Пермская зона

Он спрыгнул с полки босиком, в трусах и футболке, пол был ледяным — отопление в общаге работало плохо всегда, сейчас, похоже, не работало вообще. Он подбежал к окну — окна не было, был прямоугольник, обрамлённый снегом и осколками стекла, за ним — рассвет, метель, три столба дыма.

Первый — чёрный, толстый, как колонна, в районе Гайвы. Макс знал, что там ГЭС, проезжал мимо неё на троллейбусе, смотрел на плотину и думал, что это самое надёжное сооружение в мире. Второй — жёлтый, низкий, стелющийся, в районе Индустриального, там были химические заводы, он знал, потому что раз в месяц ветер приносил запах, и все закрывали окна. Третий — красный, с языками пламени, там, где Мотовилихинские заводы, он знал, потому что заводской гудок будил его каждое утро.

— Три точки, — прошептал Макс. — Треугольник.

— Что? — Костя встал, накинул куртку. — Макс, что происходит?

— Я не знаю, — Макс одёрнул джинсы со стула, натянул их на мокрые ноги. — Мне кажется…

Он не договорил, потому что внизу, на улице, раздался крик — не один, много, хор криков, которые слились в одно звучание, звук, который Макс никогда не слышал в Перми, звук паники, не такой, как когда команда проигрывает хоккей, такой, как когда люди бегут от смерти.

Макс выглянул в окно — внизу, на улице Героев Хасана, бежали люди, десятки, с сумками, чемоданами, детьми на руках, кто-то без обуви, кто-то в одном халате, кто-то нёс собаку, все бежали в одну сторону — от Камы, от Гайвы, от чёрного столба.

— Мы должны уходить, — сказал Костя.

— Куда? — Макс смотрел на толпу. — Куда они бегут?

— От воды. ГЭС взорвалась. Вода пойдёт сюда.

Макс посмотрел на карту в голове — ГЭС была на Гайве, на левом берегу, общежитие — на правом берегу, в Свердловском районе, на нижней террасе. Вода должна была обойти центр, пойти вниз по течению, если плотина рухнула полностью, низины зальёт первыми.

— Куда? — Костя уже натягивал ботинки. — К реке? Или в подвалы вокзала?

— Нет, — Макс отстранился. — Ветер северо-западный. Облако понесёт в низину, к набережной. Вода с ГЭС ударит по правому берегу именно здесь, мы слишком низко. В подвалы лезть нельзя — там химия осядет и задушит, или всё зальёт. Нужно выше. На верхнюю террасу.

— Куда именно?

— Наверх, к улице 1905 года или на Красную Горку. Там рельеф выше, ветер снесёт химию, вода не достанет.

— Это же через весь район в гору!

— Здесь смерть. Иди, если хочешь. Я иду вверх.

Макс свернул с Героев Хасана, направляясь к крутому подъёму, вверх, к верхней террасе, к Красной Горке. Костя посмотрел ему вслед, потом рванул в сторону низины, к вокзалу.

Макс бежал один, метель била в лицо, за спиной — четыре столба, перед ним — холм, который он должен был преодолеть до того, как химия догонит. Он бежал, в голове уже начинала выстраиваться формула — не математическая, жизненная: скорость ветра, скорость облака, расстояние, время. Если время больше нуля — он выживет. Если нет — нет.

Он не знал ответа. Бежал.

ИГОРЬ. БАЗА

Игорь Волков поднял последний ящик с капустой и поставил его в кузов «КамАЗа» — ящик был тяжёлым, двадцать килограммов, Игорь поднял его легко. Ему было двадцать восемь, рост метр девяносто восемь, вес сто двадцать килограммов, он работал грузчиком на оптовой базе в Индустриальном районе уже пять лет, за это время поднял тонны картошки, моркови, капусты, яблок. Спина у него была стальная, руки — как лопаты, лицо — спокойное, как у медведя после обеда.

База находилась на улице Промышленной, рядом с микрорайоном Нагорный, Игорь знал запах — каждое утро, когда ветер дул с запада, пахло хлором, аммиаком, чем-то химическим, что резало нос. Он привык, как привык к холоду, к тяжести ящиков, к тому, что жизнь — это просто последовательность подъёмов и опусканий.

