Заметки на полях

Я медленно поднял руку, остановившись в сантиметре от её виска.

– Можно?

Она замерла. Потом, почти незаметно, кивнула. Мои пальцы коснулись её кожи, осторожно, как будто боясь причинить боль. На виске пульсировала напряжённая вена. Я начал медленно массировать тонкую кожу, рисуя на ней круги, чувствуя, как подушечки пальцев утопают в неожиданной мягкости её кожи, такой хрупкой под моим прикосновением.

– Тебе необязательно терпеть это в одиночку, – прошептал я, и мои слова растворились в тишине кабинета, словно капли дождя в озере.

Она не ответила. Но её плечи, наконец, расслабились, хоть и на долю миллиметра, будто кто-то ослабил невидимые канаты, сковывающие её тело. Я почувствовал, как её дыхание стало чуть глубже, ровнее, хотя губы по-прежнему были плотно сжаты.

Она медленно повернулась к окну. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь листву деревьев, играло в её волосах, превращая каждый локон в переливающийся шёлк.

– Задания принёс?

Голос её звучал ровнее, но в нём всё ещё слышалась лёгкая дрожь, будто после долгого плача.

– Да, – я достал из портфеля тетрадь, и наши пальцы случайно соприкоснулись.

Она взяла тетрадь, но не открыла её, лишь провела ладонью по обложке, сглаживая невидимые складки.

– Я проверю позже, если ты не возражаешь.

– Можешь не проверять.

Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку – настоящую, чуть усталую, но искреннюю.

– Боишься, что поставлю двойку?

– Очень, – я улыбнулся в ответ, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.

Она вдруг потянулась и провела пальцем по моему лбу, смахнув прядь волос, упавшую на глаза.

– Ваня.

– Да?

– Спасибо. За всё.

Это было сказано так тихо, что я мог бы принять за шум ветра за окном, за скрип старых половиц, за собственное воображение. Но нет – её слова были реальны, как биение её сердца, которое я чувствовал, когда держал её за руку.

– Не за что, – я сжал её пальцы, ощущая под своей ладонью тонкие, хрупкие косточки.

– Можешь уже отпустить меня.

– А если я не хочу?

Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули.

– Ваня…

– Хорошо, – я убрал руки, но не отошёл, оставшись так близко, что мог разглядеть золотистые искорки в её радужке. – Слушаюсь.

– Кстати…

Её голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. Она провела рукой по волосам – пальцы слегка дрожали, запутываясь в светлых прядях, – затем наклонилась. Ящик стола скрипнул, открываясь.

– Не хочешь забрать?

Я заглянул внутрь – и усмехнулся. Там, среди аккуратно сложенных бумаг и канцелярских мелочей, лежал мой телефон.

Я взял его в руки. Корпус был тёплым, будто его только что сжимали в ладонях, передавая ему тепло живого тела. Нажал кнопку – экран вспыхнул, осветив моё лицо холодным голубоватым светом. Провёл пальцем по стеклу – гладкому, чуть влажному от чьих-то прикосновений. Никаких новых сообщений. Только стандартные уведомления о погоде, обновлениях… Но батарея – полная. Сто процентов.

Я поднял глаза.

– Ты его заряжала.

Лена резко отвернулась, принялась собирать бумаги в папку. Её движения были слишком резкими, слишком нервными для обычного действия. И я успел заметить – как по её щекам, обычно таким бледным, разлился лёгкий румянец. Как ресницы дрогнули, пытаясь скрыть взгляд.

– Не специально. – Голос её звучал чуть выше обычного. – Он просто валялся в ящике, а у меня… у меня всегда есть запасной кабель.

Я не сводил с неё глаз, чувствуя, как в груди разливается странное тепло.

– Ага, – протянул я, намеренно медленно, наслаждаясь её смущением.

Она резко захлопнула папку. Звук гулко разнёсся по кабинету.

– Не надо вот этого!

– Чего? – я сделал шаг ближе.

Она вздохнула, и её грудь заметно поднялась под тонкой тканью блузки.

– Я просто не хотела, чтобы он разрядился окончательно.

