
Полная версия:
Партия для двоих
И почему дядя не купил готовый? С его состоянием — почему не выписал из Лондона, не заказал у фабриканта и не поставил в гостиной? Зачем эти мастера, эта резьба, эти голые углы, эта работа, которая ещё не закончена?
Я не знал ответа. Я стоял и смотрел на недостроенный стол, и вопрос, который я задал себе, остался без ответа.
Справа от входа, на куче стружки и опилок, сидел человек. Невысокий, широкий в плечах, в рабочем фартуке, с закатанными рукавами. Лицо у него было мятое, а глаза — красные, но не пьяные, а какие-то усталые, будто он давно не спал или спал плохо. В зубах он держал соломинку и лениво перекатывал её из одного угла рта в другой. От него пахло спиртом — не резко, а так, словно он пил давно и уже не замечал этого. Он сидел, чуть откинувшись на кучу, и говорил — негромко, вполголоса, — и я не сразу понял, кому.
В дальнем левом углу, у стены, у самого окна, сидел второй. Сгорбившись, низко опустив голову, он возился с чем-то маленьким, зажатым в руках. Я слышал звук — короткий, сухой, повторяющийся. Но что именно он держал, я не видел: его руки загораживали предмет, а сам он был далеко, и в сером свете из окна мне были видны только спина, плечи и движение локтей.
Первый заметил меня раньше. Он приподнялся на локте, вынул соломинку изо рта.
— Вы от Уинтера? — спросил он. Голос был хриплый, слегка заплетающийся, но не настолько, чтобы не стоять на ногах.
— Не совсем, — сказал я. — Я приехал сегодня днём, к дяде, сэру Годфри. Но он скончался до моего приезда.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни удивления, ни сочувствия — только короткая, вялая мысль, которая прошла и погасла.
— Царствие Небесное, — сказал он. И всё. Не перекрестился, не вздохнул. Просто сказал — и снова положил соломинку в рот.
— Вы трудитесь над бильярдным столом? — спросил я.
— Я — да, — сказал он. — А Эдвард — шары точит.
Шары. Я вспомнил счёт, святой отец, который видел в кабинете дяди. Счёт за слоновую кость. Я тогда не стал вникать — мало ли на что старику могла понадобиться слоновая кость. Теперь я смотрел на второго человека в дальнем углу, на его сгорбленную спину, на движение локтей, и понимал: вот она, эта кость. Вот на что она пошла.
— Эдвард у нас мастер, — продолжал тот. Казалось, он наконец нашел того, кто будет его слушать. — Руки — золотые. Только не пьёт. Никогда не пил. Идеальный баланс, говорит. А какой баланс без выпивки? Я бы сказал — идеальный безумец.
Последние слова он произнес громче, с лёгкой дружеской издёвкой, но Эдвард не поднял головы. Он или не слышал, погрузившись в работу с головой, или не захотел слышать. Звук резца по кости не прекращался.
А Теодор — это был именно он — всё продолжал:
— Основание Уинтер сделал. Говорят, полгода работал. Отличное основание, то, что нужно. А кии барин сам точил. Ночами сидел. Говорил, рука должна чувствовать дерево, — и махнул рукой в сторону.
Я посмотрел туда. Там, прислонённые к стене, стояли два кия — длинные, тёмные, отполированные до блеска.
— Мне нужно, чтобы вы сходили к плотнику, — сказал я. — Насчёт гроба.
Теодор кивнул.
— Схожу.
Он поднялся, постоял, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг сказал — негромко, без нажима, будто просил о чём-то обыденном:
— Сэр. Дозвольте... на дорогу. И ещё чуть — помянуть.
Я достал из кармана монету и протянул ему. Он взял её, кивнул ещё раз и пошёл к выходу, на ходу снимая фартук. У двери он обернулся.
— К плотнику, стало быть.
— К плотнику, — сказал я.
Он вышел. Дверь за ним закрылась не сразу — он придержал её, потом отпустил, и она щёлкнула тихо, будто извиняясь.
Я остался в каретной. Эдвард не поднимал головы. Звук резца не прекращался. Я постоял ещё немного, глядя на недостроенный стол, на голые углы, на тёмные кии, — и вышел.
