
Полная версия:
Партия для двоих

Макс Вальвор
Партия для двоих
Мисс-кью (miscue) —ошибка при ударе,
когда кий соскальзывает с шара.
ПРОЛОГ
Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твоё, да пребудет Царствие...
Святой отец, я не могу в полной мере исповедаться или покаяться, ибо не уверен, согрешил ли я. Я не срывал плода с древа познания. Но я его поднял. И теперь знаю то, чего не хотел бы знать. А где добро и где зло — не различаю.
Вы были там, святой отец. На похоронах. Вы читали заупокойную. Вы сказали мне: «Если понадобится духовное утешение — приходите». Я пришёл.
Но вы не знаете, с чего всё началось. И я расскажу. Не для того, чтобы оправдаться, — я не знаю, нуждаюсь ли я в оправдании. А для того, чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — меня выслушал.
Мой дядя, сэр Годфри, никогда мной не интересовался. Моя мать, его сестра, умерла, когда я был ещё ребёнком. Отец — спустя несколько лет.
Я унаследовал скромный капитал, достаточный для жизни в Лондоне, но не более. Дядя не присутствовал на похоронах матери, не писал отцу, не отвечал на мои редкие письма. Мы не были в ссоре — мы просто не существовали друг для друга. Тем удивительнее было получить от него весточку.
Он написал мне за две недели до смерти. Письмо было коротким — я помню его наизусть. «Любезный племянник, здоровье моё ухудшилось, доктора не оставляют надежд. Я желал бы видеть тебя в Годфри-холле до конца осени. Ты — мой единственный наследник, и есть дело, касающееся поместья, которое требует твоего присутствия. Кроме того, я надеюсь, что ты составишь мне партию в бильярд. Приезжай семнадцатого октября, не откладывай».
Партию в бильярд. Семнадцатого октября. Я перечитал эти слова трижды. Дядя, который ни разу не вспомнил обо мне за двадцать лет, звал меня сыграть в бильярд — и называл точную дату, как будто от неё зависело что-то важное. Я не знал, что и думать. Решил: старик умирает и хочет напоследок увидеть родное лицо. Бильярд — предлог, неловкая попытка изобразить теплоту, которой никогда не было. А дата — просто день, когда ему удобно.
Я купил билет на поезд.
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
Глава 1. Завешенные зеркала
Кэб остановился у ворот, и кучер, не оборачиваясь, сказал:
— Дальше не поеду, сэр. Дорога парковая, грязно. Пешком дойдёте.
Я расплатился, выбрался на гравий и взял саквояж. Кэб уехал, и стало тихо. Не та тишина, что бывает в городе между двумя экипажами, — другая, плотная, будто воздух над парком кто-то накрыл стеклянным колпаком. Пахло мокрым листом и дымом: где-то жгли осеннюю листву, и дым тянуло через аллею.
Дорога шла между липами, которые только начали облетать. Листья лежали на гравии, бурые, размокшие после недавнего дождя. Я шёл и слышал свои шаги — хруст, чавканье, снова хруст. Ни птиц, ни собачьего лая, ни голосов. Только ветер в ветвях, шелестящий, как перелистывание страниц.
Я никогда не видел этого дома. Ни разу. И дядю — тоже ни разу. Я знал о нём только то, что он существует, и это знание было таким же далёким и необязательным, как названия городов, где я не бывал. Мать говорила о Годфри-холле редко и всегда с какой-то странной осторожностью, будто вспоминала не место, а человека, о котором не принято говорить за столом. Всё, что осталось, — несколько её фраз, оброненных в разное время, да смутное ощущение, что Годфри-холл — это не просто дом, а какая-то незакрытая дверь в нашей семейной истории.
Теперь я шёл к этой двери по мокрой липовой аллее и не знал, что за ней.
Дорога кончилась внезапно, и за последними липами открылся дом. Небо над ним было ровное, серое, без единого просвета, — не то, что сулит дождь, а то, что уже не изменится до вечера.
Он был больше, чем я представлял. Двухэтажный, с двумя рядами окон, с фронтоном и широкими каменными ступенями, ведущими к двери. Камень потемнел от времени и сырости, кое-где тронут мхом. Стёкла в окнах тёмные, шторы задёрнуты — все до одного. Ни одного огня, ни одного лица в окне.
Дом стоял и молчал. Не так, как молчит пустое здание, где никто не живёт, — другое молчание. Как будто в нём кто-то был и этот кто-то затаился.
