скачать книгу бесплатно
– Я увидел, что больше не нахожусь на нашей шлюпке, а куда меня перенесли, я не мог сообразить. Кроме того, я не знал, что сталось с вами, Эвелем и Пиарриллем. Я думал, что вы все трое умерли, так как я вас не видел, и мне казалось, что меня взяли в плен англичане. Пиаррилль и Эвель тоже живы, как и вы?
– Да, слава богу, мой мальчик. Но, сказать по правде, Эвель еще не совсем поправился и лежит в гамаке.
– Но я-то теперь совсем здоров, господин де Клавалльян! Все кончено, болезнь миновала.
– Ты хочешь, вероятно, встать с постели? Я не знаю, можно ли это тебе позволить…
– О, позвольте! Пойдемте посмотрим на Эвеля.
– Хорошо, пожалуй. Но только тут не я командир. Надо тебя представить командующему. Ты будешь этим доволен, не правда ли?
– Командиру? Так тут не англичанин начальник. Как я этого боялся!
Беседуя таким образом, Жак дал мальчику надеть холщовое платье, которое тот взял с удовольствием. Для своих лет Вильгельм был силен и здоров, имел вид настоящего юнги, который влезал на грот-мачту.
Когда Виль оделся, Жак взял его за руку и повел с собой. Мальчик еще не совсем оправился от болезни.
Однако Виль бодро шел со своим другом до самого конца батареи. Там он поднялся десять ступеней по лестнице и очутился под открытым небом, ослепленный внешним светом. Жак указал ему на маленькую дверь, ведущую в каюту командира.
Жак толкнул дверь. Мальчик на самом пороге заметил человека, растянувшегося на раме палисандрового дерева и отдыхавшего в прохладной тени.
– Командир! Вот юнга, которого вы спасли вместе с нами.
– Ха-ха! Подойди сюда, мальчик, дай на тебя посмотреть, – прозвучал несколько грубый голос, но все же с ласковыми нотками.
Вильгельм подвинулся вперед на три шага и теперь хорошо видел говорившего. Он не мог удержаться от крика удивления:
– Господин Сюркуф!
Корсар (а это был он) не мог скрыть своего удивления:
– Ты меня знаешь, мальчуган? И откуда – говори-ка!
– Откуда я вас знаю? Именно с того дня, когда мы встретили вас на море и мой бедный отец вас лечил. Разве вы это забыли? Вы тогда обещали отцу сделать из меня хорошего матроса.
В то время как Сюркуф припоминал сказанное мальчиком, он ласково улыбался.
Жак вмешался в разговор, чтобы подтвердить слова Виля:
– Этот мальчик – сын доктора Тернана, пассажира с корабля «Бретань». Его отец перевязывал ваши раны года четыре тому назад, а потом они были взяты в плен англичанами. Вы поручили мне позаботиться о его вдове и детях.
– Да-да, припоминаю это, Клавалльян. Я очень рад, что ваши хлопоты не прошли даром. В каком положении оставили вы вдову Тернан? У нее был еще ребенок, если не ошибаюсь, красивая маленькая девочка, не так ли? Что сталось с ней?
– Девочка осталась при матери в Отакамунде, в горах Нильгерри. Она обещает быть такой же красивой, как и ее мать. А я обещал жениться на ней, когда она вырастет, если Господь Бог сохранит мою жизнь.
При этих словах сердце Виля сильно сжалось: воспоминание о матери и сестре вызвало слезы на его глазах. Корсар, казалось, был тронут этим доказательством нежности. Он положил руку на голову Виля и ласково сказал ему:
– Хорошо, малютка. Я вижу, что у тебя доброе сердце, но знай, что в нашем ремесле не плачут. У моряка кожа на щеках дубленая, незачем мочить ее чем-то другим, кроме соленой воды. Постарайся поскорее стать мужчиной, чтобы освободить свою мать.
– Да, командир! – возразил Виль, поскорее утерев рукавом навернувшиеся слезы.
– Клавалльян, – прибавил Сюркуф, – так как вы теперь с нами, то я поручу вам взять начальство над «Либерте», лишь только мы прибудем на Реюньон. Вы можете оставить этого юнгу в своем экипаже, а также и двух матросов, которых привезли с собой.
Он отпустил лейтенанта и Вильгельма и снова поднялся на палубу.
– Пойдем со мной завтракать, – сказал маркиз. – Тут мы представляем из себя только пассажиров. Через три дня мы будем на французской земле, и ты поступишь ко мне на службу. Пока Устариц, я и Эвель, когда тот встанет с постели, будем продолжать давать тебе уроки, начатые в Мадрасе. Ты будешь лазать по мачтам, изучать снасти и вообще продолжать то учение, которое начал на шлюпке.
Виль отправился повидаться с Эвелем.
