Изнанка

Глава 5

Людмила Воронцова встретила его у входа в корпус А в восемь сорок шесть утра с видом человека, который пришёл на работу заранее с этой целью. — Без смещения. — Вы числитесь в реестре выхода на оперативное задание в двадцать три сорок три. Назад — без гипса. — Гипс назначен на сегодня, медицинская справка есть. Воронцова посмотрела на его руку. — К девяти — ко мне, — сказала она. — И принесите всё, что у вас есть по вчерашнему. Воронцова никогда не говорила «пожалуйста» в тоне приказа: она считала, что «пожалуйста» обязывает адресата к согласию и тем самым вводит в формулировку риторическое допущение, которого там нет. Игорь был с ней согласен. В кабинете у Воронцовой было пять папок на подоконнике, одна на столе и одна уже открытая перед ней — эта, судя по дате на обложке, появилась сегодня ночью, — а РПРФ работало круглосуточно только по двум поводам: внезапный Разлом в зоне жилого квартала и нечто настолько нестандартное, что система не знала, в какую графу его вносить. Вчерашнее было вторым. — Артём Сенин, — сказала Воронцова, не поднимая взгляда. — Охотник, ранг Прозорец. Зарегистрирован три месяца назад. Отметка о гибели — вчера вечером, двадцать два ноль пять. Потом — запись об изъятии отметки. Потом — запись о приостановке изъятия. Потом три запроса из медицинского блока, два из юридического и один из… — она сделала паузу, — из архива. — Из архива? — Кто-то хотел найти прецедент. — Воронцова наконец подняла взгляд. — Не нашли. Прецедентов не было — Игорь знал это лучше кого-либо в этом здании: три года он просидел в двух коридорах от архива «Нити» и знал его достаточно для одного вывода — всё там хранилось по теме «аномальные состояния», либо с грифом «закрыто», либо с пометкой «не верифицировано», и ничего применимого к живому человеку, который вчера ночью был мёртвым. — Юридический отдел нашёл что-нибудь? — Форму 7-Б. В голосе Воронцовой появилось что-то за пределами стандартного репертуара — суше и плотнее обычного. — Форма для ситуаций, в которых правовая категория субъекта изменяется в результате аномального воздействия. Заводится на Пробуждённых, у которых меняется ранг или класс вне стандартного тестирования. — То есть она предназначена для живых людей. — Предназначена для живых людей, — повторила Воронцова. — В ней нет графы «характер изменения». Есть графы «дата изменения», «заверяющий сотрудник» и «прежнее состояние». Под «прежним состоянием» у Сенина будет: жив, ранг Прозорец, класс Витязь. Под новым — юридический отдел пока оставил поле пустым. Игорь смотрел на стол, на папку, на поле для подписи. — Они хотят, чтобы я заполнил «прежнее состояние» или «новое»? — Оба. Вы — ближайший Пробуждённый с действующим пропуском, находившийся на месте. Вы — регистратор с правом первичной обработки. — Воронцова выдержала секунду. — И вы, по всей видимости, единственный человек в этом здании, который понимает, что именно произошло. Это было точно, и это, судя по тону, её не радовало. — Я заполню, — сказал он. — Хорошо. — Воронцова закрыла папку. — После тестирования. — Какого тестирования? Воронцова посмотрела на него — вопрос был из тех, где ответ вслух только мешает. — Козлов. Вчера вечером вы вошли в Лабиринтный Разлом 3 без санкции, вывели двух человек, один из которых по реестру числился погибшим — и вышли с переломом предплечья и классификацией «некласс», которая перестала соответствовать действительности. Это тестирование. Тестирование в РПРФ делилось на три уровня: первичное — для новых Пробуждённых; плановое — раз в год, стандартная процедура; и внеплановое — для случаев, когда реестровая запись переставала совпадать с наблюдаемой реальностью. Специалист по тестированию — Сергеев, полноватый, с манерой объяснять очевидное дважды — встретил его в кабинете 112 с видом человека, которому за ночь передали задание без достаточных