Я поднялся по ступеням. Дверь была высокая, дубовая, с дверным молотом в виде кольца. Кольцо холодное, тяжёлое. Я взялся за него и стукнул. Звук вышел глухим, коротким — дом не отозвался эхом. Я подождал и стукнул снова.
За дверью послышались шаги. Ровные, неспешные. Дверь открылась без скрипа, будто петли только что смазали.
На пороге стоял дворецкий. Прямой, в чёрном сюртуке, с неподвижным лицом — не старым, не молодым, просто лицом. Он смотрел на меня без удивления и без вопроса.
— Сэр?
Я достал визитную карточку и протянул ему.
— Сэр Годфри приглашал меня сегодня.
Он взял карточку, взглянул — коротко, как смотрят на часы, — и отступил в сторону.
— Проходите, сэр.
Я переступил порог, и дворецкий, не спрашивая, принял у меня шляпу и саквояж. Пальцы у него были сухие и холодные; мокрый воротник плаща он взял так, будто тот был сухим.
Холл был высокий, с двумя лестницами по сторонам, сходящимися на верхней площадке. В глубине, за широким проёмом, виднелся внутренний дворик: каменные плиты, кусты, несколько листьев на плитах — убирать ещё не стали. Пол под ногами был каменный, холодный; шаги по нему звучали коротко и сухо, будто кто-то стучал костяшками пальцев по столу.
Шторы на окнах были задёрнуты среди дня. Плотные, тёмные, они не пропускали света, и холл жил в сером сумраке, в котором лица казались бледнее, а тени — длиннее. На столике у стены стояли хризантемы, белые, с чуть пожелтевшими краями. Пахло воском.
Я поднял глаза. Над камином висели часы. Стрелки стояли. Я подумал: сломались. Потом увидел зеркало в простенке — завешенное чёрным. Другое, дальше, — тоже. Третье, у лестницы, — тоже.
Я не понял. Решил: чинят или берегут от пыли. В доме, где давно не принимали гостей, могло быть что угодно.
Дворецкий закрыл за мной дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине неожиданно громко.
— Увы, сэр, — сказал он. — Сэр Годфри скончался три часа назад.
Я стоял среди задёрнутых штор, завешенных зеркал и остановившихся часов — и только теперь понял. Не поломка. Не ремонт. Не пыль.
Траур.
Дом знал о смерти раньше меня. Он был в трауре с того самого мгновения, как я переступил порог, — и я, дурак, видел в этом поломку и нерадивость. Вероятно, я должен был сразу понять. Но я не понял. Я стоял и смотрел на завешенные зеркала, как смотрят на чужие обычаи, смысла которых не знаешь.
— Упокой его душу, Господи, — сказал я.
Больше я ничего не мог сказать. Я не знал его. Знал только, что он существует, — и вот его не стало, а я стоял в его доме, среди его вещей, и не чувствовал ничего, кроме неловкости и холода.
Дворецкий молчал. Он не изображал сочувствия, не опускал глаз. Просто ждал.
— В письме дядя писал о делах, — сказал я. — О том, что требует моего присутствия.
— Вас известят, сэр. — Он помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы пауза не показалась невежливой. — Доктор Лэнг ещё в доме. Он заканчивает бумаги. Не угодно ли пока пройти в столовую?
Я кивнул. Не потому, что хотел есть или сидеть, — просто нужно было куда-то деться. Стоять в холле среди завешенных зеркал и молчащего дворецкого было невыносимо.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Уинтер, сэр.
Он повернулся и пошёл впереди, и я двинулся за ним, слыша, как мои шаги по каменному полу звучат так, будто я стучу в дверь, которую никто не собирается открывать.
Глава 2. Дольше, чем я ожидал
Столовая оказалась длинной, вытянутой к окну, и пустой настолько, что шаги по паркету отдавались от стен. Паркет был тёмный, натёртый, с широкими досками — такие делали в старых домах, где пол клали на совесть и рассчитывали на века. Я шёл по нему и слышал каждый свой шаг, хотя старался ступать тихо.
Впрочем, вы там были, святой отец. А вот я видел столовую впервые.
Стол стоял вдоль окна — длинный, дубовый, на двенадцать персон, а то и больше. На нём лежали бумаги, чернильница, перо и тяжёлое пресс-папье из тёмной бронзы, ручка которого была потёрта до блеска, будто к ней прикасались тысячи раз. За столом, у самого окна, сидел человек и писал.
