Эфириада

– Тьфу, здесь же всё на эфириалах было. Сейчас даже список допущенных не посмотреть. А вы… – он снова уставился на Ивана Андреевича. – А вы вообще есть в списке? Я ж вас не знаю. Может, вы мародёр?

Иван Андреевич почувствовал, как холодок пробежал по спине. Действительно, как сейчас подтвердить личность? Ни паспорта, ни пропуска, ни базы данных. Только лицо, которое майор видит впервые.

– Я Котельников Сергей Петрович, – вмешался учёный. – Я тут работаю, меня все знают. А это… это Иван Андреевич, он действительно депутат. Мы были на совещании по бюджету на прошлой неделе. Я за него ручаюсь.

Майор колебался. Потом махнул рукой:

– Ладно, чёрт с вами. Идите. Всё равно скоро здесь всё рухнет. Криогенный комплекс в конце коридора, лифт не работает – пешком на четвёртый уровень.

– Нам нужно в лабораторию, – ответил учёный. – Подзарядиться. Здесь есть резервные источники?

– Есть, – нехотя буркнул майор. – Второй этаж. Но быстро. Через час всё обесточат, генератор не вечный.

Сергей Петрович кивнул и потянул Ивана Андреевича за рукав. Когда они отошли на достаточное расстояние, он тихо сказал:

– Вы видели? Ещё час назад майор мог по рации запросить ваши данные, отсканировать лицо, получить полную биографию за секунду. А сейчас он даже собственных солдат не помнит поимённо, наверное. Вся идентификация, вся память – всё было в эфириалах. Люди без них – как слепые котята.

Иван Андреевич ничего не ответил. Он слишком хорошо это чувствовал на себе.

Лаборатория на втором этаже оказалась огромным залом, заставленным приборами, назначения которых Иван Андреевич не понимал. Учёный подвёл его к массивной установке, похожей на кресло с куполом.

– Садитесь. Это займёт минут двадцать. Ваши кластеры получат заряд, память зафиксируется.

Иван Андреевич сел. Купол опустился, и он почувствовал знакомое тепло – эфириалы внутри жадно впитывали энергию. В голове прояснилось, обрывки воспоминаний перестали ускользать.

Внешне, это выглядело максимально скучно, но его глазные импланты показали: облако–кластер перестало распадаться, а витающие в комнате эфириалы заполнили пустоты в кластере. Потерянную память, конечно, не восстановить, но амнезия ему больше не грозила.

Учёный, наблюдая за показаниями приборов, заговорил – то ли объясняя, то ли просто думая вслух:

– Вы знаете, как они работают? Эфириалы, я имею в виду.

– Честно? Никогда не задумывался, – признался Иван Андреевич. – Просто пользовался.

– Большинство так. А зря. Понимание помогает ценить, – доцент вздохнул. – Каждый эфириал по отдельности – примитивная штука. Углеродная конструкция, способная захватывать молекулы, передавать сигнал, накапливать заряд. Как муравей – сам по себе глуп, но в колонии творит чудеса.

Он ткнул в один из экранов:

– Вот смотрите. Здесь отображается плотность кластеров в вашем теле. Сейчас она поднимается до десяти тысяч на кубический сантиметр. Этого достаточно для самого распространённого режима – нейронных связей. Ваши эфириалы имитируют работу компьютера, хранят информацию, обрабатывают сигналы от имплантов. Вся ваша память, которая не в мозге, а в облаке – она держалась на таких кластерах по всему миру.

– А другие режимы? – спросил Иван Андреевич, чувствуя, как тепло разливается по телу.

– Для ретрансляции нужно уже сто тысяч на кубометр. Тогда эфириалы могут передавать сигналы на огромные расстояния, быстрее любого оптоволокна. Интернет, связь, телевидение – всё это держалось на них. А для передачи энергии требуется миллион. Они создают в воздухе ионизированные каналы, как управляемые молнии, и гонят электричество на тысячи километров без единого провода. Поэтому у нас и нет больше этих уродливых вышек и ЛЭП.

Учёный горько усмехнулся:

– А для промышленных станков нужна плотность не менее миллиард – в тысячу раз выше, чем в обычном воздухе. Там эфириалы собираются в рабочей зоне и начинают творить настоящую магию: разбирают руду на атомы и собирают из них готовые детали. Как 3D-принтер, только на молекулярном уровне.

– И всё это сейчас мертво, – тихо сказал Иван Андреевич.

