Иная. Северный ветер. Чужая в Хельгруде

Гостиница появилась через два часа. Это был комплекс из деревянных домиков на сваях, вписанный в склон холма так органично, что казалось, будто он вырос здесь сам. Каменные дорожки, заросшие мхом, панорамные окна с видом на долину, вертолётная площадка внизу. Всё было продумано, дорого и немного... неестественно. Как декорации к фильму, который пытается выглядеть реальнее жизни.

Хозяин, высокий блондин с австралийским акцентом по имени Брайан, встретил её на крыльце главного здания. Он был из тех людей, которые улыбаются слишком широко и пожимают руки слишком крепко — энтузиаст, которого богатство превратило в человека, привыкшего получать желаемое.

— Дарья! Из России! Я так рад, что вы приехали! — он говорил громко, жестикулируя. — Ваше портфолио — огонь! Та история с глэмпингом в горах — это было нечто! Я хочу такое же, но лучше! В десять раз лучше!

— Постараюсь не разочаровать, — улыбнулась Дарья.

Он провёл её по территории, показывая номера, спа-зону, ресторан с панорамным остеклением. Всё было действительно красиво, но Дарья чувствовала: чего-то не хватает. Души. Истории. Того самого «вау-эффекта», который нельзя купить за деньги.

— А руины? — спросила она, когда экскурсия подошла к концу.

Брайан оживился:

— Там в трёх километрах вверх по склону. Древнее городище, круг из камней. Местные говорят, что это портал в другой мир. Чушь, конечно, но туристам нравится. Я хочу сделать это частью маршрута: утренний треккинг к руинам, завтрак с видом, фотозона... Вы посмотрите, оцените, как лучше подать.

— Портал в другой мир, — повторила Дарья. — Звучит как отличный слоган.

— Вот-вот! Я знал, что вы поймёте!

Вечером она сидела на веранде своего домика, пила местное вино и смотрела, как солнце садится за холмы. Буся, успокоившийся после долгой дороги, лежал у неё на коленях и урчал. Воздух пах влажной землёй, мятой и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым.

Она вспомнила слова соседки в самолёте: «Некоторые древние круги — это порталы». Вспомнила слова Тамати: «Некоторые двери лучше не открывать». Вспомнила, как мама говорила: «Не лезь, куда не надо».

— Глупости, — сказала она вслух. — Нет никаких порталов.

Буся открыл один глаз, посмотрел на неё с выражением «откуда ты знаешь?» и снова закрыл.

Она не спала до полуночи, думая о том, что будет делать, если руины окажутся неинтересными. Если они окажутся просто грудой камней без истории, без магии, без души. Она могла бы придумать легенду — это её работа, придумывать истории. Но хотелось, чтобы история была настоящей. Хотелось, чтобы в этом мире, на другом конце земли, было что-то, чего нет в её обычной, предсказуемой, распланированной жизни.

Она не знала, что её желание исполнится.

Глава 4. Портал

Утром Дарья проснулась рано. Солнце только начинало подниматься над холмами, воздух был холодным и прозрачным. Она оделась в белый теплый костюм, сверху накинула белую же шубу из искусственного меха — мама всё-таки оказалась права, в горах было прохладно — заплела волосы в толстую косу и усадила Бусильдорфа в прозрачный ранец-переноску.

— Идём смотреть руины и маршрут, — сказала она коту.

Тропа начиналась сразу за гостиницей. Сначала она шла через луг, поросший высокими травами, потом нырнула в редкий лес, а дальше пошла вверх по каменистому склону. Дарья шла легко — занятия в цирковой студии в детстве дали ей хорошую координацию, а тренировки в тренажёрном зале два раза в неделю поддерживали форму.

Буся в рюкзаке вертел головой, принюхивался и иногда издавал короткие вопросительные «мрр?». Воздух становился всё холоднее, трава уступала место мху и лишайнику, камни становились крупнее. Где-то вдалеке кричала птица, и её голос звучал не как обычно — протяжно, почти жалобно.