Он не поднял головы, когда я вошёл. Скрип пера был сухой и частый — стальное перо, не гусиное. Пахло чернилами: резко, с металлической ноткой, и этот запах перебивал даже воск из холла.
Я сел напротив. Стул оказался тяжёлым, с высокой спинкой, и я почувствовал, как она упирается мне в спину. В окно был виден сад: серая трава, скамейка между двух деревьев, дорожка, несколько листьев на ней. Деревья стояли с пожелтевшей, ещё не опавшей, листвой, и ветер, который я слышал ещё на аллее, здесь не был слышен — только виден: по тому, как перебирались листья на дорожке, с места на место, без цели.
Доктор дописал строку. Положил перо. Взял пресс-папье — медленно, привычно — и прижал к написанному. Потом отложил пресс-папье и только тогда посмотрел на меня.
Маленькие круглые очки в тонкой оправе. Стёкла чистые, но за ними глаза казались чуть увеличенными, и от этого взгляд был внимательнее, чем, возможно, хотел казаться. Руки чистые, без колец, с коротко остриженными ногтями. Он снял очки, протёр их платком — не торопясь, будто это был ритуал, — и надел обратно.
— Доктор Лэнг, — сказал он.
Я представился в ответ и спросил:
— От чего умер дядя?
Он помолчал. Столько, чтобы ответ прозвучал не сразу, а как следует.
— Порок сердца. Сердечная недостаточность, если угодно. — Он говорил ровно, как называют погоду за окном. — Смерть могла наступить в любой момент. Месяц назад. Полгода. Он прожил дольше, чем я ожидал.
Он снова взял перо, но не писал — просто держал, как держат что-то привычное, что помогает думать.
— Он не говорил, что у него есть родственники, — добавил доктор. — Вообще мало говорил о себе. О семье — почти ничего.
Я не знал, что на это ответить. Сказать, что мы не были в ссоре? Что мы просто не существовали друг для друга, как я уже сказал это вам? Это звучало бы как оправдание, а оправдываться было не в чем.
— Я давно лечу вашего дядю, — продолжил доктор. — И соседей: Нэшей, Торнтонов. Думаю, они придут проводить его в последний путь. Вы с ними познакомитесь.
Он сказал это так, будто предупреждал о погоде, которую нельзя изменить. Я кивнул. Нэши и Торнтоны были для меня именами, не более. Люди, которые жили здесь, рядом, и знали дядю лучше, чем я.
Доктор поднялся. Начал складывать бумаги в портфель — аккуратно, по одной, не спеша. Бумаги были плотные, и когда он их складывал, они шуршали сухо и чётко.
— Бумаги я передам сам. Мне как раз нужно в город.
Он закрыл портфель. Замок щёлкнул коротко, как щелчок замка в холле.
— Если я вам понадоблюсь, прислуга знает, где меня найти. С радостью стану вашим врачом. — Он посмотрел на меня прямо и спокойно. — И ещё, сэр. Вы выглядите усталым. Дорога, известие. Советую поесть и отдохнуть. Ближайшие дни будут трудными.
Он взял портфель и вышел в холл. Я слышал, как его шаги удаляются по паркету, и как он говорит громко, не оборачиваясь:
— Уинтер, я закончил с бумагами. Закройте за мной.
Дверь в холле открылась и закрылась. Стало тихо.
Я остался в столовой один. За окном по дорожке ходил ветер, и листья перебирались с места на место. Я сидел и смотрел на них, и думал о том, что доктор сказал: «Он прожил дольше, чем я ожидал». Странная фраза. В ней не было ни сожаления, ни удивления — только констатация. Как будто дядя должен был умереть раньше, но почему-то не умер. Как будто смерть задержалась, а потом всё-таки пришла.
Вы, святой отец, вероятно, думаете, что я должен был спросить больше. О том, как это случилось. О том, был ли он один. О том, что он говорил в последние дни. Но я не спросил. Не потому, что не хотел знать, — потому что не знал, имею ли право. Я не был ему близким человеком. Я был наследником. А наследник, который задаёт вопросы о смерти, звучит как человек, который проверяет, всё ли ему досталось.
Глава 3. Ключ без отверстия
За спиной раздался голос — негромкий, ровный, без вступления.
— Сэр. Уинтер поручил мне ввести вас в курс дела. Пойдёмте.