Сегодня было холоднее обычного — минус двадцать два, ветер с Камы пробирал под воротник. Игорь был в рабочей куртке, ватных штанах, валенках, на голове — ушанка, он выглядел как все грузчики в Перми: большой, неразговорчивый, незаметный.

— Волков! — крикнул начальник смены из будки. — Последний рейс! Потом закрываемся! Метель усиливается!

Игорь кивнул — он не любил разговоры, любил действия: поднять, нести, поставить, повторить.

Он взял следующий ящик, в этот момент услышал звук — не взрыв, вздох, такой, какой издаёт человек, когда видит то, что невозможно описать, вздох, который слышал весь микрорайон.

Игорь повернулся.

С улицы Промышленной, с направления промзоны, шло облако — не дым, облако, жёлто-зелёное, плотное, как сметана. Оно стелилось по земле, заполняло улицу, двигалось со скоростью человеческой быстрой ходьбы, три-четыре километра в час, не быстро, неостановимо.

Люди на улице бежали от него. Напротив, у остановки, женщина с коляской замерла, смотрела на облако, как кролик смотрит на удава, не бежала, просто смотрела.

— В бункер! — крикнул начальник смены. — Всем в холодильную камеру!

Игорь не пошёл — он смотрел на женщину с коляской, она была в двадцати метрах от облака, она наконец двинулась, бросила коляску и побежала. Облако было быстрее, оно накрыло её сзади, как одеяло.

Она крикнула — один раз, потом упала. Игорь видел, как она лежит на снегу, облако обволакивает её, как медуза обволакивает рыбу, она дёрнулась, потом замерла. Что-то внутри Игоря оборвалось — не жалость, он не умел жалеть, что-то другое, более тяжёлое, более тёмное, осознание того, что мир, который он знал, кончился пять минут назад, и он просто не успел этого заметить.

— Волков! — начальник смены уже стоял у двери холодильной камеры. — Беги, идиот!

Игорь побежал — не к камере, к стене, к противогазам. На базе были противогазы — не военные, строительные, для работы с пылью, лучше, чем ничего. Игорь схватил один, натянул на голову, закрутил фильтр, запах резины смешался с запахом страха.

Облако подошло к базе — Игорь видел, как оно заполняет двор, скрывает машины, поднимается по стенам. Он забежал в холодильную камеру, закрыл за собой дверь — тяжёлую, металлическую, с уплотнителем.

Внутри было темно и холодно — минус пять. Начальник смены сидел на ящике с яблоками, дрожа, ещё двое грузчиков стояли у стены, бледные.

— Что это? — спросил один из них.

— Хлор, — сказал Игорь. Он знал, чувствовал запах даже через фильтр — едкий, горький, как порошок для стирки, только в тысячу раз сильнее. Или фтор. Или оба.

— Сколько времени? — спросил начальник.

— Не знаю, — Игорь снял ушанку, откинул капюшон. — Мы не можем сидеть здесь вечно. Кислорода хватит на… он посмотрел на объём камеры, на количество людей. На четыре часа. Потом мы задохнёмся.

— Четыре часа, — начальник закрыл лицо руками. — Четыре часа до смерти.

Игорь не ответил — он сел на пол, спиной к стене, противогаз давил на лицо, он закрыл глаза. В голове у него не было плана, не было надежд, был только вес ящиков, которые он поднимал каждый день, мысль о том, что сегодня он поднимет последний.

Он сидел и слушал, как за дверью шипит химия, как мир снаружи умирает, как внутри камеры четыре человека дышат последним чистым воздухом Перми.

АННА. МОСТ

Анна Лебедева ненавидела ночные смены — не потому что было скучно, скучно было днём, когда вызовы сводились к давлению, температуре и бабушкам, которые звонили скорой, потому что им было одиноко. Ночью было интереснее — драки, отравления, аварии, ночью ты не спал двадцать четыре часа, к утру мозг превращался в вату.

Ей был тридцать один, она работала врачом скорой помощи Пермской станции пять лет, за это время она видела смерть во всех её проявлениях — быструю, медленную, глупую, справедливую. Она думала, что видела всё.

Она ошибалась.

Машина скорой помощи — «ГАЗель» с реанимационным модулем — ехала по Коммунальному мосту в 06:15, вызов был странный: «Мужчина на набережной, агрессивное поведение, атакует прохожих». Не инфаркт, не травма, полиция должна была ехать, полиция была занята — метель, аварии, пробки, скорая поехала на всякий случай, может, наркотики, может, психоз.