Дарья шла и думала о том, что этот маршрут можно сделать частью утренней программы. Туристы будут подниматься к руинам на рассвете, встречать солнце среди древних камней, слушать истории о порталах и других мирах. Можно поставить здесь скамейки, сделать навес для пикника, добавить аудиогид на нескольких языках. Она уже придумывала текст: «Добро пожаловать в место, где грань между мирами становится тоньше. Говорят, что в ясные дни здесь можно увидеть тени тех, кто прошёл сквозь портал много веков назад...»

Она так увлеклась своими мыслями, что почти не заметила, как тропа вывела её на плато.

Руины были именно такими, как описывал Брайан: круг из огромных камней, тёмно-зелёных, с прожилками кварца, поблёскивающими на утреннем солнце. Камни стояли не ровно, а под наклоном, будто их кто-то наклонил, пытаясь свалить. В центре круга лежала плоская плита, покрытая резьбой — спирали, зигзаги, фигуры, напоминающие одновременно людей и животных.

Дарья остановилась на краю круга, достала камеру и начала снимать. Она обошла круг по периметру, фиксируя каждый камень, каждую трещину, каждый завиток резьбы. Письмена были загадочными — не похожими ни на один из известных ей видов письменности. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Выглядит как магический круг из тех книжек, что я читала в шестнадцать». Но Дарья была взрослой женщиной, и взрослые женщины не верят в магические круги.

Буся завозился в рюкзаке, потом вдруг замер. Дарья почувствовала, как его тело напряглось, шерсть встала дыбом — она чувствовала это даже через пластик и ткань.

— Что с тобой? — она отступила от плиты, оглядываясь.

Ничего. Только камни, трава, небо.

— Тихо, дурашка, — она погладила прозрачную стенку. — Это просто старые камни.

Буся зарычал. Глухо, протяжно — так он рычал только на пылесос и на того соседского дога, который однажды облаял его из-за забора. Дарья нахмурилась. Кот никогда не рычал просто так. Если Буся чувствовал опасность, значит, опасность была.

— Ладно, сейчас посмотрим на плиту поближе и уйдём.

Она шагнула внутрь круга.

Сначала ничего не произошло. Дарья подошла к центральной плите, наклонилась, чтобы рассмотреть резьбу крупным планом. Фигуры на камне были странными — они не стояли на месте, а двигались, перетекали одна в другую, меняли форму. Дарья протёрла глаза, решив, что ей показалось. Но фигуры продолжали двигаться.

— Это оптическая иллюзия, — сказала она вслух, чтобы успокоить себя. — Свет падает под определённым углом, создавая эффект движения. Всё объяснимо.

Буся забился в рюкзаке, заорал — диким, паническим воплем, которого она никогда от него не слышала.

— Тихо, тихо...

Погода испортилась мгновенно. Так не бывает в нормальном мире, но это случилось — небо, ещё минуту назад ясное, затянуло тучами. Ветер взвыл, швыряя в лицо песок и мелкие камешки. Первые тяжёлые капли дождя упали на камни, и в том месте, куда они падали, письмена начинали слабо светиться.

— Нет, — сказала Дарья вслух. — Этого не может быть.

Она попятилась к выходу из круга, но ноги вдруг стали тяжёлыми, будто приросли к земле. Буся в рюкзаке продолжал орать, его голос перекрывал шум ветра.

— Всё хорошо, — она пыталась говорить спокойно, но голос дрожал. — Сейчас, сейчас...

Письмена на камнях засветились ярче. Зелёное, голубое, белое свечение залило весь круг. Дарья зажмурилась, закрыла лицо рукой. Свет проникал сквозь закрытые веки, пульсировал в такт её сердцу. Ветер превратился в ураган, швыряющий в лицо мелкие камешки и листья. Молния ударила в землю рядом — звук был такой, что заложило уши.

Вторая молния. Третья. Они били прямо в камни, и каждый удар заставлял письмена вспыхивать новой силой. Дарья открыла глаза и увидела, как трещина в центральной плите разошлась, и оттуда хлынул поток света — белый, плотный, как расплавленное стекло.

— Буся! — закричала она, прижимая рюкзак к груди.