Я обернулся. У двери стояла женщина в тёмном платье, прямом и простом, без украшений. Старая — по-настоящему старая: глубокие морщины у рта и вокруг глаз, кожа обтянула скулы, седые волосы гладко зачёсаны назад. Такие лица запоминаются сразу — не красотой, а чем-то окончательным, будто время уже сказало своё слово и менять его не собирается.
В руке она держала связку ключей — тяжёлую, старую, с бородками, стёртыми до блеска. Один ключ в связке не был: она держала его отдельно, зажав между большим и указательным пальцем. У него в головке не было отверстия, и на кольцо его надеть было нельзя.
— Миссис Блэквуд, — представилась она. — Пойдёмте, сэр.
Она повернулась и вышла, не дожидаясь ответа. Я поднялся и пошёл за ней.
Мы вышли в холл. Теперь я увидел, откуда шёл запах воска: свечи стояли в канделябрах вдоль стен, высокие, тонкие, и воск оплывал на подставки. В холле было холодно. Камень под ногами, дерево перил, воздух — всё было холодным, будто дом не топлен давно. Шаги по камню звучали коротко и сухо, и после каждого шага тишина смыкалась плотнее.
В холле у столика она на секунду остановилась — поправила хризантему, у которой уже подсох край лепестка, — и пошла дальше, не меняя шага.
Мы шли по коридорам, и она говорила. Негромко, без пауз — о расходах на уголь, о крыше, которая требует починки, о доходах с фермы, о том, что арендатор просит отсрочки, о садовнике, который уходит и которому нужна замена.
Она говорила об этих вещах не как о чужих, а как о своих, и говорила так, будто делает это давно.
Библиотека была на первом этаже. Миссис Блэквуд выбрала ключ из связки, и ключи звякнули. Замок щёлкнул. Она толкнула дверь.
— Библиотека, сэр. Ваш дядя проводил здесь вечера. Книги в порядке, каталог есть, но я не уверена, что он полон.
Я заглянул внутрь. В проёме, в свете свечи из холла, виднелись ряды корешков — тёмных, с золотым тиснением. Пахло старой бумагой.
— Я оставлю её открытой, — сказала миссис Блэквуд. — Если понадобится, зажжёте свечи сами. Спички на каминной полке.
Мы прошли дальше по коридору. Где-то в стороне была кухня — я слышал глухой стук посуды, — и людская. Дверь в людскую была прикрыта.
— Прислуга, сэр, — пять человек, — сказала миссис Блэквуд, не поворачивая головы. — Живут в людской. Без нужды на глаза не попадаются. Если понадобятся, я передам.
Вы представляете, святой отец? Пять человек. Дом был полон людей, которых не было видно, и от этого тишина в нём казалась ещё плотнее.
Мы прошли по кольцу коридоров, снова вышли в холл и поднялись по левой лестнице. На втором этаже Миссис Блэквуд остановилась у одной из дверей и отперла её.
— Ваша спальня, сэр. Саквояж уже там — прислуга внесла его, когда вы прибыли.
Комната была небольшая, чистая. Кровать, шкаф, умывальник, стол у окна. Шторы задёрнуты. Пахло свежестью — её проветрили, — и холодом. Саквояж стоял у кровати.
— Если нужно что-то ещё, — сказала миссис Блэквуд от двери, — позвоните. В людской есть звонок.
Я кивнул. Она помолчала.
— Кабинет вашего дяди — дальше по коридору. Я провожу.
Миссис Блэквуд остановилась перед дверью в конце коридора. Дверь была тяжёлая, дубовая, с ручкой из темного дерева.
— Кабинет, сэр. — Она отперла её. — Бумаги на столе.
Она повернулась и посмотрела на меня — прямо, внимательно, будто проверяя, понимаю ли я, что за этой дверью.
— Если позволите, я вернусь к своим обязанностям. Уинтер проводит вас к ужину.
И пошла обратно по коридору — бесшумно, как и пришла. Я слышал, как звякнули ключи у неё в руке, и как стихли её шаги.
Глава 4. Книга под счётом
Я открыл дверь и вошёл.
Кабинет был небольшим — теснее, чем я ожидал. Юго-восточный угол; окна на обе стороны - небо серое, без единого просвета. Свет из них ложился на стол и не давал теней. В таком свете всё кажется плоским — и предметы, и люди.
Письменный стол стоял у окна. На нём — бумаги, чернильница, перо, пресс-папье. Всё в порядке, всё на местах, будто хозяин вышел на минуту. Кресло — кожаное, с высокой спинкой, с потёртыми подлокотниками. Полки вдоль стен: папки, книги, корешки тёмные, с золотом. На полках лежала пыль — ровным слоем, давняя. На столе пыли не было: стол вытерли. Или за ним недавно сидели.