ДЕНЬ ВТОРОЙ
Глава 7. Теодор не вернулся
В ту ночь, святой отец, я спал плохо. Даже сейчас я списываю это на усталость, на нервы, на погоду. Мне снилось что-то, чего я не помню; помню только, как просыпался среди ночи и лежал, глядя в потолок, и слушал, как дом молчит. А он молчал ровно, без перебоев, как молчат вещи, которые не спят.
Было около полудня, когда я спустился в столовую — для джентльмена это утро. Свечей не зажигали. Свет шёл из окна: серый, без теней, тот же, что и накануне.
Прошлый раз я видел эту комнату пустой — длинный дубовый стол, бумаги, чернильница, и за столом человек, который писал. Теперь стол был накрыт. Скатерти не было; на тёмном дереве стояли чашка, чайник, блюдо с хлебом и блюдо с холодным мясом. Чайник был простой, фаянсовый. Чашка — белая, без узора, с щербинкой на ободке.
Уинтер стоял у стола. Он не суетился, не переставлял приборы; он просто стоял, и от этого казалось, что он стоит здесь несколько часов.
Я сел. Стул подо мной скрипнул — коротко, сухо.
— Доброе утро, сэр, — сказал Уинтер.
— Доброе, — ответил я.
Он налил чай. Пар поднялся над чашкой и растаял, и запахло мятой.
Я взял чашку.
— Резчик Теодор не вернулся, сэр, — сказал Уинтер.
Я не сразу понял, о чём он. Потом понял. Вчера я сам отправил Теодора к плотнику — за гробом, — и дал ему монету.
— Утром я посылал к плотнику слугу, — продолжал Уинтер. — Плотник сказал, что заказ принят вчера. Гроб будет к ужину.
Я держал чашку. Она была тёплая, и это было приятно.
— А Теодор? — спросил я.
— Его не видели, сэр. Ни у плотника, ни по дороге. Вещи и инструменты на месте.
Я кивнул.
Вот и всё, святой отец. Вот и весь доклад. Человек ушёл и не вернулся; вещи на месте; инструменты на месте. Такое бывает. Люди пьют, люди уходят, люди не предупреждают. Я сам дал ему монету — на дорогу и помянуть.
Я сделал глоток. Чай был крепкий, горячий. И я поймал себя на том, что сижу и радуюсь ему — этому теплу, этому пару над чашкой. Представляете, святой отец? Я сидел в доме, которого не знал, за столом человека, чьё тело ещё находилось в Годфри-холле, и радовался чаю. Не потому, что забыл. Потому что тело просит тепла, даже когда душа не просит ничего.
Я отпил ещё. Поставил чашку. Дерево стола под ней отозвалось глухо.
За окном был тот же парк: стволы лип, лужа у дорожки, в которой стояло небо. Я смотрел на неё и думал: вот человек ушёл по этой дорожке, и никто не видел, как он ушёл. Может, он и сейчас где-то здесь — за деревьями, в кустах. Может, он спит. Может, он вернётся к вечеру.
— Уинтер, — сказал я. — Дядя приглашал меня играть в бильярд, но стол в каретной ещё не готов для игры. Зачем дяде понадобилось самому делать стол? Разве он не мог его купить?
— Ему так было угодно, сэр.
— Что же, он не контролировал ход работ? Он должен был знать, что стол не готов, и мог пригласить меня позже.
— Мне об этом неизвестно.
— Я вас понял, Уинтер. Я схожу в каретную, — сказал я.
— Как вам угодно, сэр.
Я встал. Стул скрипнул. Уинтер стоял у стены, прямой, с опущенными руками, и смотрел не на меня, а чуть мимо — туда, где за окном стоял серый день.
Я вышел из столовой. Шаги мои звучали по доскам коротко, и тишина шла за мной, не отставая.
Глава 8. Никто не возвращается
Двор встретил меня той же пустотой. Я вошёл в каретную. Здесь было холоднее, чем накануне.
Запах ударил сразу — спирт. Резкий, тяжёлый, будто разлили на полу и не вытерли. Под ним — костяная пыль, которую поднимает резец.