– Всё, – кивнул учёный. – Что-то уничтожило девяносто семь процентов всех свободных кластеров. Уцелели только те, что были внутри зданий, в экранированных помещениях – как вот эти, в институте. И те, что в телах людей. Но без внешней сети они просто разряжаются. Как батарейки.

Он посмотрел на Ивана Андреевича:

– Сейчас я подзаряжаю ваши внутренние эфириалы от резервных источников. Этого хватит, чтобы память не стёрлась окончательно. Но надолго ли – не знаю.

Когда процедура закончилась, учёный уже сидел за пультом, вглядываясь в экраны.

– Смотрите, – сказал он глухо. – Я запустил сканирование атмосферы. Это оборудование… честно говоря, я сам не думал, что оно работает.

Иван Андреевич подошёл ближе. На экранах разворачивалась страшная картинка. Плотные слои пыли, закрывшие планету. Полное отсутствие связи – все ретрансляционные кластеры погибли. Температура на поверхности стремительно падала.

– Здесь минус тридцать уже, – учёный ткнул пальцем в цифры. – Через час будет минус пятьдесят. А через неделю… выживут только те, у кого есть глубокие бункеры и автономное отопление.

– А связь? – спросил Иван Андреевич. – Можно кого-то вызвать?

– Пробовал. Всё мёртво. Спутники молчат, наземные станции не отвечают. Похоже, мы вообще последние, у кого есть работающее оборудование.

Они замолчали. Следующие два часа Иван Андреевич шатался по лаборатории, пытаясь найти хоть какой-то выход. Доцент колдовал над приборами, запускал диагностику, пробовал разные частоты. Ничего.

– Бесполезно, – наконец сказал он, откидываясь на спинку кресла. – Мы отрезаны от мира. Мира вообще больше нет.

Иван Андреевич подошёл к окну – единственному в лаборатории, бронированному, с толстым стеклом. За ним была тьма. Ни огней, ни света. Только пыль, кружащаяся в свете прожекторов института.

– А какая температура? – спросил он.

Учёный глянул на приборы:

– Минус пятьдесят два. И падает дальше.

Иван Андреевич смотрел на этот чёрный холод и понимал, что назад дороги нет. Машина замёрзнет, они не доедут даже до города. А в городе, скорее всего, уже негде прятаться.

– Есть идеи? – спросил он.

Учёный молчал долго. Потом поднял глаза:

– Внизу, в криогенном зале, стоят капсулы. Мы их делали для марсианской программы. Если честно, я всегда считал это распилом – ну, вы знаете, как у нас бывает. Но капсулы настоящие. Они работают. Если лечь в них, можно переждать…

– И что, мы просто ляжем и будем ждать, пока всё кончится?

– А что ещё? – доцент развёл руками. – Наверху всё мертво. Если повезёт, лет через десять пыль осядет, и капсулы разбудят нас. Или не разбудят, если энергия кончится.

Иван Андреевич смотрел на него и понял, что выбора нет. Пятьдесят лет жизни, двадцать лет политической борьбы, интриги, планы, мечты о власти – всё упиралось в этот момент. Либо смерть от холода здесь и сейчас, либо шанс сдохнуть потом.

– Ведите, – сказал он.

Они спустились на четвёртый уровень. В круглом зале стояли четыре огромные капсулы, похожие на гигантские яйца из матового металла. Две из них были закрыты, внутри лежали люди – техники, видимо, которые уже поняли, что происходит.

– Три рабочие, – пробормотал доцент, проверяя пульт. – Четвёртая неисправна. Вам нужно раздеться и лечь.

Иван Андреевич скинул пальто, пиджак, рубашку. Забрался в капсулу. Пластик неприятно лип к спине.

– А вы? – спросил он, глядя на учёного.

– Я останусь. Нужно настроить параметры вашей и четвёртой. Потом… может быть, тоже лягу. Или не лягу. Посмотрим.

Иван Андреевич хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Спасибо? Зачем? Учёный просто делал свою работу. Как и он сам когда-то.

–Закройте глаза, – сказал учёный. – Сейчас начнётся подача охлаждающего газа. Вы быстро уснёте. Проснётесь, когда система решит, что внешние условия стабилизировались. Или, когда кончится питание – что раньше.

Крышка капсулы медленно опустилась. В последний момент Иван Андреевич увидел через прозрачное окошко лицо учёного – усталое, обречённое, но спокойное. Иван Андреевич поймал себя на странной мысли: «Я столько лет утверждал бюджет этого НИИ, считал их пустыми фантазёрами, отмывающими деньги на марсианской ерунде. А теперь вот лежу в их капсуле, и это единственное, что может меня спасти. Ирония, мать её».