Анна сидела на заднем сиденье, рядом с фельдшером Сергеем, водитель — Вадим — вёл машину осторожно: мост был обледенелым, метель слепила фары. За окном проплывали фонари, силуэты машин, чёрная Кама внизу, и Анна думала о том, что сегодня суббота, и она обещала дочери испечь пирог с яблоками, и что яблоки нужно купить по дороге домой, и что эта мысль сейчас кажется ей самой нелепой на свете.

— Смотри, — сказал Сергей.

Он показал на левый берег — там, в районе Гайвы, небо было оранжевым, не рассвет, рассвет был розовым, это был пожар или взрыв.

— ГЭС, — сказал Вадим. — Что-то случилось на ГЭС.

— Быстрее, — сказала Анна, хотя не знала, зачем, инстинкт.

В 06:17 мост дрогнул — не сильно, как будто по нему проехал тяжёлый грузовик, тяжёлых грузовиков в такую погоду не ездило, грузовик не заставляет мост дрожать всей конструкцией.

— Что это? — Вадим сбросил скорость.

— Волна, — сказал Сергей, он смотрел в зеркало. — Смотри. Волна.

Анна обернулась — за задним стеклом, внизу, у левого берега, Кама встала, не метафора, вода поднялась на три-четыре метра, накрыла набережную, пошла вверх по склону, она двигалась к мосту.

— Езжай! — крикнула Анна.

Вадим нажал на газ, «ГАЗель» рванулась вперёд, мост дрожал всё сильнее, Анна видела, как вода подбирается к опорам, как бьёт в них, как поднимается выше, выше.

— Остановись! — Анна схватила Вадима за плечо. — Мы не успеем до конца! Нужно развернуться!

— На мосту?! — Вадим был бледен.

— Да! Быстрее!

Вадим крутанул руль, «ГАЗель» занесло, колёса проскальзывали по льду, машина развернулась поперёк моста, в это время волна ударила в опору.

Удар был не громким — глухим, как будто кто-то стукнул в дверь кулаком размером с дом. Мост дёрнулся, Анна ударилась головой о перегородку, звёзды.

— Вперёд! — она не чувствовала лба. — Вперёд, назад, куда угодно, только вперёд!

Вадим нажал на газ, машина поехала назад, к левому берегу, вода уже была там, она залила набережную, подошла к подходам моста. «ГАЗель» остановилась — впереди вода, позади мост, который может обрушиться.

— Выйдем, — сказала Анна. — На мост. Высшее место.

Они вышли — ветер ударил в лицо, метель ослепила. Анна взяла сумку с медикаментами, Сергей — дефибриллятор, Вадим — ничего, он просто стоял, смотря на воду.

На набережной, внизу, люди бежали, кто-то кричал, кто-то плавал, кто-то лежал на спине, глядя в небо, не двигался. Анна побежала к ближайшему — женщина, лет сорока, в мокром пальто, лежит на снегу, дышит, глаза открыты.

— Я врач, — Анна опустилась на колени. — Где вас ударило?

Женщина не ответила — она смотрела на Анну, не видела, зрачки расширены, шок.

— Сергей! Атропин!

Сергей подбежал, достал ампулу, Анна вколола, женщина даже не пошевелилась.

— Анна, — голос Сергея был странным. — Смотри.

Он показал на другую сторону моста — там, у разворота, стоял мужчина, средних лет, в куртке, мокрый, он стоял на коленях над другим мужчиной, тем, который лежал на спине.

Он кусал его.

Не драка, не самозащита — кусал, вонзил зубы в шею лежащего, голова его двигалась, как у акулы, отрывающей кусок от тюленя.

— Боже мой, — прошептал Вадим.

Мужчина поднял голову — кровь на губах, он увидел Анну, встал, пошёл, не бежал, пошёл, медленно, уверенно, как будто шёл на работу. Глаза — пустые.

— Назад, — сказала Анна. — Медленно. Не бегите. Не раздражайте.

Она отступала к машине, Сергей — за ней, Вадим — позади, мужчина приближался — ещё пять метров, четыре, три.

— Анна, — Сергей достал нож, хирургический. — Я…

— Не надо, — Анна схватила его за руку. — Мы врачи. Мы не убиваем.

— Он не человек!