Свет накрыл её, поднял в воздух. Она почувствовала, как тело разрывается на миллион кусочков, как сознание выворачивается наизнанку, как мир — её мир, знакомый, понятный, безопасный — исчезает.

В последний момент она услышала голос — не свой, не Бусин, не ветра. Голос был глубоким, древним, и он говорил на языке, которого она не знала, но почему-то понимала:

— Иди. Там тебя ждут.

А потом была только пустота.

Глава 5. Снег

Она пришла в себя от холода.

Холод был везде — он пробирался под шубу, за шиворот, в рукава, он кусал щёки и нос, он заставлял зубы выбивать дробь, которую невозможно было остановить. Дарья лежала на чём-то твёрдом и мокром. Снег. Она лежала в снегу.

— Буся, — её голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом. — Буся!

Никто не ответил.

Она открыла глаза. Над ней было небо — низкое, серое, затянутое облаками, которые неслись так быстро, будто их кто-то гнал. Ни деревьев, ни кустов, ни камней — только бескрайнее белое поле, уходящее к тёмным горам на горизонте. Этих гор не было видно, когда она шла к руинам. В Новой Зеландии не было таких гор — острых, зубчатых, покрытых снежными шапками, похожих на застывшую бурю.

— Это сон, — сказала она вслух. Слова вылетали вместе с облачками пара. — У меня галлюцинации от удара молнии. Я в больнице. Сейчас проснусь.

Она не проснулась.

Дарья села, с трудом сгибая заледеневшие пальцы. Белый костюм промок насквозь, белая шуба превратилась в тяжёлую мокрую тряпку. Рюкзак-переноска был пристёгнут у неё на груди, но прозрачный пластик треснул, и внутри было пусто.

— Буся! — закричала она, и эхо отлетело от гор, насмешливо повторив последний слог. — Бусильдорф!

Ничего. Только ветер, снег и эти чёрные зубья на горизонте.

Слёзы замерзали на ресницах, превращая их в ледяные иголочки. Дарья заставила себя встать. Ноги утопали в снегу почти по щиколотку, промокшие кроссовки превратились в две ледяные колодки. Она сделала шаг, второй, третий. Нужно было двигаться. В любой книге, в любом фильме про выживание говорили одно: нельзя останавливаться, нельзя засыпать, нужно искать укрытие и людей.

Она выбрала направление к горам — там могли быть пещеры. Или лес, но леса не было видно. Были только снег, ветер и эти чёрные зубья вдалеке.

Она шла, проваливаясь в снег, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Её маленькие ступни, тридцать пятого размера, были проклятием и здесь — они проваливались в снег глубже, чем нужно, заставляя её тратить больше сил на каждый шаг. Она думала о том, что в её мире она ненавидела эти ступни за то, что невозможно купить обувь в обычном магазине. А здесь она ненавидела их за то, что они не дают ей идти.

К вечеру первого дня она нашла выступ скалы, прижалась к нему спиной, подтянула колени к груди и натянула мокрую шубу поверх головы. Спать было нельзя. Она заставляла себя считать до ста, потом обратно. Потом вспоминала слова песен, которые учила в детстве в вокальной студии. «Ой, цветёт калина в поле у ручья...» — пела она мысленно, чтобы не замёрзнуть. Потом прокручивала в голове рекламные макеты, которые делала на прошлой неделе. Всё, что угодно, лишь бы не закрывать глаза.

Ночью кто-то выл в темноте. Не волк — звук был ниже, глубже, и в нём слышалось что-то нечеловеческое. Дарья прижималась к скале, сжимая в руке острый камень, и ждала рассвета.

Глава 6. Голод и холод

Второй день был хуже первого.

Холод пробрался внутрь, в кости, в кровь. Дарья больше не чувствовала пальцев на ногах, и это пугало её больше, чем монстры. Она знала, что обморожение — это серьёзно. В её мире она бы вызвала скорую, ей бы сделали уколы, перевязки, может быть, операцию. Здесь не было скорой. Здесь не было ничего.