Он закрыл глаза и подумал: «Главное – проснуться».

А потом была только тьма.

Глава 1. Мёртвый город

Сознание возвращалось медленно, тягуче, как патока.

Сначала была только темнота. Не та темнота, которую можно пронзить взглядом, а плотная, давящая, заполнившая всё пространство. Потом пришёл холод. Он впивался в кожу тысячами игл, выстужал кости, вымораживал внутренности.

Иван Андреевич хотел пошевелиться и понял, что не может. Тело не слушалось. Веки, казалось, примёрзли к глазным яблокам. Он с трудом разлепил их и уставился в матовый пластик в нескольких сантиметрах от лица.

Крышка капсулы.

Память взорвалась обрывками: грохот, темнота на улице, безумная гонка через разбитый город, учёный в очках с треснувшей линзой, холод металла, когда он ложился в это ложе. Капсула. Марсианская программа.

А потом – ничего. Пустота. Провал.

Он попытался вспомнить, какой сейчас год, сколько времени прошло, но в голове была только вата. Ни дат, ни чисел, ни лиц. Даже лицо того учёного уже расплывалось, как акварель под дождём.

«Я жив?».

Он заставил себя дышать ровно, хотя каждый вдох давался с трудом – воздух внутри капсулы был спёртым, старым, с привкусом пыли и металла.

Руки. Нужно пошевелить руками.

Он напряг мышцы. Ничего. Ещё раз. Ещё.

И вдруг – тонкая, едва уловимая искра где-то в груди. Тёплая, живая. Она скользнула по позвоночнику, растеклась по плечам, добралась до пальцев.

Эфириалы.

Они возвращались. Медленно, неуверенно, как старые друзья, которые не знают, примут ли их после долгой разлуки.

Иван Андреевич почувствовал, как холодеющие ткани начинают отогреваться изнутри. Сердце забилось ровнее, дыхание стало глубже. Мышцы обрели упругость.

Он толкнул крышку капсулы.

Она не поддалась.

Он толкнул сильнее, подключив плечи, спину, ноги. Эфириалы внутри него взвыли, выжимая из ослабевшего тела последние резервы.

Крышка дрогнула и с шипением отъехала в сторону.

Воздух хлынул внутрь – холодный, пыльный, но живой. Иван Андреевич жадно вдохнул его полной грудью и почувствовал, как эфириалы внутри него буквально растекаются по телу. Он втягивал этот воздух, впитывал частицы пыли, находил в ней то, что нужно было для подзарядки.

С каждой секундой сил становилось больше. Он приподнялся на локтях, потом сел, свесив ноги через край капсулы.

Вокруг было темно. Аварийные лампы не горели – только тусклый свет просачивался откуда-то сверху, из пролома в потолке. Сквозь этот пролом виднелось небо – такое же серое, как свет, без намёка на солнце или облака. Однако было не смертельно холодно. По ощущениям, едва ли ниже нуля.

Иван Андреевич повернул голову и увидел соседние капсулы.

Они были открыты.

Из первой торчала иссохшая рука, обтянутая пергаментной кожей. Пальцы, похожие на птичьи лапы, скрючились в последней судороге. Из второй капсулы свисал череп, покрытый редкими прядями седых волос. Глазницы, тёмные и пустые, смотрели прямо на него.

Иван Андреевич замер.

Тот учёный говорил, что капсулы экспериментальные. Что система не откалибрована.

Он посмотрел на свои руки. Живые. Тёплые. Кожа не обвисла, мышцы не атрофировались. Эфириалы внутри делали своё дело – поддерживали, восстанавливали, не давали умереть.

– Сколько? – прошептал он в пустоту. – Сколько прошло?

Тишина не ответила.

Он попытался встать. Ноги подкосились, и он схватился за край капсулы. Эфириалы тут же бросили импульс в мышцы, заставили их работать. Он выпрямился, сделал шаг, другой.

Тело слушалось, но голова была пуста.

Он не помнил, какой сегодня день. Не помнил, какой сейчас год. Не помнил, где выход из этого комплекса. Не помнил имени своего водителя. Не помнил лица матери.

Только обрывки: грохот, темнота, учёный, капсула. И скелеты в соседних койках.

Он подошёл к пролому в потолке и посмотрел вверх. Там, за грудой бетона и арматуры, виднелось небо. Серое, равнодушное.