Мужчина бросился — быстро, неожиданно, он прыгнул на Сергея, сбил его с ног, нож выпал, мужчина вцепился в горло фельдшера. Сергей кричал, Анна схватила сумку, ударила мужчину по голове, он не отреагировал, он продолжал давить.

Вадим подбежал сзади, схватил мужчину за плечи, оттащил, тот вырвался, как рыба из рук, бросился на Вадима, тот упал, ударился головой о бордюр, замер.

Анна стояла одна, с сумкой в руке, перед ней — мужчина с кровавым ртом, за ним — ещё один, ещё, они выходили из воды, из-за машин, из тумана, все мокрые, все с пустыми глазами, все шли к ней.

Она бросилась к «ГАЗели», запрыгнула в кабину, закрыла двери, завела мотор.

Мужчины окружили машину, стучали в стёкла, царапали краску, один залез на капот, смотрел ей в глаза сквозь лобовое стекло. Анна включила заднюю передачу, машина рванулась, мужчина на капоте упал, она переехала его, почувствовала толчок, не остановилась.

Она ехала по мосту, между брошенными машинами, между бегущими людьми, между теми, кто уже не бежал, счётчик на панели показывал 60 км/ч, быстро для льда, медленно для смерти.

В зеркале она видела мост — он стоял, трещал, в центральных пролётах вода, высокая, чёрная, с обломками. Мост не утонет, может обрушиться.

Она выехала на правый берег, Свердловский район, там тоже был хаос, другой, не вода — огонь, дым, запах, тот самый запах хлора, который она знала по больничным палатам, только в тысячу раз сильнее.

Она остановила машину у обочины, вылезла, забрала сумку, посмотрела на город.

Пермь горела — три столба, чёрный, жёлтый, красный, четвёртый — белый, снег, который шёл на всё это, как покрывало на труп.

Анна закурила — первую сигарету за пять лет, она смотрела на мост, на который она больше не поедет, на город, который она больше не вылечит, на жизнь, которая закончилась в шесть семнадцать утра.

— Что теперь? — спросил голос за спиной.

Она обернулась — мальчишка, лет шестнадцати, в школьной форме, с раненой ногой, рядом — военный, в мокрой форме, с пистолетом.

— Теперь, — сказала Анна, — мы выживаем.

СНЕГ. ЭПИЛОГ ПРОЛОГА

Артём стоял на набережной и смотрел на город.

Вода отступила — не полностью, Кама всё ещё была выше нормы, берега были затоплены на метр. Волна ушла, оставив после себя то, что она собрала: машины, киоски, тела, деревья, обломки мостов, куски плотины.

Он стоял один — мальчишка, которого он спас, ушёл с женщинами, нашедшими убежище в подвале банка. Артём остался — не потому что был героем, потому что не знал, куда идти.

За спиной — Гайва, где ГЭС горела чёрным пламенем. Перед ним — центр, где дома стояли, окна были выбиты. Справа — Коммунальный мост, где машины стояли в бесконечной пробке, между ними люди, которые не выйдут. Слева — Кама, чёрная и тихая, которая уже забыла, что было пять минут назад.

Снег шёл — тяжёлый, мокрый, неправильный, не мартовский, не пермский. Этот снег был тёплым, или Артёму так казалось, потому что он замёрз, когда снежинка упала на его руку, он увидел, что она серая, не белая, серая, с чёрными вкраплениями.

Радиоактивный снег.

Он знал — не знал откуда, может, из разрушенных хранилищ, может, из пожара на Мотовилихе, знал, что этот снег убивает медленно, что он оседает на коже, попадает в лёгкие, накапливается, что через год, или пять, или десять, те, кто вдыхал этот снег, начнут умирать.

Сейчас он стоял и смотрел, как снег падает на тела, на воду, на огонь, как он тушит пожар, не потому что холодный, потому что его слишком много. Снег накрывал город, как одеяло, под этим одеялом Пермь засыпала — не умирала, засыпала, как зверь, который уходит в спячку, зная, что проснётся другим.

Артём услышал шаги, обернулся.

Из-за угла, из подворотни, вышла группа — трое. Женщина в белом халате — врач, судя по всему, с сумкой через плечо. Мальчишка — тот самый, с раненой ногой, на костыле из доски. Ещё один — высокий, огромный, в рабочей куртке и противогазе на голове, он нёс на плече мешок.

