Читать книгу Тихий человек (Максим Витальевич Рогачев) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Тихий человек
Тихий человек
Оценить:

4

Полная версия:

Тихий человек

Он вышел в коридор. Тусклая лампочка мигала, создавая рваные тени на ободранных обоях. Дверь в комнату Коли была приоткрыта — оттуда валил сизый табачный дым.

Пётр вошел без стука. Трое мужчин сидели вокруг шаткого стола. Закуской служили объедки кильки в томате и порезанный прямо на газете лук.

— О, лесоруб пришел! — Коля, чей нос напоминал перезрелую сливу, попытался встать. — Слышь, парень, ты это… присаживайся. Будешь третьим? Или четвертым?

Пётр не ответил. Он смотрел на грязный стол, на мутные потеки водки, на окурки, плавающие в чае. Эта энтропия была невыносима. Она была преступлением против самого смысла существования.

— Вы сликом громкие, — тихо сказал Пётр. Его голос был почти не слышен из-за хрипа магнитофона.

— Чего? — один из гостей, жилистый мужик в тельняшке, оскалился. — Слышь, ты, гора мышц, шел бы ты…

Он не успел договорить. Пётр шагнул вперед. В его движении не было злости — только механическая точность дровосека. Обух топора с глухим, влажным звуком встретился с виском мужика. Тот осел на пол, как пустой мешок, не издав ни звука.

Коля замер, его рот открылся в беззвучном крике, но Пётр уже перехватил топорище.

Работа заняла не больше трех минут. Пётр действовал быстро, зная анатомию по своим детским книгам. Он знал, куда ударить, чтобы шум прекратился навсегда. Когда последний хрип затих, в комнате воцарилась та самая тишина, которую он так любил в Глухово. Чистая. Абсолютная.

Он методично начал «уборку». Тела он расчленил прямо на полу, используя принесенную с собой клеенку — привычка, оставшаяся от разделки туш со стола деда. Никакой лишней крови на коврах. Каждый фрагмент он упаковал в черные строительные мешки, которые нашел в кладовке.

Он уже заканчивал вытирать пол, когда дверь в коридоре скрипнула. Пётр замер, сжимая в руке окровавленную тряпку.

В проеме стояла Вика. Её сонная маска мгновенно сменилась гримасой ужаса. Она смотрела на мешки, на багровые разводы, которые он не успел оттереть, и на его руки — широкие ладони Петра были покрыты темной, лоснящейся коркой.

— Петя?.. — её голос сорвался на шепот.

Пётр медленно выпрямился. Он выглядел как древнее божество разрушения, случайно оказавшееся в петербургской коммуналке.

— Теперь тихо, Вика, — сказал он, и в его глазах она впервые увидела не ледяную пустоту, а странный, пугающий покой. — Ты ведь хотела тишины?

Вика попятилась, но уперлась спиной в дверной косяк. Пётр сделал шаг к ней. Он не собирался её убивать — не сейчас. Она была его проводником, его якорем. Но он знал: теперь она принадлежит ему полностью. Тишина имеет свою цену.

— Помоги мне вынести мусор, — произнес он, протягивая ей чистую руку. — И город нас не найдёт. Вика смотрела на его протянутую руку долго, вечность. В её голове проносились кадры её собственной никчемной жизни: подвальные бары, липкие руки случайных знакомых, вечный страх выселения и этот бесконечный, давящий шум коммуналки. Пётр стоял перед ней как скала. Грозный, кровавый, но — надежный. Он был единственным, кто действительно решил её проблему.

Она не закричала. Вместо этого она сделала шаг вперед и коснулась его пальцев своими — холодными и дрожащими.

— Мусор... да, — прошептала она, и в её глазах ужас начал кристаллизоваться в холодную решимость. — Коля давно напрашивался. И эти... они никто. Их никто не хватится неделю, а то и месяц.

Пётр коротко кивнул. Его не удивила её реакция. Он чувствовал в ней ту же трещину, что была в нем самом, только она заполняла её шумом, а он — сталью.

— Нужна хлорка, — Вика вдруг начала действовать с лихорадочной энергией. — У Люси в кладовке есть запас. Я принесу. А ты... грузи мешки. У меня есть ключ от черного хода, он выходит прямо во двор-колодец, к контейнерам. Но лучше отвезти к каналу. В Неву. Вода всё спрячет.

