Изнанка

Глава 10

На кухонном столе Игоря не было места для чашки чая, поэтому чай стоял на подоконнике — такой же холодный, как снаружи, и такой же бесполезный; он поставил его туда пятнадцать минут назад без намерения пить: руки должны были что-то делать, пока голова работала. Стол занимали семь листов РААНИ — академические данные, которые Иванов передал неформально, со степенями засекреченности от «для служебного пользования» до «публикация нежелательна»; четыре страницы КАР — Денис добыл через знакомых в ведомстве, неофициально, по каналу, существование которого формально не подтверждено; цифровые данные из собственных выходов, конвертированные в бумагу — потому что бумагу можно класть на стол, перемещать, держать рядом с другой бумагой и смотреть на всё это одновременно, чего монитор не позволяет. Карта лежала отдельно, у края. Другая карта — та, что висела за стойкой три года, была маленькой, административной, с Разломами как точками; эта куплена в пятницу в магазине канцелярии и склеена из двух листов скотчем: крупный масштаб, топографическая, весь бывший СССР плюс кусок Монголии справа и Финляндия сверху. Карандашные точки появлялись на ней в течение последних трёх дней. Владивосток. 2022 год. Разлом Мора. Владивостокская катастрофа была первым событием, которое перестало помещаться в категорию «аномальное, но управляемое»: Северный район, тридцать семь тысяч погибших — первый Разлом, который нельзя было зачистить, только запечатать. КАР давал характеристику энергетического профиля, и профиль был нестандартным: обычный Разлом Мора даёт признаки первичного Нав-прорыва — хаотичный поток, нестабильный барьер, максимальная плотность в точке разрыва — и постепенно расширяется до тех пор, пока не становится устойчивым или не закрывается. Этот не расширялся: стабильный с первых двадцати четырёх часов, что для Разлома Мора сопоставимо со стабильностью взрыва — если только взрыв не управляем намеренно. Игорь записал это, обвёл и поставил Владивосток первой точкой. Астраханская область. 2023 год. Три инцидента: два зарегистрированных РПРФ, один — в архиве КАР с пометкой «неподтверждённый источник». Схема та же: стабильный Разлом с первых суток, нестандартный энергетический профиль, характеристики, не совпадающие ни с одним из трёх сотён задокументированных Разломов Мора в базе РААНИ. Полярный Урал, Ухта, Красноярский край — три деревни; подмосковная аномалия 2018 года, официально классифицированная как «сейсмическая активность нелокального характера» и не имевшая сейсмической природы ни с какой стороны, — та же точка, что теперь стояла на карте красным маркером. Игорь расставлял точки — по одной, с датами, которые записывал сбоку. Потом взял линейку. Линейка была не для измерений — для ориентира: он клал её между двумя точками, смотрел на расстояние, угол, соотношение, потом на третью точку, потом снова на первые две, потом перевернул карандаш и поставил три новые точки — там, где ничего пока не было, там, куда линейка указывала, если её продолжить. Из девяти точек он видел восемь. Девятую — Москву — не ставил, потому что она стояла там раньше, красным маркером, ещё когда карта только лежала перед ним: точка, которую он не мог не видеть с первой секунды — Большой Лабиринтный Разлом в Замоскворечье, тот, что активировал его, — под которым, если верить данным РААНИ, барьер был тонким ещё до первого зафиксированного Разлома в истории и продолжает истончаться. Девять точек — кластер с геометрией, которой у природы нет причин. Слово, оформившееся в голове, было диагнозом: Нексус — название для того, что уже есть, и то, что существует под этим именем, не спрашивало разрешения на существование. Таких мест в теории конечное число — Иванов говорил об этом ровно так, как говорят о вещах, которые интересны академически и не имеют прикладного значения. Прикладное значение обнаружилось с картой. Девять точек — девять нексусов, и что-то происходило с ними последовательно, планомерно, с датами, которые складывались в хронологию чьей-то работы, у которой не было природного объяснения. Игорь снял очки, протёр о рукав свитера и надел обратно. Из коридора донёсся