Она шла, спотыкаясь, и думала о том, что это, наверное, самый глупый способ умереть: замёрзнуть в чужом мире, в снегах, куда её закинул какой-то древний портал, о котором она даже не знала, что он настоящий. Она представляла, как мама будет ждать её звонка, как отец будет проверять телефон каждые пять минут, как братья будут успокаивать родителей, говоря, что всё в порядке, наверное, просто нет связи.

— Нет связи, — прошептала она, и это было так смешно, что она чуть не заплакала. — Связи нет. Мира нет. Меня нет.

Она шла, и вдруг что-то упало перед ней в снег. Небольшой корень, похожий на морковку, только белый. Дарья подняла голову. Над ней, на ветке дерева, которого она не заметила, сидела птица. Необычная — с синим оперением и длинным хвостом. Птица посмотрела на неё, чирикнула и улетела.

Дарья посмотрела на корень. Он был чистым, будто его только что вымыли. Она подняла его, понюхала. Пахло землёй и чем-то сладковатым. Она не знала, съедобен он или нет. Но голод был сильнее страха.

Она откусила маленький кусочек. Корень оказался сочным, с привкусом моркови и сельдерея. Она съела его целиком и почувствовала, как силы понемногу возвращаются.

— Спасибо, — сказала она в пустоту, не зная, кому адресованы эти слова.

Через час она нашла под скалой ещё несколько кореньев, а рядом с ними — мёртвого зайца. Ещё тёплого, только что убитого. На снегу не было следов крови, не было следов хищника. Заяц просто лежал, как будто его положили туда специально.

Дарья смотрела на зайца и плакала. Она не могла его съесть. У неё не было ножа, не было спичек, не было ничего, чтобы разделать тушу и развести костёр. Она даже не могла снять с него шкуру. Она была городской девушкой, которая максимум что умела — это жарить яичницу и заказывать суши.

— Прости, — прошептала она зайцу. — Прости, что я такая бесполезная.

Она оставила зайца в снегу и пошла дальше.

Через час она услышала за спиной шорох. Обернулась — заяц исчез. А на том месте, где он лежал, стоял волк — огромный, серый, с жёлтыми глазами. Дарья замерла. Волк посмотрел на неё, развернулся и неторопливо ушёл в сторону гор.

— Ты его забрал? — спросила она вслух. — Ты его убил? Или… ты принёс его мне?

Волк не ответил.

Она шла дальше. Горы не приближались. Или приближались, но так медленно, что казались миражом. Снег начал идти с новой силой, и видимость упала почти до нуля. Дарья шла на ощупь, вытянув перед собой руки, и думала о том, что если она упадёт сейчас, то уже не встанет.

Она не упала. Она шла, пока не наткнулась на что-то твёрдое. Камень. Большой камень, за которым можно было укрыться от ветра. Она прижалась к нему спиной, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, рядом с ней лежала лепёшка. Пресная, чёрствая, но пахнущая хлебом. И деревянная фляга с водой.

Дарья посмотрела по сторонам. Никого. Только снег и ветер.

— Кто ты? — крикнула она в пустоту. — Кто мне помогает?

Тишина.

Она съела лепёшку, выпила воду и снова пошла.

Глава 7. Дым

На третий день она увидела дым.

Сначала она подумала, что у неё галлюцинации: тонкая серая нитка тянулась в небо из-за холма. Она уже столько раз принимала снежные вихри за фигуры, а ветер за голоса, что перестала себе верить. Вчера ей казалось, что она слышит Бусин мяук — жалобный, требовательный, совсем близко. Она обернулась, пробежала несколько метров в сторону, упала в сугроб и долго звала его, пока не охрипла. Это было всего лишь игрой истощённого разума.

Но дым был настоящим — она почувствовала его запах, горьковатый, живой, совсем не похожий на тот безликий холод, который окружал её последние два дня. От этого запаха что-то перевернулось в груди: не просто надежда, а почти уверенность, что она не умрёт здесь, в этом белом безмолвии. Она вспомнила, как в детстве мама топила печь в их доме в Краснодаре, когда отключали отопление. Такой же запах — дым, смешанный с морозом, — тогда казался ей самым уютным на свете. Сейчас он пах спасением.