— Вы военный? — спросила женщина.

— Да, — сказал Артём.

— Есть план?

— Нет.

— Есть оружие?

Артём посмотрел на пистолет в руке — Макаров, один магазин, семь патронов.

— Есть, — сказал он.

— Тогда ведите, — сказала женщина. — Мы за вами.

Артём посмотрел на них — на врача, которая ещё верила, что может помочь, на мальчишку, который ещё не понял, что мир кончился, на гиганта, который просто стоял и ждал приказа, как ждал приказа всю жизнь — поднимать, нести, поставить.

Тут Артём понял, что это не конец — это начало, не того, что было, того, что будет, что-то новое, что-то, что не имеет названия.

Он посмотрел на небо — три столба всё ещё стояли, чёрный над Гайвой, жёлтый над Индустриальным районом, красный над Мотовилихой, к ним добавился четвёртый, белый, снег, он поднимался от земли, как туман, смешивался с дымом, создавая нечто новое — небо, которого раньше не было.

— Пойдём, — сказал Артём. — Нужно найти укрытие до темноты. Ночью здесь будет хуже.

— Куда? — спросил мальчишка.

— Вверх. На Красную Горку. Там бункеры — старые, советские, они выдержат.

Они пошли — четверо, по набережной, по которой ещё час назад ездили машины, гуляли люди, жила обычная пермская жизнь. Теперь это был путь через руины, через тела, через снег, который падал и падал, не зная, когда остановиться.

Артём шёл первым, пистолет наготове, за ним — врач, за ней — мальчишка, замыкал гигант, который оглядывался каждые десять шагов, как будто ждал, что кто-то подойдёт сзади и скажет: «Эй, Волков, где ящик с капустой?»

Никто не подходил — за спиной у них оставался город, который умирал, не сразу, медленно, кусками, как умирает всё большое — не от одного удара, от тысячи мелких ран.

Они прошли мимо банка, в подвале которого прятались выжившие, мимо театра, где ещё вчера шла премьера, мимо моста, который стоял, уже не был мостом — он был границей между тем, что было, тем, что начиналось.

Артём не знал, что будет дальше, не знал, сколько они проживут, не знал, что через два года он станет «Капитаном» — лидером группы сталкеров, которые будут ходить в Зону за артефактами, не знал, что Дед выживет в бункере и станет их проводником, не знал, что Макс дойдёт до Красной Горки и выживет, потому что ветер унёс химию, не знал, что Груз выберется из холодильной камеры через три дня, когда облако рассеется, не знал, что Анна станет их медиком, будет делать уколы, зашивать раны, потом умрёт в бункере под ГЭС, отдав последний иммуностимулятор ему.

Он не знал ничего — он знал только одно: сейчас, в этот момент, он жив, они живы, они идут.

Снег всё падал — тяжёлый, мокрый, серый, падал на троих, шедших по набережной, на одного, ползущего по холму, на одного, сидящего в бункере, на одного, дышащего в холодильной камере, на тысячи тех, кто уже не дышал.

Где-то, в глубине Гайвы, в руинах Камской ГЭС, под слоем льда и обломков, что-то ещё работало — не гидроагрегаты, что-то другое, что-то, что начало свой отсчёт в 06:14:33 и продолжало тикать, как бомба замедленного действия, что-то, что дождётся своего часа.

Об этом никто не знал — пока что.

Четверо шли по набережной, снег скрывал их следы, Пермь была мёртвым городом, в котором жили призраки, ветер с Камы нёс запах гнили и озона, никто не знал, что этот запах останется навсегда.

Артём остановился, обернулся, посмотрел на мост, на реку, на город.

— Что? — спросила Анна.

— Ничего, — сказал Артём. — Просто… запоминаю.

— Зачем?

— Чтобы потом рассказать. Если будет кому.

Они пошли дальше — вверх, к холму, к бункерам, к неизвестности. За спиной — снег, который падал и падал, стирая всё: следы, тела, память, надежды, оставляя только белое, серое, чистое поле, поле, на котором через два года начнётся война, война, которую никто не объявлял, война за выживание, война за артефакты, война, в которой снег будет красным, не белым.

Это было потом — сейчас снег, только снег.

Четверо, идущие вверх.