тихий звук: Артём прошёл от ванной к комнате, не заходя на кухню — его тактика последних двух недель, не мешать, когда карта лежала на столе. Игорь не просил об этом — Артём сделал вывод сам. Он взял блокнот и написал: «Девять нексусов. Это работа. Вопрос: чья — и зачем.» Потом перечеркнул «зачем» и написал рядом: «зачем — потом. Сначала — кто.» Следующим был собственный служебный архив РПРФ — к нему у него был доступ как у старшего регистратора: всё зафиксированное по Разломам на территории РФ с 2018 года до текущего момента, включая данные о зонах оцепления, медицинские сводки из районных больниц, запросы от МЧС и оперативные донесения о числе гражданских, эвакуированных с каждой локации. Именно скучное Игорь искал сейчас. Потому что в данных КАР по Астраханской области была одна строчка — в разделе «сопутствующие инциденты», написанная таким языком, который используют, когда хотят сообщить что-то, не привлекая к этому внимания: «Локальные случаи неопознанных заболеваний среди гражданского персонала в зоне оцепления, нозологически не классифицированные, разрешились самостоятельно в течение двух-трёх недель». Одна строчка — в документе на восемьдесят четыре страницы. Игорь провёл с ней примерно сорок секунд. Потом открыл медицинские сводки из РПРФ-архива по всем локациям с карандашными точками: Владивосток, Полярный Урал, Красноярский край, Ухта. Он искал три вещи: жар, ломоту в суставах и бессонницу. Владивосток: двести семнадцать обращений в медпункт в первые шесть суток после эвакуации, диагноз — «острое стрессовое расстройство с соматическими симптомами»; среди симптомов — субфебрилитет в ста восьмидесяти трёх случаях, болевой синдром в мышцах и суставах в двухстах двенадцати, нарушения сна в ста девяносто семи; разрешились самостоятельно в течение двух-четырёх недель. Он взял карандаш и провёл линию. Полярный Урал — восемнадцать случаев; Красноярский край, деревня Нижняя Пойма — сорок четыре; документация скудная в обоих: малые населённые пункты, единичные инциденты, но в каждом были одни и те же три слова — «жар, ломота, бессонница» — словно кто-то заполнял форму по заранее написанному списку. Ухта. Здесь архив был плотнее — медицинская сводка на двенадцать страниц, и Игорь читал её без спешки. Жар, ломота, бессонница — у большей половины персонала в зоне первичного оцепления. Потом он открыл бестиарий РААНИ — тот раздел, который Иванов давал как рабочий материал. Лихорадка. Двенадцать Сестёр. Ранг Ведун — демоны болезни в образе женщин; места появления: Разломы Мора, зоны эпидемий; три недуга, передаваемые касанием: жар, ломота в суставах, бессонница — те же три слова из медицинских сводок на каждой из локаций. Игорь смотрел на страницу секунд десять, потом отложил её, взял блокнот и написал: «Два следа. Пространственный — нексусы. Биологический — симптомы Лихорадки у персонала оцепления в каждой точке. Случайность исключена: несколько независимых локаций, одинаковый профиль, идентичная симптоматика. Лихорадка привязана к Разломам Мора — в обычных её нет. Что это означает: в каждой точке на карте что-то присутствовало достаточно долго, чтобы оставить биологический след. Присутствие — длительное.» Добавил: «Кто-то готовил эти места. Намеренно. Планомерно. И достаточно долго, чтобы Лихорадка успела выйти наружу.» Положил карандаш, взял красный — которым метил только то, в чём был уверен, — и добавил на карту маленькие символы рядом с пятью из девяти точек. Потом смотрел на карту три минуты. Пять точек с биологическим следом, все девять с нестандартным энергетическим профилем, все девять с признаками намеренной подготовки. Нексусы, которые кто-то готовил — к чему именно неизвестно, но если принять логику данных: за таким масштабом и такой методичностью стоит субъект, вышедший далеко за пределы человеческого. Иванов знал про нексусы — три года работал с теорией, которую считал академической, и если показать ему карту, он увидит то же самое, но, возможно, с данными, которых у Игоря нет: теоретическими, историческими, теми, что лежат в архивах РААНИ. Он посмотрел на часы: 00:47, взял телефон. Иванов ответил на третьем гудке — голос был бодрым, рабочим. — Козлов? — Всеволод Павлович, мне нужна встреча. Иванов помолчал — секунду, не больше. — Завтра. Восемь утра, кафе напротив РААНИ. — Хорошо. — Карту возьми. — Возьму. — До утра. Связь прервалась. Кафе напротив РААНИ, а не кабинет самого Иванова — Игорь отметил это машинально: профессор Петренко, директор Академии, могла не одобрить визит регистратора РПРФ с картой, испещрённой намёками на нексусы, и Иванов выбрал нейтральную территорию не случайно. Игорь положил телефон рядом с картой, встал, снял чай с подоконника, вылил в раковину, поставил чайник. Из коридора донёсся звук. — Артём. Тот появился в дверном проёме. — Утром встреча. В восемь. Можешь не ждать. — Я не жду, — сказал Артём. — Я починил розетку в ванной — она не работала три недели. Игорь смотрел на него секунду. — Ты заметил три недели назад? — В первый день. Ждал, пока у тебя освободятся руки. — У меня не освобождались руки. — Знаю, поэтому починил сам. — Ты ел сегодня? Игорь подумал — технически да, в три часа дня, что-то из того, что Артём приготовил и оставил на плите. — Да. — Ладно. — Артём уже разворачивался. — Там ещё лампочка в коридоре мигает. Но это завтра, — и ушёл. Чайник закипел. Игорь заварил чай, принёс к столу, сел напротив карты — девять точек, нексусы, которые кто-то готовил последовательно, в местах, где барьер был тонким ещё до того, как стали появляться Разломы. В восемь утра Иванов увидит карту, и тогда оба будут знать следующий вопрос. Он выпил чай — до дна — и убрал карту в рюкзак.

Глава 11

Оперативная сводка легла на стол в 07:41: нападение на квартиру Иванова — четверг, ночь, четыре человека, двое не ушли; профессор жив и переведён на конспиративный адрес. Рожкова прочитала дважды и отложила. Координированная операция по закрытому академическому адресу означала одно из двух: либо внутреннюю утечку из РААНИ, либо источник снаружи, который такого доступа не имел — и получил. Оба варианта нравились ей примерно одинаково, то есть не нравились совсем. Запрос на встречу пришёл в 09:03. Лично ей, минуя каналы РПРФ. Шесть слов без предисловий: «Анастасия Игоревна, мне нужны данные КАР» — без единой формулы вежливости, которая готовит собеседника к просьбе. Факт потребности, адресованный человеку, у которого эти данные были. Рожкова прочитала сообщение дважды, отложила телефон и взяла его обратно. Откуда у него её личный номер, она не знала. Светлов мог дать — формально это нарушение внутреннего регламента, по сути — то, что делают аналитики, когда понимают, что регламент уже опоздал. Мог дать Иванов. Денис Орлов — почти наверняка. Список людей с доступом к её личному номеру насчитывал девятнадцать человек, и Козлов Игорь Андреевич в нём не числился. «Данные КАР» — закрытые отчёты Комитета по Аномальным Разрывам. Такой доступ в России имели два ведомства, и одно из них — её. Она написала: «Завтра. 11:00. Адрес пришлю». Ответ пришёл через минуту: «Хорошо». На этом переписка закончилась. Место она выбрала сама. Свой кабинет отпадал — слишком много информации в визуальной среде; нейтральная кофейня отпадала — слишком открыто для разговора о документах КАР. Она остановилась на конференц-зале третьего этажа ведомственного здания в Хамовниках: стол, четыре стула, окно во внутренний двор. Видеозапись отключила в 10:58. Она пришла в 10:47, разложила папки, осмотрела комнату. Одну папку убрала в сторону — ту, которую он не должен был увидеть сразу. Потом села и прикинула, чего ждать. Вариантов было три, не больше, и все три она наблюдала у людей с нестандартными способностями в нестандартных ситуациях. Первый: самоуверенность на месте уверенности, когда заходят так, будто комната уже их территория. Второй: глухая защита, когда молчание и вежливость работают как щит. Третий — хуже всех: человек знает, что он такое, и ему от этого не легче. Таких она встречала дважды, оба раза по делу, и оба раза это было неприятно. Козлов Игорь Андреевич вошёл ровно в 11:00 — она посмотрела на часы, потому что смотрела всегда. Поле даёт одну версию человека, переговоры — другую. Здесь перед ней был мужчина лет тридцати, который снял куртку у двери, потому что в комнате натопили, и положил её на спинку стула так, как кладут вещи люди, занятые другим, пока руки выполняют механическую работу. Рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, след от ремешка часов на запястье. Он сел напротив и несколько секунд смотрел на стол — выстраивал порядок разговора. — Анастасия Игоревна, — сказал он так, как произносят координату: точка отсчёта, дальше работа. — Козлов, — ответила она в том же духе. — Вы видели меня в Орехово-Борисово, — он не спрашивал. Рожкова смотрела на него, и он смотрел в ответ спокойно: факт был озвучен, чтобы его больше не пришлось обходить. — Видела, — сказала она. — И в водном секторе. — И там. Он кивнул: принято к сведению. — Тогда вы успели составить впечатление. Уточню сразу: то, что вы видели, — стандартная рабочая практика. Впечатлять вас мне было незачем. — Этим и объясняется его точность, — сказала она. Он удивился — ровно настолько, насколько позволил себе удивиться. — Вы принесли КАР? Рожкова положила ладонь на папку и не стала её открывать. — Сначала три вопроса. Он ждал. — Почему КАР, когда есть РААНИ? У Иванова доступ к большей части того, что здесь. Зачем вам я? — РААНИ — академический архив, Иванов работал с теоретическими данными. КАР — полевой. Там есть то, чего в РААНИ нет: медицинские сводки из зон оцепления, данные по гражданским инцидентам, энергетические профили Разломов в режиме реального времени. Вы — второй человек с доступом к КАР, которого я мог запросить. — А первый? — Не в России. — Запомню, — сказала она и не стала уточнять. — Второй вопрос. Что именно вы ищете? — Паттерн. Разломы Мора не случайны, я знаю, где они возникали, мне нужны характеристики: энергетический профиль первых двадцати четырёх часов, медицинские данные персонала оцепления, точное время открытия. — Он помолчал. — И карта нексусов КАР. Если она существует. Она смотрела на него ровно. Карта нексусов была засекречена на уровне «совершенно секретно»; о её существовании в России знали шестнадцать человек — теоретически пятнадцать, потому что шестнадцатый только что произнёс «если она существует» с интонацией человека, который знает, что она существует, и оставляет ей пространство для отрицания. — Третий вопрос, — сказала она и дала ему время напрячься. — Почему сейчас? Вы работаете с этим несколько недель, а запрос пришёл только вчера. — Позавчера ночью четыре человека пришли к квартире Иванова, — сказал он. — Двое не ушли. Кто-то знает, что мы нашли. Время работать аккуратно — кончилось. Рожкова молчала. Нападение на Иванова только что перестало быть инцидентом и стало отметкой на шкале. Она выровняла папку по краю стола — жест, за который в другом человеке поставила бы минус. Потом открыла её. — КАР. Разломы Мора, шесть локаций. Энергетические профили, медицинские сводки. Он работал молча, и Рожкова это ценила: люди, которые думают вслух, выдают процесс, а её интересовал результат. Козлов читал хаотично: открыл несколько папок одновременно, разложил три страницы рядом, одну поверх другой под углом, энергетический профиль Владивостока — рядом с медицинской сводкой Ухты. Достал блокнот и простой карандаш, заточенный ножом. Сначала он читал — медленно, как читают то, что нужно усвоить, — и только потом ставил на полях точки. Карандашные точки вместо слов: его собственная система разметки. Рожкова думала о его ауре, о том, что видела в поле: она уходила вниз, к тому, чего у живых быть не должно. При этом он читал документы с концентрацией, которая требует кровотока, нервной системы, живой физиологии — всего того, чего у мёртвых нет. Он был живой. С поправкой. В комнате стояла тишина, за окном — февральское небо и пустой двор. Кофе принесли до его прихода, и он давно остыл; Рожкова всё равно сделала глоток и поморщилась: на вкус — бумага. Козлов перелистнул страницу, поставил точку, переложил два листа местами. Её аналитики работали с этими данными одиннадцать месяцев и нашли географическую концентрацию Разломов Мора — факт, зафиксированный и необъяснённый. Козлову понадобилось двенадцать минут, чтобы подтвердить все шесть локаций и заложить седьмую. Через двенадцать минут он поднял голову — так поднимает