Они работали в тандеме два часа. Вика, маленькая и хрупкая на фоне Петра, терла пол с такой яростью, будто пыталась содрать саму память о соседях вместе с верхним слоем линолеума. Пётр же переносил тяжелые мешки, не выдав своей усталости ни единым вздохом.

Когда последняя лужа грязной воды была слита в унитаз, а мешки загружены в коляску старого «Днепра», стоявшего во дворе под брезентом, Вика прислонилась к холодной стене подъезда. Её трясло.

— Значит, теперь мы вместе в этом? — спросила она, глядя, как Пётр накрывает груз.

— Мы всегда были вместе, — Пётр подошел к ней, и от него всё еще пахло хлоркой и железом. — Просто теперь ты это услышала. Тишину.

Они поехали к набережной. Город спал, окутанный желтоватым туманом. Пётр вел мотоцикл уверенно. Вика сидела сзади, вцепившись в его куртку, и впервые за долгое время ей не хотелось включать плеер. Грохот мотора казался ей колыбельной.

У Обводного канала они остановились. Мешки ушли под темную воду с коротким, тяжелым всплеском.

— Завтра пойдем в «Грифон», — сказала Вика, когда они возвращались. Она курила одну за другой, глядя на свои руки. — Тебе нужна там работа. Официальная. Охранник. Чтобы у полиции не было вопросов, откуда у тебя деньги и почему ты здесь. Я скажу Люсе, что Коля сорвался и уехал на заработки на север. Она поверит. Она всегда верит в дерьмовые истории.

Пётр смотрел на огни мостов. Он чувствовал, что город начал его принимать. Не как гостя, а как хищника, который зачищает территорию.

Но в ту же ночь, когда они вернулись в пустую, звенящую тишиной квартиру, Пётр увидел на тумбочке в комнате Коли забытую фотографию. На ней был молодой парень в форме — племянник или сын. Пётр равнодушно скомкал фото. Тишина, которую Пётр подарил коммуналке, оказалась для Вики не спасением, а пыткой. В Глухово тишина была естественной, здесь же она была искусственной, вырезанной топором из ткани жизни. Каждый раз, проходя мимо запертой комнаты Коли, Вика слышала не тишину, а фантомный хрип магнитофона.

На третьи сутки она сломалась. Пока Пётр был на своей первой смене в «Грифоне», она начала лихорадочно собирать вещи. Её руки дрожали, она рассыпала косметику, хватала одежду, которая казалась ей теперь пропитанной запахом хлорки и железа.

— Уйти, уйти, уйти... — шептала она, спотыкаясь о порог.

Она уже была в дверях, когда тень перегородила ей путь. Пётр вернулся раньше. Он стоял в коридоре, всё такой же огромный, неподвижный, как вековой дуб. В руках он держал пакет с едой.

— Ты куда-то собралась? — его голос был ровным, лишенным угрозы, но от этой монотонности у Вики перехватило дыхание.

— Я не могу, Петя! Я не такая, как ты! — она закричала, и этот крик, нарушивший его идеальный порядок, заставил его веко едва заметно дернуться. — Ты чудовище! Ты просто убил их, как скотину! Я пойду... я скажу всё, я...

Она попыталась проскочить мимо него, но Пётр двигался быстрее. Его рука, жесткая и тяжелая, легла ей на плечо, пригвождая к месту.

— В городе слишком много шума, Вика, — тихо произнес он, глядя ей прямо в расширенные зрачки. — Если ты выйдешь за эту дверь и начнешь кричать, шум станет невыносимым. Ты ведь понимаешь, что я должен делать с шумом?

Вика замерла. Холод металла, исходящий от него, парализовал её волю. Он не ударил её. Он просто завел её обратно в комнату и закрыл дверь на засов.

— Ты побудешь здесь, пока не научишься молчать, — сказал он через дверь. — Я принес хлеб и молоко. Ешь.

Пётр сел на стул в коридоре, прислонив топор к стене. Он чувствовал, как внутри него зреет новое решение. Вика была «неисправным инструментом». Но пока она была ему нужна — как алиби, как голос, который скажет Люсе нужные слова.

Глава 6

Басы в подвальном клубе «Грифон» не воспринимались Петром как звук. Это была плотная, удушливая вибрация, которая била в грудную клетку, пытаясь сбить естественный ритм сердца и подчинить его своему хаотичному пульсу. Пётр стоял у главного входа, заложив руки за спину. Неоновые вспышки выхватывали из полумрака искаженные лица танцующих, залитые потом и алкоголем.