Свеча в подсвечнике у чернильницы стояла незажжённой. Фитиль был чистый, белый — её не зажигали давно, а может, никогда.
Я подошёл к столу. Постоял. Потом обошёл его и сел в кресло.
Кресло приняло меня, как принимают чужого: вежливо, но без тепла. Кожа была холодной. Я положил руки на подлокотники — и вдруг, сам не знаю почему, оттолкнулся и подпрыгнул. Раз. Другой. Пружины скрипнули, кресло качнулось.
Каюсь, святой отец: я прыгал в нём, как мальчишка. Я только что узнал о смерти человека, которого никогда не знал, и я прыгал в его кресле, как прыгал бы в отцовском, если бы у меня оно было. Это было не веселье. Это было что-то другое — я почувствовал под собой тяжесть, кожу, дерево, и понял: это моё. Всё это — моё. И тотчас же перестал. Мне стало стыдно — не перед кем-то, перед собой.
Теперь я сидел тихо и смотрел на бумаги.
Их было много. Письма, счета, прошения, расписки. Я взял верхний лист — счёт за уголь. Отложил. Второй — прошение арендатора об отсрочке. Это я прочёл внимательно: тот самый арендатор, о котором говорила миссис Блэквуд. Просил подождать до Михайлова дня. Я отложил и его. Третий — письмо от соседа, сквайра Торнтона, о какой-то меже, о заборе, о том, что забор надо бы поправить. Четвёртый — счёт за сено. Пятый — за слоновую кость. Я не стал вникать.
Я просматривал их быстро, один за другим, как просматривают чужие письма, которые тебе зачем-то отдали. Где-то задерживался, где-то нет. И постепенно в голове складывалось то, чего я не хотел: это не бумаги. Это жизнь. Чужая жизнь, разложенная по листам, и теперь она лежит передо мной, и я должен в ней разобраться.
Я взял ещё один лист — кажется, опять счёт, — и под ним что-то было.
Книга.
Она лежала на столе, прикрытая бумагой, — не спрятанная, а просто прикрытая, как прикрывают то, что читают и откладывают на минуту. Формат небольшой, в четверть листа, переплёт тёмный. Я отложил счёт и взял её в руки.
Она была тяжёлая — тяжелее, чем должна быть книга такого размера. Переплёт — кожа, тёмная, почти чёрная, с тиснением по краю. А по центру крышки — вязь.
Я не сразу понял, что это. Линии тонкие, переплетённые между собой, и не было видно, где у них начало и где конец. Одна входила в другую и не выходила. Я провёл по ним пальцем — кожа была гладкой, тёплой, — и поймал себя на том, что пытаюсь проследить хоть одну линию до конца. Не смог. Она уходила в другую, та — в третью, и вязь замыкалась сама на себя, как кольцо.
Я открыл книгу.
На внутренней стороне обложки был наклеен листок — аннотация, напечатанная мелким, аккуратным шрифтом. Я прочёл:
«Описание магических предметов, их изготовление и употребление, а также многое другое, полезное для тех, кто умеет читать внимательно».
Ни имени автора, ни года, ни места издания. Только это.
Я перевернул страницу.
Дальше начинался текст — плотный, ровный, без единого заголовка. Я прочёл первую строку. Вторую. Третью.
И закрыл книгу.
Не потому, что там было что-то страшное. Нет. Там было... обыкновенное. Так пишут о вещах, которых не должно быть, — спокойно, точно, как пишут о погоде или о ремонте крыши. И от этого спокойствия мне стало холодно.
Я человек религиозный, святой отец. Я знаю, что такое грех. Я знаю, как он выглядит, когда его предлагают: он всегда предлагает себя спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Эта книга предлагала себя так же.
Я закрыл её и положил обратно на стол. Взял счёт, который лежал сверху, и накрыл её — так же, как она лежала до меня.
Я посидел ещё немного. Потом встал, подошёл к окну.
За стеклом был парк — липы, дорожка, мокрая после дождя. Где-то дальше — липовая аллея, по которой я шёл. Небо было серое, без единого просвета. Я стоял и смотрел, и думал, что завтра, и послезавтра, и через год я буду стоять у этого окна и смотреть на этот парк, и это будет моё, и я к этому привыкну.