Эдвард сидел на своём месте, у верстака в дальнем левом углу, у окна. Теперь я видел его всего. Небольшой, сухой, узкие плечи, длинные пальцы. Фартук застёгнут косо, будто надевал не глядя. Волосы прилипли ко лбу. Лицо серое, как свет из окна, и на нём ничего — ни горя, ни страха, ни пьяной весёлости.
На верстаке перед ним стояла бутылка. Тёмное стекло, без этикетки — только ободранный уголок, где читалась половина слова, не то «фи», не то «фил». От неё шёл тот самый резкий запах.
Эдвард держал в руке резец. Он не работал. Рука тряслась. Тряслась мелко, часто — как стрелка часов, которую что-то заело. Он положил руку на верстак, чтобы унять дрожь. Дерево отзывалось мелкой дробью. Дрожь не унималась.
Я подошёл ближе. Присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне.
— Эдвард.
Он не поднял головы.
— Вы знаете, где Теодор?
Он медленно повернул голову — не ко мне, а чуть в сторону, будто услышал звук не оттуда, откуда я говорил. Губы шевельнулись.
— Теодор, — сказал он. Голос плоский, без интонации. — Теодор ушёл.
— Куда ушёл?
Он посмотрел на бутылку. Потом на резец. Потом опять на бутылку. Резец ходил у него в руке, и остриё царапало воздух.
— Никто не возвращается, — сказал он.
И замолчал. Не так, как молчат люди, которые ждут ответа, — а так, как молчит вода, когда в неё бросили камень и круги уже разошлись.
Я смотрел на его руки. Они тряслись, и он не мог их унять — ни положить на верстак, ни сжать в кулак. Пальцы держали резец, но не чувствовали его.
— Эдвард, — сказал я. — Вы меня слышите?
Он поднял голову. Глаза мутные, но не пьяные — или не только пьяные. В них было усилие, будто он пытался собрать себя из кусков и не мог найти, с чего начать.
— Шары, — сказал он. — Баланс. Идеал — это смерть.
Он произнёс это как формулу, которую повторял много раз.
— А жизнь всегда с браком. Я не успел.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было столько тоски, что я отступил на шаг.
— Теперь уже всё, — сказал он.
Я стоял и молчал. Мне нечего было сказать.
Святой отец, я помнил слова Теодора об Эдварде. А теперь стоял и смотрел на его руки, которые тряслись, и на бутылку, и не знал, что сказать ему.
Я отвернулся. И тогда увидел узор.
Он был на основании стола, у самой ножки, куда падал свет из окна. Я подошёл. Пальцы узнали рисунок раньше, чем глаза: та же вязь, что на обложке. Я провёл по линии — она ушла в другую и замкнулась.
Я отнял руку. Посмотрел на Эдварда. Он сидел, сгорбившись, и резец в его руке дрожал. Я хотел спросить его об узоре, но понял, что ответа не будет.
Я вышел из каретной. Дверь за мной закрылась тихо.
Двор был пуст. Я стоял на плитах и смотрел на серое небо. Вчера я видел человека, который не пьёт. Сегодня я видел человека, который пьёт так, будто пил всегда. И между этими двумя днями не было ничего — только ночь. Одна ночь.
Глава 9. Каждый теряет себя по-своему
Листья падали с деревьев — медленно, по одному, будто их отпускали сверху.
На той скамейке, что я видел из окна столовой, сидели они: миссис Блэквуд в тёмном платье и чёрной накидке на плечах, и на коленях у неё — чёрный кот. Свернулся клубком, глаза полуоткрыты. Рядом сидел Уинтер. Прямой, руки на коленях.
Лист отделился от ветки и упал на кота. Миссис Блэквуд не сняла его. Чёрная шерсть и бурый лист.
Я подходил ближе, и ветер донёс голос — негромкий, ровный.
— Один — молча, другой — с песней, — сказала она.
В этот момент я поравнялся со скамейкой. Взгляд миссис Блэквуд не был ни удивлением, ни приветствием. Просто взгляд.
— Каждый теряет себя по-своему, — закончила она.