голову человек, который нашёл то, что искал. — Карту нексусов, — сказал он. Рожкова не спешила с ответом. Карта лежала в той самой папке, отложенной в сторону: она ждала, пока поймёт, зачем она ему, и теперь понимала. Она достала её и разложила на столе — шесть листов А3, склеенных в единое полотно, скотч по краям. Козлов взял карту обеими руками, посмотрел, потом достал из блокнота листок с точками, числами и соединительными линиями — и сравнивал. Рожкова глянула на часы: ровно тридцать секунд. — Восемь из девяти, — сказал он. — Архангельск совпадает с северной точкой. Девятая — Москва. — Что именно совпадает? — спросила она, потому что хотела услышать его формулировку. Он перевернул свой листок и положил на стол между ними. На самодельной карте стояло девять точек; рядом с каждой — дата и короткая пометка, у шести — красные метки. В правом верхнем углу ровным почерком было выведено: «Нексус. Работа. Не природа». Рожкова посмотрела на эти три слова, потом на него. — Когда вы это составили? — Пять дней назад. Без данных КАР уверенно подтверждались шесть локаций. С данными КАР — восемь. Девятую, Москву, я знал до всех документов. Большая Ордынка, 2004 год. Первый документально зафиксированный аномальный объект. Официально — незначительный. Фактически — нексус, который готовили. Рожкова поставила кружку на стол. Одиннадцать месяцев, трое лучших аналитиков с полным доступом к данным КАР — и никто не увидел географической закономерности. Козлов увидел её за двенадцать минут, потому что не искал схему в документах: он проверял ту, что уже держал в голове. Метод другой. Рожкова прикинула, во сколько Комитет оценил бы такой метод, и не смогла прикинуть — рынок таких методов не знал. — Медицинские данные, — сказал он. — Лихорадка. — У персонала оцепления, — подтвердила она. — В каждой из шести локаций с биологическими данными: жар, ломота в суставах, бессонница, исчезающая при выходе из зоны. — Семь смертей. В ваших файлах, в примечаниях, раздел «гражданские инциденты». Астраханская область — трое, Красноярский край — двое, Приволжье — двое. Рожкова смотрела на него. — Вы читали примечания к разделу «гражданские инциденты». За двенадцать минут. — Читал быстро — знал, что искать. Лихорадка, Ε-ранг. Двенадцать Сестёр, демоны болезни, появляются в Разломах Мора. Три симптома: жар, ломота, бессонница. Смертность у слабых — до пяти процентов в нетренированной группе. — Персонал оцепления — не охотники. — Да. Они смотрели друг на друга. Рожкова думала о семи смертях в примечаниях — семь человек, которых Комитет поместил в раздел, который читают только те, кто знает, где искать. Козлов знал. — Кто-то готовил нексусы, — сказал он. — Разломы Мора созданы искусственно, это инструмент подготовки. Лихорадка в каждой локации — часть процесса: биологический маркер того, что барьер перестраивают. Под чьё-то присутствие. — Присутствие кого? Он не ответил сразу. — Того, кто умеет работать с барьером на уровне ниже нексусов. И у кого есть причина делать это в девяти точках одновременно. Рожкова встала — стоя она думала лучше, давняя физиологическая особенность, которую она давно перестала скрывать. Подошла к окну. Во дворе хлопнула дверца машины, и почему-то именно этот звук — обычный, живой — обозначил контраст сильнее любых формулировок. Нексусы. Разломы Мора как инструмент. Лихорадка в зонах оцепления, семь смертей в примечаниях. Иванов, которого пришли убить позавчера ночью. Она не спрашивала себя, правда ли всё это, — она прикидывала, насколько это хуже, чем казалось месяц назад. Ответ ей не понравился. — Козлов. Что вам нужно? Он смотрел на карту нексусов так, как смотрят на то, что уже стало частью внутренней картины. Потом поднял взгляд. — Три вещи. Первое: данные по девятой точке. Москва, Замоскворечье — что КАР знает о состоянии барьера под этим нексусом. Второе: архив нападений на охотников в зонах Разломов Мора за три года. Организованные атаки, исполнители — люди. КАР их фиксировал. Третье... Рожкова ждала. — Третье: я хочу знать, что вы видели в водном секторе. Когда смотрели Зрением. Она отметила, что третий вопрос он поставил последним именно потому, что