Глава 5. Слово «Гроб»
Стук был лёгкий, сдержанный — два удара, не больше. Я не обернулся.
Дверь открылась, и в комнату вошёл воздух из коридора — чуть более холодный, чем тот, что стоял здесь. Шаги. Ровные, неспешные, те самые, что я слышал в холле ещё час назад. Они остановились у порога.
— Сэр.
Я смотрел в окно. За стеклом ничего не менялось: те же липы, та же дорожка, то же небо.
— Плотника нужно предупредить, сэр. Гроб ещё не заказан. Люди заняты.
Уинтер выдержал короткую паузу, затем продолжил.
— В каретной двое мастеров, сэр. Для неких работ. Один из них, Теодор, может сходить.
Гроб.
Я стоял у окна и смотрел на дорожку, и слово это — короткое, обиходное, хозяйственное — вдруг легло на всё, что я видел. Гроб. Значит, тело. Значит, оно здесь, в доме, и его уже обмыли, и оно лежит и ждёт, пока его положат в дерево.
Я бросил взгляд через плечо. Уинтер стоял на пороге — прямой, руки опущены, лицо неподвижное. Он не переминался, не покашливал, не смотрел по сторонам. Просто стоял.
Я отвернулся к окну.
Святой отец, я хоронил отца и мать. Я помню эти дни — не лица, не слова, а именно дни, их порядок: вот я просыпаюсь и вспоминаю, что это уже случилось; вот идут люди; вот пахнет чем-то тяжёлым и сладким; вот я стою и думаю о том, что надо сказать, и не могу вспомнить ни одного слова. Тогда было горе. Не знаю, большое ли, — я был ребёнком, потом подростком, — но оно было, оно заполняло дни, как вода заполняет лодку, и я вычерпывал его, и уставал, и снова вычерпывал.
А теперь я стоял в кабинете человека, который был моим последним родственником, и не чувствовал ничего. Ни горя, ни потери. Только холод кожаного кресла, из которого я встал, — он ещё держался у меня на ладонях, — да вот это слово: гроб.
Я остался последним. Последним носителем фамилии, последним в роду, который был мне не нужен и о котором я не думал двадцать лет. И теперь этот род кончился на мне — или не кончился, а лёг на меня, как ложится на плечи чужая шинель: тяжело и не по росту.
Я снова посмотрел на него. Уинтер стоял там же, в той же позе. Мне показалось, что он не пошевелился за последние несколько минут — ни рукой, ни головой.
— Сэр? — сказал он.
— Далеко до каретной?
— К западу от главного входа, сэр. За кухней.
Я кивнул. И вдруг, сам не ожидая, сказал:
— Я схожу сам.
Уинтер не пошевелился.
— Сэр?
— Я схожу сам, — повторил я. — К Теодору. Заодно посмотрю, что там за работы.
— Как вам угодно, сэр.
Он поклонился — коротко, ровно, — вышел и закрыл за собой дверь. Я слышал его шаги: они удалялись по коридору, неспешные, и постепенно стихли. Дерево двери ещё чуть слышно скрипнуло.
Я постоял, глядя на закрытую дверь. Потом поправил воротник и вышел.
Глава 6. Недостроенный стол
Каретная была к западу от главного входа. Я пошёл по дорожке, которую видел из столовой, — мимо скамейки между двух деревьев, — и вышел во двор. Двор был пуст. Плиты блестели от воды, и в лужах лежали листья — те же, что на аллее, бурые, размокшие. Дверь в каретную была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.
Пахло костяной пылью. Не пылью заброшенного угла — другой, свежей, которую поднимает инструмент. К ней примешивались стружка, лак, масло. В каретной было холодно, холоднее, чем в доме, и свет из окон ложился без теней, как ложился он в кабинете дяди.
Стол стоял по центру — большой, тяжёлый, на толстых ножках, с бортами по краям. Бильярдный. Но он был не готов. Я это увидел сразу: углы и борта оставались голыми, без резьбы, дерево было гладким, необработанным, и в нём не было той законченности, которую глаз ждёт от вещи, сделанной для дома, а не для мастерской.
Я остановился в дверях.
Я приехал играть в бильярд. Я ехал с этой мыслью — неловкой, нелепой, — что старик хочет напоследок увидеть родное лицо и для этого придумал предлог. И только теперь, стоя в холодной каретной, я понял: я нигде в доме не видел бильярдного стола. Ни в холле, ни в гостиной, ни в библиотеке. А он вот — здесь. Не готовый.