инструкций. На столе лежали три стандартных прибора, а рядом — два нестандартных, которых Игорь раньше не видел: один похожий на детектор аур повышенной чувствительности, второй — с экраном, на котором пульсировал тёмный контур. — Ваш класс по реестру — некласс, — сказал Сергеев. — Мы будем использовать расширенный протокол. — Хорошо. — Некоторые способности, связанные с некромантической классификацией, требуют присутствия… — он сделал паузу, — биологического материала. Игорь посмотрел на него. — Это значит, что мне нужен труп? — В соседней комнате находится образец аномальной биомассы из архива Изнанки, — сказал Сергеев, и что-то в его интонации указывало на то, что «образец» — не лучшее слово, но лучшее из доступных. — Если потребуется демонстрация. Демонстрации не потребовалось. Сергеев включил детектор аур — и прибор показал то, что и должен был показать в присутствии активной Системы Нави: аномальное присутствие, не совпадающее ни с одной стандартной категорией. Тёмный контур на экране пульсировал ровно — как дыхание чего-то, что не нуждается в спешке. Процедура заняла сорок семь минут. Итог: Козлов Игорь Андреевич, класс «некромант» — официальный статус класса в классификации РПРФ не существует, де-факто существует, впервые задокументирован, подлежит отдельному нормативному акту, который будет разработан в сроки, которые Сергеев деликатно не назвал. — Ранг — тоже нестандартный, — добавил он. — Энергетические показатели не укладываются в шкалу от Ω до Α. Поставим пометку «некласс ранга» до дополнительной верификации. — Понятно. Он вышел из 112-го кабинета в десять пятнадцать и пошёл обратно к своей стойке — той самой, у которой три года регистрировал других людей. Некласс ранга, некромант — номенклатура менялась, сама работа нет. Коридор РПРФ ничем не отличался от любого другого административного коридора в здании, кроме одного: сотрудники в нём двигались иначе, чем вчера. Не все — большинство шли как обычно, с папками, с кофе, с выражением людей, которым есть чем заниматься и которые предпочитают заниматься как раз этим. Но некоторые оглядывались: вслед, или чуть раньше, чем он проходил мимо, или чуть позже. Тамара из отдела контроля лицензий посмотрела прямо — спокойно, как смотрят на незнакомое явление, которое тебя лично пока не касается — и кивнула. Игорь кивнул в ответ. Владимир из архива — молодой, второй год — прошёл мимо, не замедляясь: только направление было чужое, в противоположную сторону от его кабинета. Охранник Семёнов стоял у турникета и, когда Игорь проходил, окликнул его: — Козлов. Вчера — правильно сделали. Игорь остановился. — Что сделал? — Вошли. — Семёнов смотрел прямо. — У меня племянник — охотник, ранг Ведун. Рассказывал про Лабиринтные. Вошли правильно. — Спасибо, — сказал Игорь. Другого слова не нашлось — это оказалось точным. К полудню он заполнил Форму 7-Б в части, касающейся Сенина: в графе «прежнее состояние» написал — жив, ранг Прозорец, класс Витязь, второй месяц практики, в графе «новое состояние» написал — жив, и поставил точку. Снизу приписал: характер изменения — см. приложение. Приложение написал отдельно, на трёх страницах, с датами и временными отметками, без интерпретаций и без попыток назвать то, для чего ещё нет слова в официальных реестрах. Воронцова прочитала три страницы без выражения на лице, потом подписала форму. — Куда это отправить? — спросил Игорь. — Пока никуда. — Воронцова взяла карандаш и, не глядя, положила его обратно. — Я запрошу юридический отдел насчёт нормативного акта. — Козлов. В реестре вы числились регистратором. Теперь будете числиться регистратором с допуском к полевым выходам — это потребует отдельного внесения. — Она закрыла папку. — Это изменение я буду вносить лично. Воронцова посмотрела на него поверх очков — следующее не для протокола. — Козлов, вы знаете, что отдел кадров уже