Дарья побежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Снег лепил в лицо, ноги проваливались в сугробы, но она бежала, потому что дым означал людей, а люди означали тепло, еду, спасение. Она не чувствовала боли в обмороженных пальцах, не замечала, как холодный ветер рвёт мокрую шубу. Внутри горел тот самый странный огонь, который заставлял людей ползти по пустыням и переплывать океаны — просто чтобы выжить.

«Только бы не опоздать, — стучало в висках. — Только бы они не ушли. Только бы это не был мираж».

Она знала, что миражи бывают не только в пустынях. В снегах тоже можно увидеть то, чего нет. Город, оазис, корабль — всё, что хочет нарисовать умирающий мозг. Но дым был слишком настоящим. И запах — слишком реальным.

За холмом оказалась долина, а в долине — дома. Дарья остановилась на вершине, пытаясь отдышаться, и просто смотрела. Ей хотелось плакать, но слёз не было — организм давно экономил каждую каплю воды.

Дома были небольшими, каменными, с соломенными крышами, покрытыми снегом. Дымоходы дымили ровно, спокойно, и в этом размеренном дыхании очагов было что-то такое древнее и правильное, что у Дарьи защипало в глазах. Она насчитала около двадцати строений, разбросанных по долине без видимого порядка. Между ними петляли тропинки, протоптанные в снегу. В центре стояло что-то вроде колодца, а рядом — большое дерево, голое, с раскидистыми ветвями, на котором висели лоскутки ткани. Белые, серые, синие — они трепетали на ветру, как флажки.

Между домами ходили люди. Обычные люди — в тёплой одежде, с вёдрами и корзинами, занятые своими делами. Кто-то нёс хворост, кто-то чинил забор, двое мужчин переговаривались у колодца. Женщина в сером платке вышла из одного дома, окликнула подростка, что-то сказала ему — тот кивнул и побежал куда-то в сторону, разбрызгивая снег.

Никакой техники. Никаких машин. Ни проводов, ни антенн, ни блестящих крыш. Всё выглядело так, будто она провалилась не в другой мир, а в прошлое — в Средневековье или ещё раньше. Но люди были настоящими. Живыми. Они дышали паром на морозе, их сапоги хрустели по снегу, их голоса — низкие, гортанные — звучали совсем рядом.

Дарья вдруг подумала: «А что, если они меня убьют? Что, если они никогда не видели чужаков и боятся? Что, если они примут меня за злого духа или ведьму?»

В её мире люди боялись незнакомцев. Боялись тех, кто выглядит иначе, говорит иначе, пахнет иначе. Она читала про племена, которые убивают чужаков на границе своих земель. Про народы, которые никогда не выходят из своих долин, потому что мир за горами кажется им проклятым.

Но выбора не было. Она могла остаться здесь и замёрзнуть. Или могла пойти к людям и рискнуть.

— Эй! — крикнула Дарья, и голос сорвался. Она прокашлялась, собрала остатки сил. — Помогите! Пожалуйста! Я не причиню вреда!

Она сделала ещё несколько шагов. Земля качнулась под ногами. Холод, голод и бессонница навалились разом, как тяжёлая волна после долгого затишья. В ушах зашумело — сначала тихо, потом всё громче, пока этот шум не превратился в сплошную стену звука, сквозь которую она с трудом различала собственное дыхание.

Она споткнулась о камень, упала лицом в снег и почувствовала, как сознание покидает её. Снег был мягким и почему-то тёплым — ей показалось, что она лежит на пуховой перине, а мама поправляет одеяло и шепчет: «Спи, дочка, завтра будет легче».

Она подумала: «Как странно. Снег не может быть тёплым. Значит, я умираю».

И почему-то эта мысль не испугала её. Было только жалко, что она не успела найти Буся. Не успела сказать маме, что любит её. Не успела сделать ту самую рекламу, которая должна была стать лучшей в её жизни.

В последний момент она увидела, как к ней бегут люди. Их было много — может быть, пять, может быть, десять. Она слышала их голоса, но слов разобрать не могла — они тонули в шуме в ушах, смешивались с ветром, таяли, как снежинки на ладони.