Он нашел бедного бретонца крайне ослабевшим. К счастью, опасность кровоизлияния в мозг от воздействия солнечных лучей миновала. Эвель пришел в себя и, несмотря на то что у него сильно болела голова, все же мог немного говорить.
Он хотел рассказать мальчику все обстоятельства, относящиеся к их спасению. Но Жак де Клавалльян воспротивился этому и заметил больному, что ему необходимо соблюдать большую осторожность, так как в противном случае болезнь может возвратиться, а это вещь очень опасная и может окончиться смертью.
Только абсолютный покой может способствовать полному выздоровлению больного.
Но если молчание было предписано Эвелю, его товарищ мог говорить сколько угодно.
Баск мог рассказать Вильгельму все подробности их поистине чудесного спасения, вырвавшего их из когтей смерти.
Он приступил к рассказу с той развязной наивностью, которая коренится в природе южного человека.
– Крик! – начал он с обязательной формулы матросов.
– Крок! – отвечал мальчик, который хотел показать, что он кое-чему научился.
Было произнесено и окончание приветствия: «Треску тебе в мешок!» – и еще многое другое.
– Ты, малыш, – продолжал Устариц, – помнишь, конечно, как мы все уже почти заглянули за край, а вот я, который с тобой сейчас говорит, чуть было не свалился туда, прямиком в самую преисподнюю…
– Пиаррилль, – прервал его Вильгельм, – разве ты родился в Марселе?
Устариц подпрыгнул при таком оскорбительном предположении.
– Родился в Марселе, я? Я? Мальчуган, почему ты меня спрашиваешь об этом?
– Это потому, что когда мы плыли на «Бретани», то мой отец всякий раз, когда кто-нибудь из пассажиров начинал рассказывать какую-нибудь необычайную историю, говорил: он из Марселя!
Пиаррилль Устариц пожал плечами и сказал:
– Твой отец был бретонцем, как и Эвель, но, несмотря на все мое уважение к покойникам, я скажу тебе, что не советую подражать ему, когда ты вырастешь. Ты, может быть, станешь знаменитым врачом, но с такими замашками вряд ли из тебя выйдет порядочный матрос.
Вильгельм ничего не ответил и более не прерывал рассказчика.
Устариц видел, что он произвел неприятное впечатление на мальчика, и потому старался загладить его как только мог.
– Знаешь ли, мальчуган, – начал он, – зовут меня Пьер Устариц, по прозвищу Пиаррилль, я родился в Пиренеях, в гасконской провинции. Следовательно, я баск. Я имел честь служить юнгой и матросом под командой Сюффрена, когда попал в плен к англичанам. Они отправили меня в Индию, где я стал работать на кофейных плантациях, что мне, однако, не слишком удавалось. Вот потому-то я, как и наш друг Эвель, решил следовать за маркизом в тот же день, как он предложил нам бежать вместе с ним. Теперь, когда ты знаешь, кто я такой и откуда, ты не сделаешь больше глупости и не станешь меня считать уроженцем другой страны. Я тебе докажу, что существует большая разница между баском и марсельцем.
Виль скромно выслушал эту несложную автобиографию.
– Но, – начал баск, – ты ждешь от меня, чтобы я рассказал тебе, каким образом мы спаслись. Это не будет особенно пространно, тем более что ты знаешь, пожалуй, столько же, сколько и я, так как ты последний упал на дно лодки. Все четверо мы лежали в обмороке под знойными лучами солнца и готовы были мирно перейти в другой мир, как вдруг что-то толкнуло меня; боль была настолько сильна, что я проснулся. Я встал и увидел массу паривших птиц, окружающих шлюпку; они могли бы поглотить всех нас в какие-нибудь четверть часа, если бы мы были уже мертвыми, но мы были живы. В тот момент, когда я закричал, вся эта стая поднялась с криком; я увидел, что из моей левой ноги сочилась кровь, хорошо еще что злой хищник схватил меня за ногу, а не выколол мне глаз своим клювом, который был очень крепок. Птица вырвала из ноги порядочный кусок мяса. Правда, я и так плохо держался на ногах, но все же постарался встать; то, что я увидел тогда, придало мне больше силы. В четверти мили от нас стояло большое судно, с него спустили шлюпку, которая быстро подвигалась к нам с восемью гребцами. У меня не было времени ничего сообразить, и я даже не мог этого сделать, так у меня кружилась голова. Скоро шлюпка подъехала к нам, два матроса вошли на нашу палубу и принялись меня расспрашивать. Но у меня язык был совершенно парализован, а потому я не мог промолвить ни слова, только какие-то