он был настоящим. — Вашу ауру, — сказала она. — Она уходит вниз. Не к земле. Глубже. — К Нави. — К тому месту, куда уходят мёртвые. Он коротко опустил голову — принял к сведению, как принимают лабораторный результат. — Вы видели Дениса. В водном секторе. Он стоял рядом с вами. — Видела. — Хорошо. Вы видели ещё кого-то? Рожкова подумала о том, что значит «ещё кого-то» в его системе координат. — Молодого мужчину. Рядом с вами. Восставший. — Артём Сенин, Ζ-ранг. Погиб в Лабиринтном Разломе в Замоскворечье. Вернулся сам, без принуждения. — Я знаю, что без принуждения. Это было видно через Зрение. Что-то в нём на секунду дрогнуло — Рожкова не стала называть это даже про себя, просто сложила в память. — Тогда вы понимаете, что он не угроза. — Понимаю, что он не угроза. Это не отменяет вопросов, которые есть у государства. — У государства нет к нему правовой категории. Это другое. Раздражающее свойство этого разговора состояло в том, что его формулировки оказывались точнее её собственных, а с ней такое случалось редко. — Козлов. Ваш первый запрос — данные по московскому нексусу. Это выходит за рамки стандартного межведомственного обмена. Второй — архив координированных атак, военный раздел КАР. Там нужна санкция уровнем выше моего. — Понимаю. — Понимаете — и всё равно спросили. — Спросил, потому что вы тот человек, который решает, нужна ли санкция. Позавчера ночью агенты пришли к квартире профессора РААНИ. Это давно уже не академический вопрос. Рожкова стояла у окна. Сорок минут прошло, а по ощущениям — десять. «Родина», Крат, три слоя посредников — она читала такие документы и знала, как они выглядят. Нексусы кто-то готовил: девять точек, семь смертей в примечаниях. Если не она — то некому. — Данные по московскому нексусу пришлю завтра утром. Архив атак — послезавтра, санкцию обеспечу сама. Ухта и Красноярский край: я пойду с вами. Он смотрел на неё внимательно. — Хорошо, — сказал он, и в этом «хорошо» не было ни благодарности, ни облегчения — только фиксация. Он собрал папки аккуратно, в том же порядке, в котором получил; карту нексусов свернул вдоль линии скотча, попросил разрешения сфотографировать, сфотографировал и положил обратно. Встал, надел куртку. — Козлов. Он обернулся. — В Орехово-Борисово. Когда вы посмотрели на меня в Разломе — вы видели меня или то, что я несу? Впервые за весь разговор ему понадобилось время. — Зрение Нави показывает нити судьбы. Не только ауры. Я видел вас. — И? Он молчал. Потом застегнул куртку. — Данные по московскому нексусу — завтра утром, вы сказали. Рожкова смотрела на него. — Завтра утром, — подтвердила она. Он кивнул и вышел. Дверь закрылась без звука — человек, который знает, как закрывают двери. Рожкова стояла в пустой комнате. На столе, в полях её документов, остались его карандашные точки — маленькие, аккуратные, чужая система. На вопрос про нити судьбы он не ответил, а это означало, что ответ был. Она убрала бумаги, подняла холодную кружку и сделала глоток, хотя пить это уже было невозможно. Всеволод Павлович Иванов живёт в квартире Козлова — она знала это из утренней сводки. Артём Сенин, двадцать лет, Ζ-ранг, мёртвый и не совсем, стоит рядом со своим некромантом в закрытых Разломах и говорит «двое справа» тихим голосом. А некромант из реестра РПРФ задаёт вопросы, на которые у неё нет готовых ответов. Уже второй раз за две недели. В её профессии «нет готовых ответов» обычно означало «самое точное». Она взяла телефон и набрала Светлова. — Светлов, мне нужна санкция уровня три на архив координированных атак в зонах Разломов Мора. И забронируй два места в Ухту на следующую неделю. — Понял. Нужно ли мне знать имя второго места? Рожкова посмотрела на стол — на чужие карандашные точки. — Козлов Игорь Андреевич. Старший регистратор РПРФ. Светлов умел молчать так, что молчание становилось комментарием. Сейчас он молчал именно так. — Понял. Связь прервалась. Рожкова последний раз осмотрела комнату: всё на своих местах — стол, стулья, окно на пустой двор. Кроме одного: через неделю они оба будут в Ухте, в закрытой зоне объекта класса выше «А». Первый раз за пять лет она не контролировала, куда идёт разговор.