Кто-то перевернул её на спину. Чья-то рука — шершавая, сильная, пахнущая дымом и шерстью — прижалась к её лбу. Женщина в тёмном платке склонилась над ней, что-то быстро заговорила, и в её голосе Дарья уловила тревогу, но не испуг. Как будто эта женщина уже видела такое раньше. Как будто люди здесь падали с неба не в первый раз.

Другая рука — мягче, с длинными пальцами — нащупала пульс у неё на шее. Кто-то скинул с плеч тяжёлую шубу, кто-то накрыл её чем-то тёплым и колючим, пахнущим овчиной.

— Не спит, — сказала женщина в платке на языке, которого Дарья никогда не слышала. Но интонация была понятна без слов. — Жива. Горячая. Надо в дом.

— Откуда пришла? — спросил мужской голос.

— Не знаю. Потом спросим. Бери за ноги.

Дарью приподняли. Кто-то поддерживал голову. Её тошнило, но желудок был пуст, и судороги проходили беззвучно.

Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как каменные плиты. В щелочку она увидела небо — низкое, серое, и чьи-то лица, нависающие сверху. У одного мужчины была странная татуировка на щеке — три вертикальные полосы, уходящие в волосы. У женщины в платке — огромные глаза, тёмные, как угли, и в их глубине горело что-то, похожее на сострадание.

Они говорили на языке, которого она никогда не слышала. Гортанные, певучие звуки, которые нельзя было спутать ни с английским, ни с русским, ни с маори. Этот язык был древним — она почувствовала это кожей, костями, каждой клеткой своего измученного тела.

Но перед тем, как провалиться в темноту, ей показалось, что кто-то — может быть, та самая женщина, может быть, кто-то другой — произнёс одно слово, очень похожее на русское «жить». Или на «жива». Или на что-то ещё, что должно было означать: «Не умирай. Ты не первая. Ты не одна».

А потом была только тишина.

Тёплая, тягучая, полная забытья. Дарья провалилась в неё, как в глубокий сон без сновидений — первый нормальный сон за последние три дня.

Она не слышала, как её несли через всю деревню, как скрипел снег под ногами спасителей, как скрипнула дверь, пропуская их внутрь дома. Не чувствовала, как её положили на что-то мягкое, укрыли несколькими одеялами, как кто-то разул её и охнул, увидев чёрные пальцы. Не знала, что женщина в платке — ту самую, которую позже назовут целительницей — всю ночь просидела рядом, меняя примочки, вливая в рот тёплый отвар и шепча слова, которые в этом мире считались древнее любого портала.

Дарья спала. И впервые за долгое время ей ничего не снилось. Ни снег, ни волки, ни замерзающий Буся. Только тепло. Только темнота. Только странное, необъяснимое чувство, что она наконец-то там, где нужно.

Глава 8. Бред

Сознание возвращалось кусками, как обрывки старой плёнки, которые кто-то склеил в неправильном порядке.

Вот она лежит на чём-то мягком. Не снег. Не камень. Что-то тёплое, пушистое — меха. Много мехов. Они пахнут зверем и дымом, и этот запах почему-то успокаивает. Где-то совсем рядом потрескивает огонь — ровно, мирно, как в детстве, когда они с мамой ездили к бабушке в деревню и топили печь по-чёрному. Дарья хочет повернуться на звук, но тело не слушается. Оно тяжёлое, чужое, будто налитое свинцом.

Вот её куда-то несут. Много рук — сильных, грубых, но осторожных. Голоса над ней — громкие, испуганные, но она не понимает ни слова. Язык незнакомый, гортанный, с мягкими переливами, похожий на скрип снега под ногами и на шелест ветра в горах. Она пытается открыть глаза, но веки неподъёмные. Она пытается сказать: «Я жива, не бойтесь», — но из горла вырывается только слабый стон.

Кто-то гладит её по голове. Рука тёплая, шершавая, пахнет дымом и шерстью. Этот запах въедается в кожу, в волосы, в самую душу. Дарья вдруг понимает, что пахнет точно так же, как та самая шуба, в которой она пришла в этот мир, — только живой, настоящий, без синтетики и химии.