хрюкающие звуки, так что расспрашивавший меня матрос сказал другому на хорошем французском языке: «Бедный парень очень болен. Он идиот, совершеннейший идиот». – «Быть может, это произошло от солнечного удара, – отвечал другой, – ведь это часто случается, и мне не раз приходилось наблюдать подобные случаи». Тогда он подошел ко мне и объяснил знаками, что хочет помочь мне перейти в лодку, которая стояла рядом с нашей шлюпкой. Два других матроса подошли к своим товарищам, и вас всех перетащили из шлюпки в лодку большого судна. Когда наступила очередь господина де Клавалльяна, один из матросов, самый старший, посмотрев на него внимательно, воскликнул: «Матерь Божья! Да ведь это наш лейтенант!» Когда всех нас пересадили в лодку, нашу шлюпку взяли на буксир и направились на веслах к большому судну. В это время один из матросов дал мне выпить немного вина с водой, сказав мне при этом со смехом: «Возьми-ка, матрос, прополощи себе горло, это придаст тебе мужества!» Он был совершенно прав, мне стало гораздо лучше. Более двух суток, как у меня не было во рту ни капли пресной воды, а теперь мне дали хорошего французского вина! Я выпил два стакана, и у меня развязался язык. Все матросы были крайне удивлены, когда я заговорил. «Так он вовсе не идиот?» – заметил первый из них, которого я еще видел на шлюпке. «Идиот! – отвечал я. – А возможно, что и ты даже гораздо больший идиот, нежели я». Но он нисколько не рассердился, а сел верхом на скамейку подле меня и принялся задавать вопросы: откуда я, кто мы такие и откуда мы все возвращаемся. И тогда я ему сказал, что мы спаслись на этой разбитой шлюпке, но он не хотел верить. На счастье, старик узнал Жака и поверил мне. В это время лодка возвратилась на корабль. Это действительно хороший корабль. Корвет, достойный того, кто им командует! На нем тридцать пушек! Мы все поднялись по лестнице на судно. Когда я говорю «мы», то это, в сущности, был я один, а остальных несли матросы. Нас привели прямо на палубу, дали нам гамаки с холщовыми матрацами, и капитан Сюркуф пришел тотчас повидаться с нами. Капитан Сюркуф очень суровый человек, но когда он увидел господина де Клавалльяна, то начал плакать как ребенок и обнимать его так крепко-крепко, что господин Жак аж проснулся. Да! А вот с Эвелем дело было гораздо хуже. Его натирали горчицей, чтобы оттянуть кровь от головы, и, как ты мог видеть, он еще до сих пор не совсем оправился от своего потрясения. Что же касается тебя, то тебе голову обмотали мокрыми тряпками и оставили лежать спокойно в тени.
Виль внимательно выслушал этот рассказ. Когда Устариц закончил, мальчик, в свою очередь, задал ему несколько вопросов:
– Когда все это случилось? Мне помнится, что я увидел корабль, прежде чем упасть на дно шлюпки. Но в то время я не был вполне уверен, что не бредил наяву.
– Это все случилось третьего дня, малыш. Следовательно, вы проспали очень долго.
– Как называется корабль, который нас приютил?
– Он называется «Уверенность»! Это прекрасное название, мой мальчик.
– Хорошее название. Оно мне нравится.
– Я знаю, что оно тебе нравится! Без него чайки давно бы всех нас съели до последней крошки, не дав нам даже сказать «уф!» от удовольствия.
Понятно, что этот рассказ очень понравился мальчику. Но лишь только баск окончил свою болтовню, как Виль вспомнил предписание Клавалльяна и стал просить Пиаррилля дать ему первый урок лазания по мачтам корвета.
Но Устариц отказался, сказав, что ему необходимо, по крайней мере, еще сутки отдохнуть, чтобы окончательно поправиться.
Таким образом, Виль должен был также отправиться в свой гамак, чтобы пролежать в нем до окончания дня. Но он на это нисколько не жаловался, так как его тело тоже было утомлено от долгого пребывания на дне шлюпки милорда Блэквуда.
На другой день, когда он проснулся от звука трубы, то поскорее встал и оделся, чтобы разделить труд своих товарищей по путешествию.
Теперь он очень гордился тем, что может приучать свой ум и свое тело ко всем испытаниям жизни и смерти, испытаниям, которые должен беспрестанно чувствовать каждый матрос. Но Вилю недолго пришлось переносить эти первые испытания.
Не прошло и двух дней, как на горизонте показались берега острова Бурбон. Казалось, они медленно выходят из морских глубин.
Глава VII
Экипаж корсара
«Уверенность» была прекрасным кораблем.