Для него это место было не клубом, а переполненным вольером. Воздух здесь пах сладким вейпом, дешевым парфюмом, рвотой и скрытой агрессией. Гниль. Только не та чистая, лесная гниль, дающая жизнь новому мху, а химическая, мертвая энтропия.

Трое подвыпивших парней — «быки» в кожаных куртках, завсегдатаи, привыкшие к безнаказанности — попытались прорваться внутрь мимо фейсконтроля. Самый крупный из них, с набитыми на костяшках татуировками, начал громко материться, брызгая слюной. Шум. Снова этот бессмысленный, грязный городской шум.

Пётр не стал вступать в перепалку. Он шагнул навстречу, словно надвигающийся ледник. Одно выверенное, экономное движение, словно он заносил колун над податливой сосной — жесткий захват за шею, точечное давление большим пальцем на сонную артерию. Парень захрипел, его глаза выкатились, и он сполз по стене, как пустой мешок.

Двое его друзей отшатнулись, увидев мертвые, пустые глаза нового охранника. В них не было злости или азарта драки — только холодный расчет забойщика скота.

— Заберите это, — тихо, но веско произнес Пётр. — Здесь должно быть тихо.

— Ты покойник, — прошипел один из них, оттаскивая дружка за воротник. — Мы тебя найдем. Ты понял? Мы тебя на куски порежем.

Пётр даже не моргнул. Угрозы были для него просто колебанием воздуха.

Час спустя он вернулся в коммуналку. Замок щелкнул с сухим, металлическим звуком. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь пыльное окно. Вика сидела в углу на полу, обхватив колени руками. Вокруг неё валялись разбросанные вещи — следы её истеричной, но безуспешной попытки найти запасные ключи.

Как только Пётр переступил порог, тишину разорвал её голос.

— Ты сумасшедший ублюдок! — она вскочила, её голос срывался на визг. В её руке блеснул кухонный нож, который она, видимо, нашла в тумбочке. — Выпусти меня! Я не останусь в одной клетке с маньяком! Я всё расскажу! Я пойду в полицию, слышишь, ты, лесная тварь?!

Её истерика была оглушительной. Пётр поморщился. В его голове этот крик был подобен звуку бензопилы, вгрызающейся в живое дерево.

Он шагнул к ней с нечеловеческой скоростью. Вика попыталась ударить ножом, но Пётр просто перехватил её запястье. Он не стал выкручивать руку — он сжал её с такой силой, что хрустнули мелкие косточки. Девушка взвыла, выронив нож, и в ту же секунду Пётр впечатал её в стену.

Его огромная ладонь легла ей на горло, перекрывая кислород. Свободной рукой он медленно, почти торжественно, достал из-за пояса свой топор. Тяжелое, отполированное лезвие тускло блеснуло в полумраке.

— Ты производишь слишком много шума, Вика, — его голос был тихим, монотонным, шелестящим, как сухие листья на ветру. Он прижал холодную сталь топора к её щеке. — Алена тоже шумела. Дед шумел. Коля и его друзья... они все гнили заживо, отравляя воздух звуками своего разложения. Я их вычистил.

Вика захрипела, её глаза расширились от первобытного ужаса. Ледяное лезвие медленно скользнуло от её щеки к сонной артерии на шее. Одно легкое движение — и её кровь окрасит обои.

— Знаешь, как легко перерезать голосовые связки? Человек остается жив, он пытается кричать, но из горла выходит только красный пузырящийся шепот. Хочешь стать тихой навсегда?

Слезы брызнули из её глаз. Она замычала, отчаянно мотая головой. Пётр чувствовал, как бешено колотится её пульс под его пальцами. Это был ритм животного, осознавшего абсолютную власть хищника.

Он убрал топор и разжал пальцы. Вика рухнула на пол, судорожно глотая воздух и всхлипывая.

— Я убью тебя только тогда, когда ты начнёшь шуметь, — констатировал он. — А до тех пор — ты будешь молчать. Ты будешь моей тишиной в этом городе.

Она кивнула, давясь слезами, сломленная, растоптанная. Её бунт был окончен.

В этот момент тишину коммуналки разорвал грохот.

Входная дверь с треском слетела с петель, ударившись о стену коридора. Послышался тяжелый топот, звон разбитых бутылок на кухне и пьяный, яростный рёв.

— Где эта мразь здоровая?! Выходи, урод!

Пётр медленно повернул голову к двери. Вика, съежившись на полу, зажала рот руками.

Это были они. Троица из клуба. Они выследили его, возможно, заплатили бармену за адрес, прихватив с собой арматуру и охотничьи ножи. Они пришли ломать и убивать. Но они не знали, что вторглись в берлогу монстра, для которого они были лишь гнилым сухостоем.

— Сиди здесь, — бросил Пётр Вике. — Я сейчас приберусь.

Он вышел в длинный, темный коридор коммуналки. Тусклая лампочка под потолком мигала, создавая стробоскопический эффект. Трое парней стояли возле кухни. Увидев Петра, они оскалились.

— Ну всё, сука, допрыгался, — прорычал тот, что был с татуировками. В его руках была железная труба. — Сейчас мы из тебя фарш сделаем.

Пётр не ответил. Он просто пошел на них, сжимая в опущенной руке топор.

Татуированный замахнулся трубой, целясь Петру в голову. Но реакция лесоруба была за гранью человеческой. Пётр резко ушел в сторону, уворачиваясь от удара, и с коротким, резким выдохом нанес рубящий удар топором снизу вверх.

Лезвие со страшным хрустом вошло под коленную чашечку татуированного, раздробив сустав и перерубив связки. Кровь фонтаном брызнула на грязный линолеум. Парень рухнул с нечеловеческим визгом, роняя трубу.

Второй, худой и дерганый, бросился на Петра с ножом. Пётр перехватил топорище двумя руками. Короткий взмах — и лезвие топора отсекло кисть нападавшего вместе с ножом. Орудие со стуком упало на пол. Худой уставился на культю, из которой пульсировала алая струя, и открыл рот для крика. Пётр не дал ему издать ни звука. Он шагнул вперед и с размаху вогнал обух топора прямо в лицо парня. Кости черепа смялись, как яичная скорлупа. Тело отбросило к стене, оставив на обоях широкий кровавый мазок.

Третий парень, осознав, что они пришли убивать не человека, а нечто из ночных кошмаров, бросил монтировку и побежал к выходу. Пётр в три огромных прыжка настиг его у самой двери, схватил за волосы и резко дернул назад. Раздался хруст шейных позвонков. Парень обмяк, но был еще жив.

Пётр обернулся. Татуированный, оставляя за собой широкий кровавый след, пытался ползти по коридору, скуля и захлебываясь слезами. Шум. Он всё еще шумел.

Пётр подошел к нему, взял за воротник куртки и волоком потащил в пустую комнату покойного дяди Коли. Он бросил израненное тело на старый продавленный диван. Парень задыхался, зажимая обрубок ноги руками.

— Пожалуйста... пожалуйста, не надо... — булькал он.

Пётр закрыл дверь. Он поставил стул напротив дивана и сел. Топор, с которого густыми каплями стекала кровь, он положил себе на колени.

— Я читал книгу «Болевые пороги млекопитающих», — спокойным, почти лекторским тоном начал Пётр. — Там было сказано, что при определенном уровне боли нервная система перегружается, и крик становится рефлекторным. Но мне всегда было интересно: где та грань, когда боль заставляет человека замолчать навсегда?

— Ты больной... маньяк... — прохрипел парень, плюясь кровью.

Пётр вздохнул. Он взял топор, подошел к дивану и приставил лезвие к пальцам на левой руке парня.

— Твои голосовые связки... как они работают, когда тело разрушается по частям? Давай проверим.

Короткий удар. Фаланги указательного и среднего пальцев отлетели на пол. Парень взвизгнул, изгибаясь дугой на грязном матрасе.

— Слишком громко, — покачал головой Пётр. — Попробуй еще раз.

Еще удар. Топор перерубил ключицу, вонзившись в мясо, но не задев артерию. Пётр не торопился. Он действовал как хирург-садист, использующий грубый инструмент с филигранной точностью. Он методично снимал кожу, рубил мелкие кости, вскрывал мышечную ткань, наблюдая, как сокращаются волокна. Он превратил тело хулигана в учебное пособие по анатомии в реальном времени.

Крики парня постепенно перешли в булькающий, влажный хрип. Его глаза закатились. Он умолял о смерти, но Пётр продлевал его агонию, исследуя пределы человеческой прочности. Пол комнаты превратился в красное месиво. Запах сырого мяса, дерьма и железа полностью вытеснил застарелую вонь коммуналки.