запросил ваше личное дело? — Догадываюсь. — У них есть предложение: перевести Артёма Сенина в статус «специальный субъект». Под бессрочный государственный надзор. Игорь не изменился в лице — только положил ручку на стол точно параллельно краю. — И что вы им ответили? — спросил он. Воронцова помолчала — ровно столько, чтобы было понятно без слов. — Я сказала, что форма 7-Б ещё не утверждена. И что у нас нет правовой категории для Восставших. А пока её нет — никто не тронет вашего охотника. Но, Козлов… — Она сняла очки. — Долго это не продлится. Готовьтесь. Игорь кивнул, сказал «спасибо» — слово вышло без интонации, но значило — и вышел. Домой он вернулся в семь сорок три. Артём сидел за кухонным столом с ноутбуком Игоря, и на экране был открыт архив РААНИ в разделе, куда Игорь заходил три месяца назад. — Нашёл что-нибудь? — Не особо. — Артём закрыл вкладку. — Там всего много, но либо закрыто, либо «не верифицировано». — Характерно для архива. Артём посмотрел на него, закрыл ноутбук — не выключив — и встал. — Вы ели? — Нет. — Я сварил. Там на плите. Игорь снял пальто — оно было в гипсокартонной пыли с вечера, он об этом забыл — и стряхнул. Артём молча смотрел, пока он снимал ботинки, потом опустил голову и сел. Они ели молча — гречка была несолёной, Артём не спросил, какой объём соли считается стандартным, а Игорь не сказал: обоих это устраивало. — Как прошло? — спросил Артём, когда посуда уже стояла в раковине. — Меня переклассифицировали. — В кого? — В некроманта. Класс официально не существует, но это временно. Артём помолчал секунду, потом: — Это хорошо или плохо? — Пока не знаю. Нужно уточнить. — У кого? Он не ответил, налил кофе и сел снова. Голос появился в девять ноль один — в этот раз как присутствие: плотное, ровное, без торопливости. Игорь сидел за столом, держал чашку обеими руками — с шиной это было неудобно, но работало — и спросил: — Мне нужно знать, с кем я разговариваю. «Ты задаёшь этот вопрос сейчас?» — Да. «Почему сейчас?» — Потому что вчера я спросил «кто ты» и получил «тот, кто ждал долго». Сегодня я работал с последствиями того, что произошло в Разломе, и заполнил форму, в которой нет подходящей графы. Прежде чем заполнять следующую — я хочу знать имя. Молчание тянулось — иначе, чем прежде: с длиной, которую секундами не измеришь. «Велес.» Игорь не сказал ничего. Артём в соседней комнате что-то двигал — судя по звуку, переставлял книги на полке, которую Игорь не перекладывал три года, — а Москва за окном шумела тем ровным, безличным гулом, которым она шумит в будний вечер в январе. В чашке остывал кофе. Игорь сидел тихо пять минут, смотрел на стену. «Ты уверен, что хотел знать?» — Да. Незнание не делает вещь менее реальной — только работать с ней сложнее. «Работай.» Присутствие осталось — терпеливое, трёхтысячелетнее. Игорь взял чашку и допил кофе — холодным. Велес — хозяин Нави, бог мёртвых — выбрал его за то, что однажды пришёл в архив, нашёл нужную папку и не испугался её дочитать. Это значило одно из двух: либо Велес серьёзно переоценивал ценность любопытства как критерия отбора, либо что-то принципиально не так с остальными претендентами, и оба варианта требовали дополнительных данных. — Игорь, — позвал Артём из комнаты. — Вы переставляли эти книги когда-нибудь? — Нет. — Здесь пыль слоем. — Знаю. Звук книги, поставленной на полку, потом — второй, потом методичный скрип: Артём двигал шкаф. Игорь смотрел на стену: на дне — присутствие; за стеной — Восставший, переставляющий книги; за окном — Москва. «Велес, — думал он. — Хозяин Нави, бог мёртвых. Предлагает мне работу. Я думал, хуже регистратора РПРФ должность найти невозможно.» Девять точек на карте — одну он знал изнутри. Имя бога, который дал ему работу, — теперь знал тоже; имя богини, против которой эта работа направлена, — следующий вопрос. Сначала нужно найти подходящую форму.