В её голосе была защитная нотка, но что-то в нём дрогнуло – что-то тёплое, неуверенное.

Я открыл список вызовов. Пальцы скользнули по холодному стеклу экрана, оставляя едва заметные следы. Ни пропущенных, ни новых сообщений.

– Никто не звонил.

Мой голос прозвучал тише, почти шёпотом, растворяясь в тишине кабинета.

Лена отвернулась к окну. Солнечный свет играл в её волосах, создавая золотистый ореол вокруг её профиля.

– Ну и хорошо.

Её ответ был резким, но в нём проскользнула какая-то странная нота – облегчение? Разочарование?

Я сунул телефон в карман, не сводя с неё глаз. Она чувствовала мой взгляд – её плечи слегка напряглись под тонкой тканью блузки.

– Ты проверяла его?

– Что? – она резко подняла голову, и наши взгляды столкнулись. Её глаза – обычно такие уверенные – сейчас были широко раскрыты, почти испуганно.

– Просто интересно.

Я видел, как её зрачки расширились, как лёгкая дрожь пробежала по её губам, прежде чем она ответила:

– Нет, конечно! – её пальцы нервно забарабанили по подоконнику, создавая прерывистый, тревожный ритм. – Это же твои личные вещи.

Я не спешил с ответом, давая тишине растянуться между нами.

– Ага.

Это прозвучало не как согласие, а как вызов.

– Ты не веришь? – её голос дрогнул, и она сжала губы, словно пытаясь остановить эту дрожь.

Я сделал шаг ближе. Пол подо мной слегка скрипнул.

– Верю. – Ещё один шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. – Просто… если бы проверила – было бы честнее.

– Ты вообще слышишь себя? – она резко скрестила руки на груди.

Я улыбнулся, чувствуя, как уголки губ предательски дрожат. Медленно, нарочито неспешно достал телефон обратно. Экран вспыхнул, освещая мои пальцы бледно-голубым светом. Разблокировал его одним плавным движением, будто раскрывая книгу на заветной странице.

– Вот, смотри.

Мой голос звучал тише обычного, почти интимно в тишине кабинета.

Она замерла. Буквально – даже ресницы перестали дрожать. Только лёгкая тень под нижним веком выдавала внутреннее напряжение.

– Что?

Губы её сжались в тонкую ниточку, а пальцы непроизвольно сжались, костяшки побелели от напряжения.

– Проверяй. Чтобы не мучило.

Я протянул телефон ближе, и солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, заиграл на стекле экрана, ослепительно сверкнув ей в глаза. Она моргнула, и в этот момент я увидел – глубоко в зрачках – что-то неуловимое, дрожащее, как поверхность воды от брошенного камня.

Лена сжала губы.

– Я не собираюсь…

Её голос сорвался на полуслове, став вдруг неожиданно хриплым. Она резко провела языком по нижней губе, оставив её влажной и блестящей.

– Я знаю. – Я наклонился чуть ближе. – Но если бы хотела – могла бы.

Медленно, словно давая ей время передумать, положил телефон на подоконник. Он глухо стукнул о пластиковую поверхность.

– Всё чисто. Ничего компрометирующего.

Она снова посмотрела на меня, и в этот момент солнечный свет поймал её глаза – и я увидел в них ту самую искру, которую так любил. Не гнев, нет. Что-то более сложное – вызов, смешанный с любопытством, приправленный каплей досады.

– Я не твоя любопытная школьница.

Её рука непроизвольно потянулась к телефону, но в последний момент свернула в сторону, схватив вместо этого ручку со стола. Пластик хрустнул в её пальцах.

– Я знаю.

Мой ответ заставил её вздрогнуть. Она подняла на меня взгляд, и теперь между нами висело нечто невысказанное – тяжёлое, плотное, как предгрозовой воздух.

– Тогда хватит задавать глупые вопросы.

Её голос звучал резко, но кончики ушей предательски порозовели.

Я улыбнулся – уже по-настоящему – и сунул телефон в карман, специально замедляя движение, чтобы она могла видеть, как мои пальцы скользят по ткани джинсов.