Высокий спереди, но еще более приподнятый сзади. Три его мачты были слегка наклонены вперед и лихо несли на себе квадратные паруса. Он шел по морю, как породистая лошадь под рукой опытного всадника. Его широкие бока хорошо сидели на воде, словно их поддерживали мифические морские коньки, запряженные в колесницу Нептуна. И всякий раз, как он лавировал, в его громадных бойницах поблескивали золоченые пасти его четырнадцати пушек. Более крупные орудия тянулись позади бушприта, орудия несколько меньших размеров находились на ахтерштевне. Сюркуф выразил насчет этого замечательное мнение, достойное его невероятной храбрости:
– Враг должен увидеть меня только тогда, когда я сам нападу на него, а если ему вздумается меня обойти, то пусть знает, что у меня там жало скорпиона.
Но все же он вздыхал, когда ему делали комплименты относительно его судна, так как «Уверенность» далеко не была идеалом его мечты.
– Без сомнения, без сомнения! – говорил он, качая головой. – Это хороший корабль, он исправно исполняет свои обязанности. Но это не более чем ломовая лошадь, достойная огромных витязей былых времен. Может быть, он был бы лучше с железными арматурами. Но то, о чем мечтаю я, это – бронированное, тонкое и длинное судно, легкое, как арабский конь, которое могло бы делать от двенадцати до тринадцати узлов при благоприятном ветре.
Таким образом, знаменитый корсар тогда уже мечтал о нашем современном броненосном флоте, одетом в сталь и разделенном на броненосцы и крейсера.
В то время Роберу Сюркуфу едва только исполнилось тридцать два года, он славился одним из самых опытных мореплавателей того времени. Он выиграл окончательно большой процесс, продолжавшийся девять лет, против колониальной администрации, относительно взятия им в плен английского судна с двадцатью шестью пушками, четырех других судов той же нации и одного датского корабля; в этом процессе он выиграл сто шестнадцать тысяч пиастров. Наполеон, став императором, прекратил эту ссору и выплатил храброму моряку полтора миллиона франков.
Два года мира, которыми располагало государство, не прошли напрасно: неутомимый борец не оставался в покое; он придумал план нового идеального судна, на котором он мог бы предпринимать свои грозные переезды. Расторжение Амьенского мира заставило его поспешить с постройкой нового судна. Корсар уже был в Сен-Дени и там уже стояло сильное судно изящной формы, которым все любовались.
Сюркуф совсем не жалел денег, он пожертвовал пятьсот тысяч франков на постройку этого великолепного судна. Но пока, за неимением лучшего, он пользовался услугами «Уверенности».
Именно с «Уверенности» он дал сражение английскому корвету, который потопил, и взял в плен весь его экипаж. Затем, чтобы обеспечить спасение несчастных пленных, он погнался за одним английским судном, которое заставил вместо военной контрибуции отвезти на родину своих несчастных соотечественников. Этот подвиг, достойный древних героев, послужил славе корсара, и когда он прибыл на остров Реюньон в конце августа, то встретил местное население в крайне приподнятом настроении.
Его встречали торжественно: ему воздвигали триумфальные арки, бросали под ноги цветы и пальмовые ветви. Английский губернатор острова Маврикия обратился к нему с посланием, на котором была изображена золотая корона; в этом послании Сюркуфу высказывалась целая масса комплиментов относительно его великодушия. Таким образом Сюркуф сделался героем морских легенд.
В то же самое время в Европе совершались серьезные события: Франция теряла свой последний флот, Англия – своего знаменитого моряка.
Двадцать первого октября, в то время, когда Наполеон, намерение которого относительно переправы в Великобританию не сбылось, торжественно вступал в Вену, во дворец Шенбрунн и готовился подавить первую коалицию в Аустерлице, Нельсон со славой умирал в Трафальгаре, после того как уничтожил франко-испанские корабли и убил двух адмиралов – Магона и Гравина.
Эти известия распространились по всему земному шару и прибавили новую силу патриотической лихорадке обеих наций.
Всевозможные рассказы переходили из уст в уста и зажигали сердца сражающихся.
Англичане повторяли с восторгом последние слова Нельсона. Обращаясь к капитану своего флагмана, великий моряк с пулей в груди воскликнул, падая навзничь:
– Харди, Харди, французы покончили со мной!
Побежденные в этот ужасный день рассказывали героические факты твердости духа. Они говорили об удивительном подвиге капитана корабля, который с двумя пулями в обеих ногах велел посадить себя в бочку, чтобы несколько уменьшить потерю крови, и стал командовать судами, бывшими под его начальством. Все это служило темой для разговора и разжигало страсти.
Подробности пересказывались на тысячи ладов, а французские и английские газеты писали, каждая по своему, об одном и том же событии. Они говорили о невероятной храбрости, проявляемой как с той, так и с другой стороны, о чудесной борьбе, поддерживаемой храбрым командиром «Редутабля» против «Виктории», на которой находился Нельсон и где он был смертельно ранен, в то время как тут же бился и «Нептун», другой английский корабль с восемьюдесятью орудиями.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: