Пермская зона

— Ты вообще спишь?

— Нет, — повторил Игорь, и в голосе его не было ни укора, ни жалобы, только констатация факта, как констатируют факт о погоде или о направлении ветра.

Артём не стал спорить — Груз был молчалив, как скала, его присутствие в группе значило больше, чем слова, он был стеной, стеной, за которой можно спрятаться, и Артём знал, что если когда-нибудь эта стена упадёт, они все умрут, просто потому, что некому будет прикрыть отход.

Анна проснулась — открыла глаза медленно, словно возвращалась в этот мир из какого-то другого, более тёплого, более безопасного, села, провела рукой по лицу, кашлянула — глухо, надрывно, как кашляют старые курильщики, и в кружку, которую она держала, упали капли крови, тёмные, густые, она вытерла губы рукавом, улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у Артёма сжалось сердце, потому что он знал, что эта улыбка — для них, не для неё.

— Доброе утро.

— Доброе, — ответил Артём, он не смотрел на кружку, смотрел ей в глаза, и в её глазах он увидел то, что видят все врачи в Зоне — усталость, не физическую, моральную, ту усталость, которая приходит, когда ты слишком часто видел, как умирают люди, и слишком мало мог сделать, чтобы их спасти.

Все пили чай — молча, чай был чёрным, горьким, с добавлением сушёных яблок, которые Дед собрал прошлой осенью в заброшенном саду за школой номер девяносто пять, сахара давно не было, но горячий чай в минус пятнадцать — это роскошь, которую они могли себе позволить раз в день, и каждый глоток был как маленькая победа, как маленькое «я ещё жив», которое они говорили сами себе.

— Выходим в четыре, — сказал Артём, поставив кружку на ящик. — Путь через лесополосу, вдоль железной дороги, к Мотовилихе. Цель — контейнер с вакциной «Пермь-2», координаты получили от торговца за литр спирта и патроны. Контейнер в бункере под заводом.

— Там «шакалы», — сказал Макс, и голос его дрогнул, он поправил очки, хотя они не сползали, это был его нервный жест, который он делал каждый раз, когда боялся. — Я слышал. По рации. Они знают про контейнер.

— Слышать — одно, видеть — другое, — Артём посмотрел на него, и в его взгляде не было укора, только спокойствие, то спокойствие, которое приходит после Чечни, после того вечера в горах, когда он научился не бояться страха, а просто принимать его, как принимают погоду. — Мы пройдём.

Он посмотрел на каждого — Анна, больная, держится, Макс, умный, нервный, Игорь, крепкий, медленный, Дед, старый, знает каждый люк, и каждый из них был для него не просто членом группы, а частью его самого, частью той жизни, которую он выбрал, когда решил, что не бросит их, не уйдёт, не оставит, как оставил взвод в первый день катастрофы, и этот долг, этот невидимый долг, который он носил в себе, был тяжелее любого рюкзака.

— Дед как? — спросил Артём.

— Сказал, что ведёт, — ответил Макс. — Он знает теплотрассу под железной дорогой, если туман не рассеется, пойдём под землёй.

Артём кивнул, он поднялся, взял кружку, допил чай до дна, горький, с привкусом яблок и дыма, и пошёл к лестнице наверх, к люку, к миру, который ждал их, который не жалел никого, и который они не жалели в ответ, потому что в Зоне жалость была роскошью, которую не могли себе позволить даже мёртвые.

2. АННА

Он ещё не дошёл до люка, когда услышал шаги — тяжёлые, неровные, кто-то шёл по снегу снаружи, и шёл плохо, спотыкаясь, и Артём понял это по звуку, по тому, как хрустит снег под ногами, как часто и тяжело дышит человек, который идёт на пределе. Он схватил автомат, взвёл затвор, жестом показал Максу — тишина, и сам подошёл к двери, прижался к стене, слушал.

Шаги остановились — кто-то стоял снаружи, не решаясь постучать, и Артём услышал, как этот кто-то дышит, часто, поверхностно, как дышат люди, которым больно, и тогда он понял, что это не угроза, это помощь, или то, что от неё осталось.

Он открыл дверь — на пороге стояла женщина, высокая, в белом медицинском пуховике, который стал серым от грязи и копоти, с сумкой через плечо, в которой виднелись флаконы, бинты, что-то блестящее — инструменты, и за её спиной, на руках у Игоря, который, оказывается, вышел следом за Артёмом, лежал мужчина, бледный, с закрытыми глазами, с кровью на губах, с тем особенным выражением лица, которое Артём научился узнавать за два года — выражение человека, который уже знает, что умрёт, и просто ждёт, когда это случится.

— Я врач, — сказала женщина, и голос её был хриплым, не от простуды, от усталости, от того, что она слишком долго шла, слишком долго несла, слишком долго надеялась. — Анна Лебедева. Могу лечить. Могу шить. Могу делать уколы. Только пустите его — он умирает.

Артём посмотрел на мужчину — кожа серая, вены на шее чёрные, на предплечье — укус, свежий, может, час назад, может, два, и вокруг укуса — красное пятно, которое расползалось, как ржа по металлу, и Артём знал, что это значит — облучение плюс вирус, комбинация, от которой нет лекарства, от которой нет даже облегчения, только время, и это время — короткое.

— Пусти, — сказал Игорь, и голос его был тише обычного, а у Игоря голос всегда был тихим, потому что он не любил занимать собой пространство, не любил, чтобы его слышали, он просто был, как был камень, как было дерево, как была стена.

Анна вошла первой, за ней — Игорь, положил раненого на топчан, который освободили, и Артём увидел, как руки Анны уже работают, разрезают куртку, осматривают рану, достают из сумки что-то, шепчут что-то, и в этом шёпоте было столько профессионализма, столько спокойствия, что Артём понял — она врач, настоящий врач, не тот, который выжил случайно, а тот, который родился для этого, и который теперь, в этом подвале, в этой Зоне, делает то, для чего пришёл в этот мир.

— Облучение, — сказала Анна, не поднимая головы. — Плюс укус. Вирус уже в крови. Часа три, может, четыре. Больше — нет.

— Можешь помочь? — спросил Артём.

Она подняла голову, посмотрела на него, и в её глазах он увидел то, что видят все врачи, когда лгут себе, что ещё могут что-то сделать.

— Могу облегчить, — сказала она. — Могу дать морфин, чтобы не мучился. Могу сделать так, чтобы он уснул и не проснулся. Выбирать ему.

— Спроси его, — сказал Артём.

Она наклонилась к раненому, заговорила тихо, Артём не слышал слов, только видел, как раненый открыл глаза, посмотрел на неё, и что-то сказал, она кивнула, достала шприц, набрала что-то из флакона и уколола его в вену, а через минуту он уснул, ещё через пять минут он умер, тихо, беззвучно, как гаснет свеча, когда кончается воск.

Анна сидела рядом, держала его за руку, пока он не остыл, и только потом встала, посмотрела на Артёма, и сказала:

— Меня зовут Анна. Я была врачом скорой в Перми. Я знаю, где медицинский склад в Зоне. Я знаю, где антибиотики, где морфин, где всё, что нужно. Я могу лечить. Только пустите меня остаться.

Артём посмотрел на неё — на её руки, на которых ещё была кровь чужого человека, на её глаза, в которых стояли все те, кого она не спасла, на её белый пуховик, который уже никогда не будет белым, и он понял, что она нужна им, что без врача они не дойдут до бункера, что без неё они все умрут, может, не сегодня, может, не завтра, но умрут, потому что в Зоне пуля — это полбеды, беда — это то, что после неё.

— Оставайся, — сказал он.

Она кивнула, не улыбнулась, не поблагодарила, просто кивнула, как кивают люди, которые знают, что благодарность здесь ничего не значит, что значит только дело, и что дело её — лечить, и что она будет делать это до последнего вздоха, своего или чужого, ей было всё равно, лишь бы кто-то выжил.

3. ТУМАН

Наружная дверь была завалена мешками с песком, Артём отодвинул один, выглянул в щель, и мир ударил его в лицо — не холодом, не ветром, тишиной, той особенной, ватной тишиной, которая бывает только в тумане, когда звук не идёт, а падает, как снег, и тут же растворяется, не долетев до следующего дерева.

Мир был серебристым — туман висел плотной ватой, оседая на ветках кустов, на заборах, на обломках машин, всё покрылось изморозью, каждый сучок, каждый провод, каждая травинка блестела, как в сказке, как на тех открытках, которые продавали в киосках до катастрофы, и это было красиво, и это было смертельно, потому что красота в Зоне всегда была приманкой, как блеск на крючке рыболова.

Дед стоял у входа, в своём брезентовом ватнике, с «Вепрем» за спиной, он курил — самокрутку, которую прятал от Анны, потому что она говорила, что курение добьёт его лёгкие, а Дед отвечал, что лёгкие у него и так уже не те, что в шестьдесят три в Зоне лёгкие — это последнее, о чём стоит думать, и когда он увидел Артёма, затушил самокрутку о рукав, сплюнул, и сказал, и голос его был хриплым, с тем самым пермским окающим выговором, который Артём научился любить, как любят голос человека, с которым ты прошёл через ад:

— Видимость — метров десять, может, двенадцать. Ветер слабый, туман не уйдёт до обеда. Туман седня плохой, седой туман, озоном воняет, значит, где-то светлячки гнездо свили, или трансформатор рвануло недавно. В таком тумане, милок, «бегуны» ходют, свежие, быстрые, им метель нипочём, они на хруст ветки идут, как мы с тобой на звонок трамвая.

— Хорошо, — сказал Артём. — Значит, нас тоже не видно.

— Ага, — Дед сплюнул again, и плевок его упал на снег, и снег шипнул, как будто плюнул не человек, а сама земля. — И их тоже.

Артём посмотрел на него — Дед был сухим, как вобла, но жилистым, руки — сплошные узлы вен и шрамы от ожогов, лицо — морщинистое, как карта тех мест, где он работал, и в глазах его стояло что-то, что Артём научился узнавать только сейчас, через два года, — это была не мудрость, не опыт, это была усталость человека, который видел, как умирает всё, что он любил, и который всё равно идёт дальше, потому что некуда больше идти.

— Пора, — сказал Артём.

Группа собралась у двери — Артём проверил автомат, два магазина, полных, дозиметр — 0.8, Макс включил навигатор, спутники молчали, как молчали они уже два года, он держал курс по компасу, старому, армейскому, который достался ему от отца, Анна застегнула медицинский рюкзак, Игорь перекинул кувалду через плечо, и Дед, который шёл первым, потому что он знал этот город лучше, чем любой из них, потому что он знал каждую трубу, каждый коллектор, каждую трещину в асфальте, и это знание было для них дороже любого оружия.

— Идём, — сказал Артём.

Они вышли в туман.

4. ЛЕСОПОЛОСА

Железная дорога тянулась с севера на юг, пересекая весь район, ветки ржавели, шпалы провалились, рельсы блестели от инея, и вдоль путей тянулась лесополоса — берёзы, осины, редкие сосны, всё было белым, всё было тихим, и эта тишина была такой густой, что в ней слышно было, как дышит каждый из них, как хрустит снег под ногами, как стучит сердце, которое не должно было стучать так громко.

Группа шла цепочкой — Дед впереди, он знал дорогу, его широкие охотничьи лыжи, которые он сделал сам из старых досок, почти не оставляли следа на снегу, Артём — через два шага, с автоматом наготове, Макс — между Артёмом и Анной, с обрезом и компасом, Анна — следом, с пистолетом, Игорь — замыкающий, с кувалдой, и каждый шёл, ступая в след предыдущего, чтобы не оставлять лишних следов, чтобы не привлекать того, что могло быть в тумане.

Туман скрадывал звуки — каждый шаг по снегу казался громким, через два метра он уже тонул в белой вате, деревья вырастали из ниоткуда и исчезали в никуда, мир был как сон, только холодный, вязкий, липкий, и Артём шёл, и думал о сыне, о Мишке, которому сейчас было бы девять, и который, может быть, жив, в Екатеринбурге, с матерью, в подвале, или в школе, или где-то ещё, и эта мысль была как нож, который он носил в себе, и который он не мог вынуть, потому что вынуть — значит, признать, что его больше нет, а он не мог этого признать, не мог, даже когда всё вокруг говорило, что это так.