Спустя сорок минут парень больше не мог кричать. Он просто лежал, представляя собой освежеванный, пульсирующий кусок плоти.

— Эксперимент завершен, — произнес Пётр, не испытывая ни радости, ни отвращения. — Тишина восстановлена.

Он поднял топор и одним мощным, профессиональным ударом сверху вниз расколол череп жертвы надвое, как сухой пень лиственницы. Мозг и осколки костей разлетелись по дивану.

Пётр вытер окровавленное лицо тыльной стороной ладони. Он вышел в коридор, перешагнул через два других остывающих трупа и открыл дверь в свою комнату.

Вика сидела в той же позе. Она слышала каждый крик, каждый хруст кости, каждый удар топора. Её била крупная дрожь, а на полу под ней растекалась лужа мочи. Она смотрела на Петра — с ног до головы залитого чужой кровью, с кусками плоти на ботинках — и понимала, что ад на самом деле выглядит именно так.

— Вставай, Вика, — ровно сказал Пётр, доставая из кладовки знакомые черные строительные мешки. — У нас снова много мусора. И помни: ни единого звука.

Глава 7

Дни в коммуналке слились в монотонный, лишенный красок цикл, напоминающий медленное, но неизбежное превращение живой материи в болотный субстрат, о котором Пётр читал в своих книгах. Новый быт Вики выстроился вокруг одного абсолютного закона — закона тишины.

Её утро начиналось не с будильника, а с ощущения того, как первые серые лучи петербургского солнца пробиваются сквозь пыльное окно их комнаты, выходящей во двор-колодец. Пётр обычно уже не спал. Он мог часами сидеть на полу, скрестив ноги, и смотреть в одну точку, словно прислушиваясь к вибрациям земли под толщей асфальта. Вика научилась двигаться по комнате так же бесшумно, как он. Она больше не шаркала ногами, не хлопала дверцами шкафа. Каждое её движение стало выверенным, экономным.

Она взяла на себя поддержание порядка в их «пещере». Пока Пётр уходил на смены в подвальный клуб «Грифон», чтобы стоять у дверей и отсеивать городской шум, Вика занималась хозяйством. Это не было принуждением с его стороны — это стало её собственной потребностью. Вычищая грязь из щелей старого паркета, стирая пыль с подоконника, она чувствовала, что очищает их территорию от скверны внешнего мира.

Она стирала его вещи в раковине на общей кухне. Тяжелая куртка Петра пахла сигаретным дымом клуба, ночным холодом, а иногда — едва уловимым железистым запахом чужой крови. Вика методично застирывала темные пятна куском хозяйственного мыла, глядя, как розовая вода утекает в слив. Тетя Люся, единственная оставшаяся соседка, теперь старалась не выходить из своей комнаты, если слышала шаги Вики в коридоре. Старая сплетница, привыкшая к ругани и скандалам покойного дяди Коли, панически боялась этой новой, мертвой тишины, воцарившейся в квартире. Она видела холодные, пустые глаза Вики и инстинктивно чувствовала: эта девочка больше не жертва, она — часть чего-то страшного.

Иногда, возвращаясь под утро, Пётр приносил свертки с едой. Хлеб, молоко, сырое мясо, которое Вика послушно жарила на скрипучей плите, стараясь не звенеть сковородой. Они ели в молчании. Для Петра процесс поглощения пищи был лишь биологической необходимостью, восполнением энергии. Вика ела, не чувствуя вкуса, просто чтобы поддерживать в себе жизнь.

Вечерами, перед его уходом на работу, они сидели в комнате. Пётр доставал свой дедовский топор и брусок. Ритмичный звук заточки стали — вжик, вжик, вжик — стал для Вики заменой музыки. Она смотрела на мерные движения его огромных рук и чувствовала странный, гипнотический покой. Этот инструмент разрубил на куски тех, кто хотел причинить ей зло. Этот инструмент подарил ей безопасность.

Так прошел месяц. Месяц абсолютной изоляции, в течение которого Вика ни разу не переступала порог коммуналки.

Перелом наступил в промозглый вторник. Пётр, как обычно, собирался в «Грифон». Он надел свою куртку, перекинул через плечо брезентовую сумку, в которой всегда лежал топор, и остановился у двери. Вика сидела на продавленном диване, зашивая разошедшийся шов на его старой рубашке.