Уинтер не отвечал. Между ними стояла тишина — плотная, глухая.
Я прошел мимо них. За спиной раздался голос Уинтера — короткий, ровный. Он что-то сказал. Я не разобрал слов.
Я шёл дальше по дорожке.
Глава 10. Белая лента
Весь день, святой отец, я провел в библиотеке, пытаясь читать.
Я взял с полки первую попавшуюся книгу — кажется, историю Рима, — сел в кресло у окна и открыл. Страницы были плотные. Я честно дошёл до второй страницы. Потом поймал себя на том, что смотрю не в текст, а поверх него, на переплет, и пальцем вожу по краю обложки, будто ищу тиснение.
Я закрыл книгу и положил её на колени. За окном стоял серый день, ровный, без теней. Я смотрел в окно на затянутое тучами небо и думал о столе. О голых углах, о бортах без резьбы, о вязи на основании.
Я взял другую книгу. Потом третью. Каждая открывалась на середине, и каждая через минуту лежала закрытой, потому что раз за разом мысли мои возвращались к узору.
К ужину я пришел в столовую. Стол был накрыт на одного. Я сел, и Уинтер подал бутылку рейнского. Свечи горели ровно. В столовой было холодно.
Миссис Блэквуд вошла, когда я допивал вино. Она убирала посуду — не спеша — и, не поднимая головы, спросила:
— Бдение будете проводить сами, сэр? Или прикажете кому-то из прислуги?
— Сам, — ответил я.
Она кивнула и унесла посуду.
Я поднялся к себе, постоял у окна, глядя в тёмный двор. Потом вышел в коридор и пошел не к спальне, а в кабинет.
Книга лежала на столе, накрытая счётом, — там же, где я ее оставил. Я хотел разобраться, как связан заказанный дядей стол с этой книгой. Вязь на основании стола и вязь на обложке были одним и тем же узором. Я не мог оставить это на утро. Я взял книгу и пошел в спальню дяди.
Гроб стоял на двух низких дубовых табуретах. В канделябрах горели свечи, и воск оплывал на подставки. Откуда-то тянуло ладаном.
Стул с высокой спинкой стоял у изголовья гроба. Я сел и открыл книгу.
В ней была закладка — белая атласная лента. Я вынул ленту, положил на колени и посмотрел на страницу.
Здесь было описание бильярдного стола с указанием, сколько мастеров должны его создавать, какие его части. После описания шли особые условия, вспоминая которые мне и сейчас не по себе. Я читал медленно, потому что каждая строка ложилась в голову, как чужая молитва.
Стол, партия за которым дарует сто лет жизни без болезней и старческой дряхлости в обмен на душу — избави нас, Господи, от лукаваго.
Свечи горели. Воск капал на подставки — медленно, по капле. Чернила на странице казались черными, как сажа.
А я вспоминал слова доктора Лэнга, который сказал, что дядя мог умереть в любой момент. Теперь я понимал, зачем он пригласил меня играть — он хотел если не обмануть смерть, то хотя бы отсрочить её.
Я вернулся к тексту. В условиях было сказано, что срок на изготовление стола и начало партии — один год с того момента, как первый мастер прикоснётся инструментом к заготовке. Помните, святой отец, я говорил, будто из дядиного письма мне показалось, что дата выбрана не случайно? Теперь я был уверен в этом.
Дальше в книге говорилось, что мастера, не успевшие завершить свою работу в срок, теряют себя. Я вспомнил слова миссис Блэквуд там, в саду. Теперь я понимал, о чём, вернее о ком, говорила она Уинтеру: Эдвард никогда раньше не пил, а теперь его руки не позволяют ему держать резец, а Теодор – он не пропал, а потерял себя. Потерялся.
Я сидел с книгой на коленях. Свечи догорали, воск застывал неровными натеками. Я не звал Уинтера, чтобы он принес новые, а сидел в темноте, которая становилась гуще, и слушал, как дом молчит. И думал о прочитанном.
К утру в окне показался серый свет. Я всё ещё сидел на стуле у гроба. Книга лежала у меня на коленях, закрытая. А рядом с ней — белая атласная лента.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