– Ладно. Извини.

Последнее слово повисло между нами, мягкое, как первый снег, тающий при соприкосновении с кожей. Оно растворилось в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на губах.

Лена кивнула. Её движение было едва заметным, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие, установившееся между нами. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, скользнул по её шее, высветив тонкие золотистые волоски у линии роста волос.

– Упражнение можешь оставить на столе.

Её голос звучал ровно, но пальцы, перебирающие стопку тетрадей, выдавали внутреннее напряжение. Ногти, покрытые бледно-розовым лаком, постукивали по картонным обложкам.

– Я его не сделал.

Я видел, как её плечи напряглись под тонкой тканью блузки. Как дыхание стало чуть глубже. Она подняла брови. Они были немного темнее её волос, и сейчас изогнулись в немом вопросе.

– Почему?

Я сделал шаг ближе.

– Потому что ты дала его в наказание. – Мои пальцы сами собой потянулись к её запястью, но остановились в сантиметре от кожи. – А я не чувствую себя виноватым.

Лена закатила глаза, но в уголках губ дрогнуло – лёгкая тень улыбки, тут же подавленная

– Глупый.

Это прозвучало почти нежно.

– Зато честный.

Я улыбнулся, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.

Она вздохнула – глубоко, как будто пытаясь собраться с мыслями, – и взяла сумку. Кожаная ручка мягко легла в её ладонь, оставив на миг отпечаток на коже.

– Мне нужно идти.

– Куда?

Мой вопрос заставил её замереть. Она повернулась ко мне, и в её глазах – таких глубоких, что казалось, в них можно утонуть, – мелькнуло что-то неуловимое.

– Домой. Спать. – Её голос стал тише. – У меня болит голова, или ты не заметил?

Я заметил. Заметил, как она щурится от света, будто каждый луч режет глаза. Как её пальцы слегка дрожат, когда берут ручку. Как тень под нижними ресницами стала темнее от усталости.

Я шагнул ближе, и пол подо мной тихо скрипнул, будто предупреждая о моём приближении. Расстояние между нами сократилось до вытянутой руки – я мог разглядеть мельчайшие детали: как её ресницы чуть слиплись от туши, как капелька пота медленно скатывается по виску, теряясь в светлых прядях волос.

– Давай я провожу.

Мои слова повисли в воздухе, тяжёлые и тёплые, как летний дождь. Я протянул руку, но не дотронулся, оставив её висеть между нами – немое предложение, жест доверия.

Она замерла. В её глазах промелькнула целая буря эмоций – страх, усталость, что-то похожее на желание… Потом медленно покачала головой, и волосы скользнули по плечу, издавая едва слышный шелест.

– Не надо.

Её голос дрогнул, став вдруг хрупким, как тонкий лёд на лужице. Пальцы судорожно сжали ремень сумки, оставляя вмятины на мягкой коже.

– Почему?

Мой вопрос был тише шёпота, но он заставил её вздрогнуть, будто громкий звук.

– Потому что я так сказала.

Она резко поправила сумку на плече, и металлическая фурнитура звякнула, нарушая тишину. Не глядя на меня, почти бегом вышла из класса, оставив за собой шлейф дрожащего воздуха.

Я не стал её останавливать.

Но когда дверь захлопнулась, вдруг осознал, что уже бегу к окну. Холодное стекло прижалось к моему лбу, когда я высматривал её внизу. Вот её фигура появляется во дворе – маленькая, хрупкая, ссутулившаяся под невидимой тяжестью.

Мои пальцы сами собой сжали подоконник.

И тогда я сорвался с места. Лестницу преодолел в три прыжка, распахнул тяжёлую входную дверь – прелый воздух ударил в лицо обещанием дождя.

Она уже скрылась за поворотом. Но я всё равно пошёл следом, ускоряя шаг, потом переходя на бег. Асфальт был мокрым от недавнего дождя, и мои кроссовки шлёпали по лужам, разбрызгивая воду.

Где-то впереди мелькнул её силуэт – одинокий, сгорбленный, такой непохожий на всегда уверенную в себе учительницу.