Пётр посмотрел на неё. В его свинцовом, исследовательском взгляде промелькнуло что-то новое — удовлетворение ученого, чей эксперимент увенчался успехом. Он подошел к столу и положил рядом с буханкой хлеба тяжелый, латунный ключ. Тот самый, которым он каждую ночь запирал дверь снаружи, превращая комнату в глухой бункер.

— В холодильнике нет молока, — его голос прозвучал ровно, без угрозы или скрытого подтекста. — Гастроном на углу проспекта работает до полуночи.

Вика замерла, уколов палец иглой. Капля крови выступила на коже. Она подняла на него расширенные глаза.

— Ты... ты не запрешь меня? — её голос дрогнул.

— Замок нужен для того, чтобы сдерживать диких зверей, пока они не привыкнут к вольеру, — ответил Пётр. — Ты больше не дикая, Вика. В тебе не осталось энтропии. Ты научилась молчать. Если хочешь уйти — иди. Дверь открыта.

Он развернулся и вышел. Тяжелые шаги стихли в коридоре. Щелчка замка снаружи не последовало.

Вика осталась одна. Она смотрела на ключ, лежащий на столе, как на ядовитую змею. Её сердце бешено заколотилось. Свобода. То, о чем она в истерике кричала в первые дни своего заточения. Возможность выйти на улицу, добежать до ближайшего отделения милиции, рассказать всё про дядю Колю, про трех расчлененных парней из клуба, про черные мешки на дне Обводного канала.

Она медленно встала, оделась. Натянула старую куртку, взяла ключ и сунула его в карман. Выйдя в коридор, она прислушалась. В комнате Люси бормотал телевизор, но звук был убавлен до минимума — старуха боялась шуметь. Вика открыла входную дверь и шагнула на лестничную клетку.

Спускаясь по выщербленным ступеням, она чувствовала, как дрожат её колени. Она толкнула тяжелую подъездную дверь и вышла во двор.

В лицо ударил сырой, колючий ветер с Невы. Вика сделала глубокий вдох, ожидая почувствовать забытый вкус свободы, но вместо этого закашлялась. Воздух показался ей грязным. Он пах бензином, гниющей на свалке капустой и мокрым асфальтом.

Она вышла со двора на проспект. И тут город обрушился на неё.

Это был физический удар. Мимо с ревом пронесся грузовик, обдав её облаком сизой гари. На остановке громко, надрывно ругалась молодая пара. Из открытых дверей какого-то бара грохотала басами дешевая попса, отдаваясь болью в висках. Мимо по тротуару текли люди — десятки, сотни людей. Они толкались, громко разговаривали по мобильным телефонам, смеялись, кричали.

Вика вжалась спиной в шершавую стену дома, закрыв уши руками. Шум. Грязный, бессмысленный, хаотичный шум, от которого негде было спрятаться.

«Они как рой мух над падалью. Слишком много жизни в одном месте», — всплыли в её памяти слова Петра, сказанные им в их первую прогулку по Литейному.

Тогда она посчитала его сумасшедшим. Сейчас, стоя на ярко освещенном проспекте, она видела мир его глазами. Эта толпа была агрессивной массой, которая только и ждала момента, чтобы растоптать её. Каждый громкий звук казался угрозой, нарушением границ. Внезапно она поняла, почему Пётр убивал. Он не был маньяком. Он был иммунной системой, пытающейся уничтожить инфекцию, пожирающую этот мир.

В сотне метров от неё, у обочины, притормозил милицейский «УАЗик». Двое патрульных лениво вышли из машины, закуривая. Вика смотрела на них. Вот оно, её спасение. Достаточно подойти, открыть рот и рассказать про монстра, живущего в коммуналке.

Она сделала шаг в их сторону. Патрульный, заметив её странный, лихорадочный взгляд, вопросительно поднял бровь. И тут Вика представила, что произойдет дальше.

Они заберут её в отделение. Посадят в тесную, ярко освещенную, вонючую комнату. Будут часами задавать вопросы, кричать на неё, требовать подробностей. Вокруг будут греметь решетки, материться задержанные. А потом они пойдут за Петром. Они попытаются посадить в клетку того, кто был рожден среди бескрайних карельских болот. Они убьют его тишину. И они оставят её, Вику, совершенно одну, беззащитную перед этим ревущим, безжалостным городом, который уже однажды прислал за ней убийц с арматурой.

bannerbanner