Глава 6

Декабрь 2021 года. Московское отделение РПРФ, 14:23. Номер 47 достался Денису Орлову потому, что он пришёл как раз в то время, когда утренний поток схлынул, а вечерний ещё не начинался, и автомат у входа выдал бумажный прямоугольник с хрустом механизма, давно перешедшего в режим «ещё немного и как-нибудь». Денис поблагодарил его вслух, а женщина с номером 46 посмотрела на него без удивления: в очередях Пробуждённых разговаривали со всем, что не отвечает, — чтобы проверить, не начнёт ли. В очереди было двенадцать человек, и Денис, пока ждал, составил о каждом базовое представление — смотреть на людей было его рабочим инструментом с девятнадцати лет, когда он понял, что Зрение Изнанки не отключается по желанию. Женщина у окна 3 спорила с кем-то по телефону о форме 2-А с интонацией человека, четвёртый раз объясняющего одно и то же. Подросток у стены держал руки в карманах, пытаясь контролировать ауру, нестабильную настолько, что это было заметно без всякого Зрения. Мужчина в дорогом пальто методично проверял телефон каждые сорок секунд — человеку явно было здесь незачем, а деваться некуда. Номер 47. Окошко 2. Человек за стеклом выглядел как тот, кто не спал примерно шесть месяцев и принял это как рабочее условие: тёмные волосы, серые глаза с холодным блеском, трёхдневная щетина — та, что появляется, когда бритьё перестаёт входить в список приоритетных задач, — и ламинированный бейдж на шнурке: КОЗЛОВ И.А., старший регистратор. — Документы, — сказал Козлов, не поднимая взгляда. Денис положил документы на лоток, Козлов взял их, начал листать, а Денис ждал — интуиция давно объяснила ему разницу между моментами, когда нужно говорить, и моментами, когда нужно молчать. Козлов читал, потом движение руки остановилось — перелистнул назад, снова вперёд и поднял взгляд впервые с момента, как Денис подошёл к окошку. Денис за три года научился различать этот взгляд: человек видел то, что за лицом — слои под кожей, ауру. По обе стороны стекла стояли люди с активным Зрением Изнанки. Денис не пошевелился и смотрел в ответ. Аура самого Козлова выпадала из всех классификаций — тёмная, с глубиной, как у воды в озере, в котором не видно дна. — Год Пробуждения — две тысячи девятнадцатый, декабрь. — Козлов произнёс это ровно. — Первые проявления способностей — когда? — Тогда же, почти сразу. — Класс: Следопыт. Ранг: Ведун. — Козлов снова смотрел в документы. — Для двух лет практики — высокое достижение. — Я работал усердно. — С кем? Денис сделал паузу. Козлов её заметил — рука с ручкой замедлилась над бланком. — Самостоятельно, в основном. Теория — через РААНИ. — Профессор Иванов, — сказал Козлов, не спрашивая. — Да. Следующие двадцать минут Козлов задавал вопросы — спокойно, точно, без попытки поймать на несоответствии, брал информацию там, где она была, и аккуратно складывал: какой первый признак способностей? Предчувствие. Конкретнее? Ощущение опасности на мгновение раньше, чем она становилась видимой, ощущение присутствия — людей, тварей, энергии — прежде чем можно было увидеть или услышать; чаще всего когда кто-то рядом был в опасности. Тренировки проводились где? Денис называл адреса, все настоящие. Стандартное время приёма — восемь минут, двадцать значило что-то другое. Козлов поставил штамп. — Следующий, — сказал он. Денис не встал. — Мы увидимся ещё? — Скорее всего, — сказал Козлов. — Почему? — Интересный. Денис понял сразу: в лексике человека, зарегистрировавшего несколько тысяч Пробуждённых, «интересный» означало аномалию — запись в отдельную папку и пометку для позднейшего рассмотрения. Он вернулся. Вот чего нет в документах. Декабрь 2018 года. 23:47. Дендрарий у Ботанического сада. Денис шёл, потому что ходьба в тот период была для него ответом на большинство вопросов, у которых других ответов не находилось. Молния попала в дерево в двадцати метрах. Расстояние было слишком маленьким, время — слишком коротким для связной мысли: только белый, абсолютный, горизонтальный, без направления. Потом в дерево пошла молния, а в Дениса — что-то другое, боком, из стороны, которой у пространства не должно быть: смещение, как если бы линзу, которую держали неправильно три года, наконец повернули под нужным углом. Он лежал на земле четыре минуты, считал секунды — подсознательная точность включилась раньше, чем что-либо ещё. Когда встал, мир был другим — шире, многослойнее: у вещей появились края, которых прежде не было, ощутимые без всякой оптики. Парк в полночь был очень людным, а Денис стоял под дождём и знал три вещи: это необратимо, это произошло не случайно, и он поймёт зачем — в своё время. Потом голос — глубже ушей, в том месте, где слов до этого не было: спокойный, женский, одна фраза: «Будь рядом с ним, когда придёт время.» Голос не объяснил, кто «он», не назвал имени, адреса, срока — просто дал направление без маршрута и замолчал. Предчувствие знает финал и никогда не показывает сюжет. Четыре недели Денис молчал, а потом случайно прервал лекцию профессора Всеволода Павловича Иванова из РААНИ по природе аномальной энергии: Денис сказал вслух что-то, что, по всей видимости, совпало с тем, о чём Иванов думал последние двенадцать лет. Иванов остановился на полуслове, снял очки, надел обратно и сказал: — Останьтесь после. Иванов выслушал всё — молнию, четыре минуты, голос. Слушал без вопросов, без блокнота — для человека, записывающего абсолютно всё, красноречивая деталь. Потом сказал: — Датировка у тебя некорректная. — Знаю. — Официальная дата создаст вопросы, на которые ты не сможешь ответить. — Знаю. — Дату поменяем. — Почему? Иванов помолчал. — За тридцать лет работы в области аномальных явлений у меня выработалось определённое представление о том, когда установленные процедуры следует... скорректировать. — Короткая пауза. — И ещё одно соображение. Если соответствующие структуры узнают, что кто-то пробудился до первого официального Разлома, тебя изучат — методично и без вопросов. Датой в документах стал декабрь 2019 года — разумное постразломное Пробуждение. Иванов проверял его раз в несколько месяцев — на кофе в своём кабинете в РААНИ, где на полке стояло шестнадцать монографий и ни одной художественной книги. Денис тренировался сам, дошёл до Ведуна за год и никому не рассказывал про голос. Три года он шёл туда, куда велели, — без адреса, а потом пришёл в окошко 2 московского отделения РПРФ и посмотрел на ауру человека за стеклом — тёмную, глубокую, с качеством вещи, которая ждёт правильного часа, — и что-то у него в груди встало на место. Усталый человек со штампом ответил «скорее всего», когда его спросили, увидятся ли они ещё. Он не ошибся. Январь 2024. Среда. 9:17 утра. Кофе в чашке остыл примерно в восемь — Игорь это знал, потому что налил в восемь и с тех пор ни разу не притронулся: думать у него всегда получалось лучше с полной чашкой на столе. Велес — слово весило иначе, чем слова обычно весят: масса, которую не замечаешь, пока не попытаешься двинуться и обнаруживаешь, что она была там всегда. Из соседней комнаты доносился звук — методичный, почти бесшумный: Артём делал что-то с окнами, которые Игорь занёс три недели назад в раздел «не сегодня» и с тех пор не открывал. Некоторые задачи перетекали в юрисдикцию Артёма сами собой, без обсуждения. Игорь смотрел на телефон: сорок три непрочитанных от РПРФ, одно от Воронцовой с пометкой «срочно» — что для Воронцовой означало «когда будет момент», — и пропущенный звонок от номера, который он знал. Он позвонил в ответ. Денис взял на втором гудке. — Козлов, — сказал он, не спрашивая. — Да. — Ты жив? — Зависит от трактовки. — Ладно, уточню: тебя не нужно вытаскивать из Разлома или места лишения свободы? — Нет. — Тогда у нас три минуты до того, как тебе придётся что-то объяснять, а мне — слушать. Готов? Игорь посмотрел на кухню — холодный кофе, стоявший с восьми утра. Из соседней комнаты звуки стихли: Артём услышал разговор, и для Артёма тактичность была рабочим инструментом. — У меня в квартире живёт мёртвый охотник, — сказал Игорь. На другом конце помолчали секунду. — Он живёт там в смысле «временно находится» или в смысле «обустроился надолго»? — Последнее. — Тогда еду, тридцать минут. — Денис. — Да? — Не удивляйся. В голосе, который ответил, было что-то, что Игорь слышал у Дениса редко — конкретное, без иронии: — Козлов, я три года, одиннадцать месяцев и четыре дня шёл туда, где мне велели, без адреса — ещё час потерплю. Денис отключился. Игорь положил трубку и отправил Воронцовой: «Буду в двенадцать.» Ответ пришёл через двадцать секунд: «Не в двенадцать, в одиннадцать. Совещание по форме 7-Б, на вашем рабочем месте.» Артём появился в дверях кухни — без спешки, просто есть. — Кто? — Человек, — сказал Игорь, — единственный, которому я позвонил. Артём кивнул — принял к сведению. — Что ему обо мне говорить? — Правду. — Какую? — Ту, которая есть. Артём молча вернулся к окнам, и звуки возобновились. Денис приехал через двадцать восемь минут, с пакетом из магазина за углом: гречка, хлеб, томатная паста и — по непрошеной инициативе — пачка ромашкового чая. Он остановился в дверях и посмотрел на Игоря. — Шина ещё? — Ещё неделю. — Говорят, ты вошёл без санкции. — Верно. — И вышел с двумя людьми вместо нуля. — Один был без сознания, второй — особый случай. Денис смотрел на него — калибровал, как смотрят на то, что нужно понять. — Покажи мне особый случай. Игорь отступил от двери, Денис вошёл и остановился. Артём стоял в середине кухни с влажной тряпкой в руке, смотрел на Дениса. Денис смотрел на него. Зрение у Дениса работало постоянно, как слух в комнате, где тихо играет музыка, и его лицо сделало то, что Игорь за три года ни разу не видел: замерло, пока информация искала категорию, в которую войти. Три секунды Денис смотрел на Артёма, потом — на Игоря, потом снова — на Артёма. — Он мёртв. — Был. — И? — И вот. Артём сказал: — Привет. Денис смотрел на него ещё секунду, потом спросил с точностью человека, умеющего выбирать первый вопрос: — Больно? Артём подумал — вопрос, которого ему ещё не задавали. — Нет. Ну, странно — но не больно. Денис молча кивнул. Пакет лёг на кухонный стол, Денис сел, Игорь напротив, а Артём — сбоку, под углом, который одновременно входит в разговор и не навязывается, — поставил третью чашку и открыл пачку ромашкового чая без комментариев. — Рассказывай, — сказал Денис. Игорь рассказывал контур: девять точек на карте, схема Разломов Мора, координаты в архиве, складывающиеся в геометрию, существо в Лабиринтном Разломе, смотревшее с узнаванием, что-то, повернувшееся в нём самом. Зов. Артём. Денис слушал — по-настоящему, без параллельных процессов. Когда Игорь закончил, Денис помолчал, потом сказал медленно, подбирая точное слово: — Три года назад, когда ты смотрел на мою ауру — ты что-то увидел. — Да, — сказал Игорь. — Что? — Слишком давнее Пробуждение для даты в документах. Денис смотрел на него. — Ты знал. — Предполагал, это другое. — И не спросил. — Мой вопрос был: поставить штамп или нет. Я поставил. Денис помолчал, взял чашку ромашкового чая и поставил обратно, не отпив. — Я пробудился в декабре 2018 года. За три месяца до первого официального Разлома. Артём опустил свою чашку. — Молния, — продолжал Денис. — Дерево в двадцати метрах, я лежал на земле четыре минуты. Когда встал — мир был другим. А потом — голос. Женский. Одна фраза. Он не торопился, и Игорь не торопил. «Будь рядом с ним, когда придёт время.» — Я не понял, кто это «он», — голос Дениса остался ровным. — Три года не понимал. А потом пришёл в московское отделение РПРФ и посмотрел на твою ауру. Он помолчал. — Это был ты. Игорь смотрел на него, пока несколько вещей вставали на место: Пробуждение в декабре 2018-го; видение; «Будь рядом с ним»; три года без объяснений; окошко 2; двадцать минут вместо восьми; «Скорее всего». — Иванов знал, — сказал Игорь. — С декабря 2018-го. Он сказал: «Дату поменяем — это важнее правил». — Типично для Иванова. Артём встал, долил кипяток в чайник — он успел остыть — и вернулся на место. — Ну то есть он знал, что вы найдёте друг друга. И помог. — Да. — И три года никому не говорил. — Никому. Артём помолчал секунду. — Я хочу с ним познакомиться нормально, не по документам. — Организую, — сказал Игорь. Денис посмотрел на Артёма — долго, без торопливости — потом перевёл взгляд на Игоря. — Некромант из РПРФ, Восставший охотник второго месяца практики и Следопыт с аномальным Пробуждением, которого три года вёл голос в правильном направлении — и карта с девятью точками. — Да. — Что дальше? Игорь посмотрел на стол: холодный кофе, стоявший с утра, пачка ромашкового чая, появившаяся неизвестно зачем, рука Артёма рядом с чашкой — с той царапиной на среднем пальце, которую он не успел перебинтовать. — Для начала нужно понять, сколько у нас времени и в каком направлении двигаться. Денис взял со стола лист бумаги — в квартире Игоря она лежала всегда, классифицированная или ожидающая классификации — и положил между ними. — Карта. Показывай. Игорь посмотрел на лист, потом на Дениса, потом на Артёма, который сложил тряпку точным прямоугольником и положил на угол стола. — Это займёт больше тридцати минут, — сказал Игорь. — Козлов. — В голосе Дениса было то, что Игорь не умел называть точным словом: тепло человека, находящегося там, где он решил находиться. — Я почти четыре года шёл туда, куда велели, без адреса и без объяснений — ещё полчаса меня не разорят. Игорь достал карту. Девять точек, карандашные дуги, пометки на полях.