззвучно, отвернувшись к окну, чтобы я не видел. Я сделал вид, что не заметил.

Прошло две недели. Мы работали каждый день, и между нами возникло то, чего я не ожидал — доверие. Не любовное, не клиентское, а какое-то человеческое, глубинное. Она рассказывала о спорте, о том, как после победы её носили на руках, а после травмы забыли все, включая федерацию и друзей. Я рассказывал о спецназе, о Сирии, о том, как трудно возвращаться к мирной жизни.

— Ты скучаешь по адреналину? — спросила она однажды.

— Нет, — ответил я. — По братству скучаю. По людям, которым можно верить.

— А здесь есть такие?

Я посмотрел на неё. Она сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела на меня своими синими глазами, в которых за полвека накопилось столько боли, что хватило бы на целый полк.

— Вы — есть, — сказал я.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, без горечи.

— Дурак ты, Саша. Я же клиентка. Завтра перестану платить — и уйдёшь.

— Уйду, — согласился я. — Но это ничего не меняет.

Она покачала головой, но в глазах было тепло.

В конце третьей недели случилось то, чего я не ждал. Мы закончили занятие, она устала, но была довольна — в этот раз ей удалось чуть-чуть пошевелить стопой. Я собирал массажные масла, когда она сказала:

— Останься сегодня. Просто так. Посидим, выпьем чаю. Я устала от одиночества.

Я остался. Мы пили чай на кухне, говорили о пустяках — о погоде, о книгах, о Москве. Потом она вдруг замолчала и долго смотрела на меня.

— Можно тебя попросить? — спросила тихо.

— Да.

— Обними меня. По-настоящему. Я забыла, как это — когда тебя обнимают не за деньги и не из жалости.

Я подошёл, наклонился, обнял. Она прижалась, уткнулась лицом мне в плечо. Я чувствовал, как она дрожит — мелко, едва заметно, как тогда Лариса. Но в этой дрожи не было ненависти, было что-то другое. Благодарность. Тоска. И надежда.

— Спасибо, — прошептала она. Я молчал. Просто держал её в руках и смотрел, как за окном зажигаются огни на набережной.

В ту ночь я остался у неё. Не как любовник, не как сиделка — просто как человек, который был рядом. Она уснула в своей спальне, я лёг на диване в гостиной, укрывшись пледом. И впервые за долгое время спал спокойно, без кошмаров.

Утром она разбудила меня завтраком. Кофе, яичница, свежие круассаны — она сама всё приготовила, передвигаясь по кухне на кресле с ловкостью, которой позавидовал бы любой здоровый.

— Ты останешься? — спросила она, когда я доедал.

— Я приду завтра, как обычно.

— Я не про завтра. Я про сегодня. И завтра. И послезавтра. Останешься в моей жизни?

Я посмотрел на неё. Она ждала ответа, и в глазах её был страх — настоящий, детский страх, что я сейчас встану и уйду.

— Я уже остался, — ответил я. Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько света, что на миг я забыл, кто я и зачем сюда пришёл.

Вечером позвонила Елена.

— Как успехи?

— Хорошо. Она двигается лучше.

— Я не про то. Она довольна?

— Да. — Значит, будешь работать с ней постоянно. Я нашла тебе ещё пару клиенток, но Светлана — приоритет. Она просила, чтобы ты приходил пять раз в неделю. Оплата — вдвое.

— Я согласен.

— Ты молодец, — сказала Елена. — Я в тебе не ошиблась.

Я положил трубку и долго смотрел в окно. За окном была Москва, огромная, чужая, равнодушная. А в этой квартире, на Фрунзенской, жила женщина, которая ждала меня завтра утром. Не за деньги. Или за деньги? Я уже перестал понимать.

Но одно я знал точно: ради таких минут, когда кто-то говорит тебе «спасибо» и улыбается по-настоящему, можно продавать себя хоть сто раз.

Потому что в эти минуты ты перестаёшь быть товаром.

Ты становишься человеком.

Глава 4. Пределы

Та жизнь счастлива, которая согласуется с природой... если дух его мужествен и энергичен, благороден, вынослив и подготовлен ко всяким обстоятельствам.

Сенека. «О блаженной жизни»

Месяц пролетел как один день. Светлана, Ирина Сергеевна (она возобновила встречи после того, как я перестал быть «слишком настоящим» для Ларисы), ещё пара женщин, которых подобрала Елена — всё смешалось в калейдоскоп лиц, имён, квартир, ресторанов, постелей. Я жил в режиме, который сам себе выстроил: утро — Светлана, день — спортзал, вечер — очередной выход. Между ними — метро, автобусы, пешие переходы, короткие перекусы в дешёвых столовых и редкие часы сна.

Деньги приходили. Я перестал считать копейки, впервые за долгое время купил нормальные продукты, оплатил коммуналку на полгода вперёд, даже отложил немного. Матери в Рязань отправил перевод с запиской: «Всё хорошо, работаю, скоро приеду». Она позвонила, плакала от радости, говорила, что всегда знала — я найду себя.

Я не стал её разубеждать.

В зеркало я смотрелся редко. Не потому, что боялся увидеть правду — просто некогда было. Но в тот вечер, перед выходом к новой клиентке, я задержался взглядом на своём отражении в мутном зеркале прихожей.

Двадцать восемь лет. Вроде бы молодой ещё. Но глаза — старые. Так мне казалось. В них было то, чего не должно быть в глазах человека, которому нет тридцати: тишина кладбища и холод наблюдательного пункта.

— Ничего, — сказал я отражению. — Прорвёмся.

Новая клиентка жила в башне «Москва-Сити», на пятьдесят третьем этаже. Елена предупредила: «Особая. Очень богатая, очень скучающая. Любит молодых, но быстро остывает. Твоя задача — продержаться хотя бы три встречи. Если пройдёшь тест-драйв, будешь в шоколаде».

Звали её, допустим, Жанна. Сорок два года, свой бизнес — что-то с недвижимостью, муж в Лондоне, дети в Швейцарии, она в Москве — одна в трёхсотметровых апартаментах с видом на всю столицу.

Она встретила меня в шёлковом халате, распахнутом ровно настолько, чтобы было видно дорогое бельё, но не более. Высокая, худая, с острыми коленками и острым взглядом. Брюнетка с короткой стрижкой, длинные серьги, пахнет деньгами и одиночеством.

— Раздевайся, — сказала она вместо приветствия.