ДВА ГОДА СПУСТЯ

ГЛАВА 1

ЛЕДЯНОЙ ПРИГОРОД

18 ноября, 2 года спустя.

Минус пятнадцать. Туман, изморозь.

Видимость — пятнадцать метров. Ветер северо-западный, пять метров в секунду.

1. УТРО В ПОДВАЛЕ

Артём проснулся от холода — не от шума, не от света, от холода, который проник сквозь ватник, сквозь спальник, сквозь кожу и добрался до костей. Он открыл глаза, над головой был бетонный потолок, покрытый инеем, каждая трещина в нём казалась картой какой-то неведомой страны, нарисованной морозом за ночь. Справа — стеллажи с консервами, банки с тушёнкой, сгущёнкой, зелёным горошком, выстроившиеся ровными рядами, как солдаты на параде, которого никогда не будет. Слева — самодельная печь из бочки, в которой догорали опилки, отдавая последнее тепло, пахнущее горьковатым дымом и чем-то ещё, чем-то таким, что напоминает дом, которого у Артёма больше нет.

Он сел, провёл рукой по лицу — щетина, короткая, колючая, он брился последний раз три дня назад, когда была вода, и когда была вода, он не помнил. Дозиметр на запястье — старый, армейский, СИГ-RA-07, с потёртым ремешком — показывал 0.8 мЗв/ч, терпимо, для Зоны даже хорошо, зелёный светодиод горел ровно, не мигая, и это было единственным спокойствием в этом мире.

Рядом, на топчане из досок, сколоченном Грузом прошлой весной, спала Анна. Она лежала на боку, поджав колени к груди, как ребёнок, во сне она казалась моложе, без той жёсткой складки между бровей, которая появилась за два года, без той тени, которая теперь всегда стояла в её глазах, когда она смотрела на кого-то, кого уже не могла спасти. Артём не стал её будить — она заснула только под утро, опять кашляла кровью, химический ожог лёгких не проходил, и он знал, что она не дотянет до весны, он просто не говорил ей об этом, потому что врач, который знает, что умрёт, — это слишком даже для Зоны.

— Капитан, — голос Макса был тихим, бодрым, таким, каким бывает голос человека, который старается казаться бодрым, чтобы никто не заметил, как он боится. — Вода закипела. Чай будешь?

Артём повернулся — Макс сидел у печи, в очках с самодельной оправой, проволочной, которую он сам согнул из медной проволоки прошлой зимой, когда старые очки разбились, а новых взять было неоткуда, помешивал в жестяной кружке ложкой, которая звенела о стенки тихо, осторожно, словно боялся разбудить кого-то. Рядом с ним лежал обрез ПП-19 — его гордость, переделанный из учебного оружия, с укороченным стволом, с обмоткой на рукоятке из синей изоленты, которая уже начала разматываться, но Макс не менял её, потому что эта изолента была с того самого дня, когда он впервые вышел на задание, и для него она значила больше, чем вся экипировка.

— Буду, — сказал Артём. — Дед где?

— Наверху, смотрит, — Макс поднёс кружку к губам, подул, пар ударил ему в лицо, запотевая очки. — Говорит, туман плотный, видимость — как у крота, можно выходить.

Артём встал, ноги затекли, он прошёлся по подвалу, разминая мышцы, три шага в одну сторону, три в другую, убежище было маленьким, десять на шесть метров, заставленное ящиками, канистрами, рюкзаками, здесь они жили уже полгода, с тех пор как ушли из центра, после того боя у Театра-Театра, когда они потеряли двоих, и после того боя Артём понял, что центр — это ловушка, что там слишком много открытых пространств, слишком много окон, слишком много мест, откуда могут стрелять — люди или твари, в Зоне это уже не имело значения. Здесь было безопасно, здесь не было бегунов, здесь был только холод, голод и тишина, и тишина была хуже всего, потому что в тишине слышно было, как капает вода, как трещит печь, как дышит Анна, и каждый звук напоминал, что они живы, что они ещё живы, и что это может кончиться в любую секунду.

— Груз спит? — спросил Артём.

— Нет, — ответил Игорь из угла. Он сидел на ящике из-под снарядов, держа на коленях свою кувалду, лезвие было заточено, рукоятка обмотана изолентой, той же синей, что и на обрезе Макса, потому что изоленту они делили, как делили всё остальное — воду, еду, патроны, надежду. — Я не сплю.