– Я жив, – сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. – Я жив, чёрт возьми!

Эфириалы внутри отозвались лёгким теплом. Они были с ним. Они помогали дышать, двигаться, думать. Но память – память они вернуть не могли. То, что хранилось в облаке, в глобальной сети, в общем разуме эфириалов, исчезло навсегда.

Останется только то, что было в его собственной голове. А там – пустота.

Иван Андреевич посмотрел на скелеты в соседних капсулах и впервые за много лет не нашёл в себе цинизма.

– Повезло вам, – прошептал он. – Или мне повезло?

Ответа не было.

Он сделал шаг к выходу из зала, туда, где в темноте угадывался коридор.

Он шёл по коридору, держась рукой за стену. Эфириалы внутри работали ровно, согревая тело, подпитывая мышцы, но в голове по-прежнему была пустота. Он не помнил планировку комплекса. Не помнил, где выход.

Коридор раздваивался. Налево – темнота, направо – тоже темнота, но в конце правого ответвления что-то слабо мерцало. Иван Андреевич повернул туда.

Через двадцать шагов он вышел в большой зал. Когда-то здесь, видимо, был командный центр или серверная. Вдоль стен тянулись ряды металлических шкафов с потухшими индикаторами, в центре стоял длинный стол, заваленный бумагами и какими-то приборами. А в дальнем конце зала, на отдельной тумбе, работал монитор.

Он работал. Единственный источник света во всей этой тьме – тусклый голубоватый экран, на котором бежали строки текста.

Иван Андреевич подошёл ближе. Компьютер, судя по всему, питался от автономного источника – РИТЭГа, который чудом пережил эти все годы. На экране была заставка: «НИИ Космической Медицины. Криогенный комплекс. Сервер резервного копирования».

Он сел за стол, глядя на экран. Руки сами потянулись к клавиатуре. Старая привычка – сначала изучить, потом действовать.

Он начал листать файлы.

Базы данных. Научные отчёты. Списки сотрудников. Чертежи. Протоколы экспериментов. И – самое главное – архив. Огромный, многотерабайтный архив информации, скачанной до катастрофы.

Иван Андреевич смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается волна – не эмоций, а холодного, расчётливого понимания.

Это золото. Это власть.

Он не знал, что творится снаружи. Не знал, какой мир его ждёт. Но он знал одно: информация – это ключ. Тот, кто владеет информацией, владеет миром.

– Нужно скопировать, – прошептал он вслух. – Всё. Целиком.

Он похлопал себя по карманам. Пусто. Ни флешки, ни диска, ни внешнего диска. Всё, что было при нём ранее, превратилось в пыль.

Но у него было кое-что другое.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Эфириалы внутри него отозвались лёгким теплом. Он мысленно отдал команду: «Открыть канал. Приготовиться к приёму данных».

Они поняли. Они всегда понимали.

Иван Андреевич нашёл на клавиатуре разъём – старый, допотопный USB. Такие не использовали уже лет двадцать до катастрофы, но здесь, в комплексе, очевидно, ставили всё, на чём можно было «срезать углы». Он отломил кусок провода от какого-то прибора, оголил концы и, действуя по наитию, подключил их к контактам на своей руке.

Больно не было. Эфириалы сами приняли сигнал.

На экране замигало окно: «Обнаружено внешнее устройство. Инициализация… Объём памяти: неограничен. Режим: запись».

Иван Андреевич усмехнулся. Эфириалы вокруг него могли хранить информацию в своей структуре – практически бесконечный объём, ограниченный только количеством самих нанороботов. А их у него было много.

Он запустил копирование.

На экране поползли проценты. 1%… 5%… 10%…

– Давай, – прошептал он. – Давай, родной.

Пока шло копирование, он оглядел зал. Здесь явно кто-то побывал до него. Шкафы были взломаны, приборы разбросаны, бумаги валялись на полу. Но компьютер не тронули – видимо, не поняли, что это, или не смогли включить.

Мародёры? Выжившие?

Он подошёл к столу и поднял несколько листов. Бумага пожелтела, рассыпалась в руках. На одном обрывке он разобрал: «…эфириальная сеть… коллапс… выживаемость… криогенные…» Дальше текст обрывался.

Он отбросил бумагу и подошёл к шкафам. Внутри было пусто – оборудование вынесли. Только на нижней полке валялся забытый кем-то планшет. Иван Андреевич поднял его, нажал кнопку включения. Экран остался тёмным.

Он сунул планшет в карман костюма – пригодится.

Проценты на экране монитора доползли до 75. 80. 90.

Иван Андреевич смотрел на строки, бегущие по монитору, и чувствовал, как в груди разгорается что-то, похожее на азарт. Он чувствовал, что с каждой секундой знает всё больше. Самое мощное оружие в этом мире – знание. Даже если и какое-нибудь бесполезное

100%.

Копирование завершено.

Иван Андреевич выдернул провода из руки. Эфириалы внутри замерли, переваривая полученную информацию. Он чувствовал их работу – тихое, ровное гудение где-то на грани восприятия.

– Теперь выход, – сказал он.

Он вышел из зала и побрёл дальше по коридору, ища лестницу или пандус, ведущий наверх. Несколько раз он упирался в завалы – обвалившиеся плиты перекрытия, груды бетона, сквозь которые невозможно было пролезть. Приходилось возвращаться и искать другой путь.

Он нашёл лестницу. Она вела вверх, но первые два пролёта были завалены. Пришлось карабкаться по груде обломков, цепляясь за арматуру. Руки порезались о ржавое железо – острые края впивались в ладони, оставляя глубокие раны. Иван Андреевич поморщился, но тут же мысленно отдал команду: «Отключить боль. Активировать регенерацию».

Эфириалы внутри послушно выполнили приказ. Боль ушла, словно её отрезали. Он посмотрел на ладони – порезы затягивались прямо на глазах, края раны срастались, оставляя лишь розовые полоски новой кожи.

– Хорошо, – прошептал он и полез дальше.

На втором уровне он нашёл раздевалку. Помещение было разгромлено – шкафчики взломаны, вещи разбросаны. Но в углу, на вешалке, сохранился комбинезон – плотная синяя спецодежда с нашивками НИИ. Потрёпанная, выцветшая, но целая. Иван Андреевич скинул остатки своего пальто, которое превратилось в лохмотья, и натянул комбинезон поверх рубашки. Ткань была жёсткой, пахла пылью и плесенью, но грела. Эфириалы внутри одобрительно отозвались – им было всё равно, во что одет носитель, главное, чтобы не мёрз.

Дальше был длинный коридор, заваленный обломками. Иван Андреевич пробирался через них, перешагивая через куски бетона и ржавую арматуру. Несколько раз приходилось раздвигать завалы руками – эфириалы давали силу, которой хватило бы, чтобы сдвинуть легковушку.

Но он чувствовал, как эта сила буквально выжигает все резервы его организма.

Наконец он упёрся в главный вход.

Точнее, в то, что от него осталось. Массивные металлические двери были сорваны с петель и лежали на полу, придавленные огромной бетонной плитой, упавшей с потолка. Проём был завален полностью – груда бетона, арматуры и каких-то конструкций высотой в человеческий рост.

Иван Андреевич оглядел завал. Эфириалы внутри подсказывали: «Можно обойти. Можно поискать другой выход. Можно вернуться».

– Нет, – сказал он вслух. – Хватит блуждать.

Он подошёл к завалу, нашёл самый крупный обломок, ухватился за него и потянул. Камень не поддавался. Он напрягся сильнее, подключил мышцы спины, ног, плеч. Эфириалы взвыли, выжимая из тела максимум.

Камень дрогнул.

Иван Андреевич, не веря сам себе, отшвырнул его в сторону. Потом взялся за следующий. Потом ещё. Боль в мышцах не чувствовалась – он её отключил. Царапины от острых краёв заживали мгновенно. Он работал, как машина, как экскаватор, как существо, для которого не существует слова «нельзя».

Через полчаса завал был разобран. Иван Андреевич стоял, тяжело дыша, и смотрел на проход, который открылся перед ним. Солнечный свет – серый, тусклый, но свет – лился в пролом.

Он шагнул в проём и зажмурился – не от яркого света, а от его отсутствия. Снаружи была ночь. Глубокая, плотная, безлунная. Только тусклое свечение пробивалось сквозь облака где-то далеко на горизонте.

Иван Андреевич моргнул, и мир проявился в деталях. Эфириалы внутри сделали своё дело – расширили зрачки, усилили светочувствительность сетчатки, подключили какие-то дополнительные рецепторы. Теперь он видел в темноте почти как днём.

Внедорожника, на котором он приехал триста лет назад, на месте не было. Только чёрное пятно на асфальте, где машина когда-то стояла – масло, копоть, следы пожара. Кто-то увёл её или сожгли. А может, она просто рассыпалась от времени.

Иван Андреевич огляделся. Вокруг высились корпуса института – кирпичные громады, чудом уцелевшие, но мёртвые. Ни огонька, ни звука. Только ветер шелестел в кустах, которые буйно разрослись прямо на территории.

Он заметил, что растительность вокруг была сочной, зелёной, почти тропической. Высокие кусты, дикие лианы, оплетающие стены, какие-то деревья с широкими листьями. Для Калининграда это было странно – климат явно изменился.

Нужно было понять, куда идти. Иван Андреевич подошёл к ближайшему зданию – трёхэтажной кирпичной коробке с пустыми глазницами окон. Дверь была сорвана с петель. Он вошёл внутрь.

Разруха царила здесь полная. Штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку. Пол был усыпан мусором – битым стеклом, ржавыми обломками мебели, какими-то бумагами, превратившимися в труху. На стенах – тёмные прямоугольники на месте снятых картин. Кто-то аккуратно, со знанием дела, вынес всё ценное. И не вчера – скорее всего, это случилось в первые годы после катастрофы, когда ещё были люди, способные организовать мародёрство.

Он поднялся наверх по лестнице, чудом сохранившейся. Ступени скрипели, но держали. На третьем этаже он нашёл комнату с выбитым окном, выходящим на юг.

Иван Андреевич подошёл к проёму и выглянул наружу.

Город лежал перед ним как на ладони.

Остовы зданий, торчащие из тьмы, как сломанные зубы. Руины когда-то жилых кварталов, заросшие зеленью так плотно, что сквозь листву едва угадывались контуры стен. Где-то вдалеке угадывалось русло реки – Преголя, – блестящее в слабом свете. И ни одного огонька. Ни одного дымка. Ни одного признака жизни.

Только зелень. Буйная, сочная, наглая зелень, пожирающая остатки цивилизации.

Растительность в округе буквально характеризовала слово джунгли. Ко всему прочему, воздух был необычайно тёплый и влажный.

Иван Андреевич смотрел на это и чувствовал… ничего. Пустота внутри отражала пустоту снаружи. Мир рухнул. Люди, если и выжили, где-то там, в этой зелёной тьме.

Он постоял ещё минуту, вглядываясь в темноту, а потом отвернулся от окна.

Нужно идти. Нужно найти людей. Нужно понять, что здесь происходит.

Он спустился вниз и вышел в ночь, которая для него была как день.

Он спустился с третьего этажа и вышел на улицу. Идёт по лесу, как он помнит здесь была грунтовая дорога. А вот тут остатки асфальта. Иван Андреевич устал, он хочет есть, пить и спать. Но у него нет ничего, вообще ничего, кроме мёртвых телефона и планшета. Он прошёл час по перебитой дороге с вкраплениями асфальта, пока наконец не дошёл до самого города. За это время он не встретил ни души.

Ночной город встретил его тишиной – такой плотной, что она давила на уши. Ни собачьего лая, ни крика птиц, ни далёкого гула машин. Только ветер шелестел в листве, да где-то вдалеке скрипело на ветру ржавое железо.

Иван Андреевич пошёл по тому, что когда-то было улицей. Асфальт потрескался, сквозь него пробивались кусты и молодые деревья. Остовы автомобилей стояли вдоль дороги, превратившись в груды ржавчины – колёса сгнили, стёкла выбиты, салоны заросли мхом. В одном из них он разглядел скелет на водительском сиденье, пристёгнутый ремнём. Череп склонился набок, словно водитель просто уснул и так и не проснулся. Во лбу черепа зияла маленькая аккуратная чёрная дырочка.

Иван Андреевич отвернулся и пошёл дальше.

Вот здание, которое когда-то было супермаркетом. Огромные буквы вывески давно обвалились, осталась только ржавая конструкция. Внутри, в свете луны, угадывались пустые стеллажи, опрокинутые тележки, груды рассыпавшегося товара, превратившегося в труху. Он зашёл внутрь, машинально поднял какую-то пачку – она рассыпалась в пальцах, оставив только серую пыль.

Ничего. Время съело всё.

Он вышел и побрёл дальше. Жилые кварталы тянулись бесконечной чередой серых коробок с пустыми глазницами окон. Балконы обвалились, кое-где стены были помечены трещинами, уходящими от фундамента до крыши. В одном из дворов он увидел детскую площадку – качели, одна из которых висела на одной цепи, карусель, заросшую бурьяном, песочницу, в которой теперь росло дерево.