Я не догонял. Не звал. Просто шёл за ней на расстоянии, готовый поймать, если она вдруг упадет.

Как тень. Как преданный пес. Как тот, кому не все равно.

***

Дождь начинался снова – первые редкие капли падали на асфальт, оставляя тёмные кляксы, словно чья-то невидимая рука ставила точки в конце долгого дня.

Лена не ускоряла шаг, не искала укрытия. Она шла, опустив голову, будто дождь был лишь продолжением того тяжёлого груза, что давил ей на плечи, или наказанием, которое нужно было вынести. Её волосы быстро намокли, слиплись на щеках, а тонкая ткань блузки уже темнела от воды. Но она, казалось, этого не замечала.

Я шёл следом, чувствуя, как ледяные капли затекают за воротник, стекают по спине неприятными ручейками. Кроссовки промокли насквозь и с каждым шагом хлюпали, но я не обращал на это внимания. Дождь стекал по моему лицу, смешиваясь с горьковатым вкусом беспомощности на губах. Все мои мысли были сосредоточены на её ссутуленной спине, на том, как её пальцы время от времени сжимались в кулаки.

На перекрёстке она вдруг остановилась, замерла на мгновение, будто не решаясь, куда идти. Так неуверенно, так нехарактерное для неё. Затем резко свернула – не в сторону дома, а в парк. Моё сердце сжалось. Парк в этот час был пустынным, а дождь усиливался, превращаясь из редких капель в настоящий ливень.

Я ускорился, догоняя её.

Лена шла по аллее, её плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. Вдруг она свернула к скамейке под старым раскидистым дубом. Дерево почти не защищало от дождя – сквозь его листья падали крупные тяжёлые капли. Села, провела мокрой ладонью по лицу – жест такой усталый, такой беспомощный, что у меня перехватило дыхание.

– Ты промокнешь насквозь, – сказал я, подходя ближе.

Она вздрогнула, резко подняла голову. Капли стекали по её лицу, и я не мог понять – то ли это дождь, то ли слёзы.

– Ты… Я же сказала… – её голос дрогнул.

– Знаю.

Я сел рядом, не обращая внимания на холодную влагу, просачивающуюся сквозь джинсы.

Лена сжала кулаки.

– Почему ты не можешь просто послушаться? Просто оставить меня в покое?

– Потому что ты не в порядке. – Я повернулся к ней, ловя её взгляд. – Ты еле на ногах держишься.

– Это не твоя забота! – она почти крикнула, и в её глазах вспыхнул огонь.

– Тогда чья? – мой голос прозвучал тише, но твёрже.

Она открыла рот, но слова застряли в горле. Дождь усиливался, капли барабанили по листьям дуба, стучали по земле, хлестали по нашей промокшей одежде. Где-то вдали проехала машина, шум колёс по мокрому асфальту слился с шумом дождя.

– У тебя нет зонта, – заметил я.

– У тебя тоже, – она фыркнула, и в этом звуке было что-то почти детское.

– Я не жалуюсь.

– Потому что ты глупый, – в её голосе появились нотки былой живости.

– Возможно.

Я снял куртку – она была мокрой насквозь, но всё равно лучше, чем ничего – и накинул ей на плечи.

Лена попыталась стряхнуть её:

– Не надо.

– Молчи и грейся, – я поправил воротник, случайно коснувшись её мокрой шеи. Её кожа была ледяной.

Она закусила губу, но не стала больше сопротивляться. Мы сидели молча, слушая, как дождь меняет ритм, как где-то в ветвях чирикает промокший воробей.

– Почему ты пошла в парк? – спросил я, когда тишина стала невыносимой.

Лена сжала края моей куртки в кулаках:

– Не хотела домой.

– Почему?

Она не ответила. Но в этом молчании было столько боли, что мне стало трудно дышать.

Я посмотрел на её профиль – капли дождя стекали по щеке, будто слёзы.

– Пошли, – встал я, протягивая руку.

– Куда? – она посмотрела на мою ладонь с недоверием.

– Греться.

Я взял её за руку – холодную, дрожащую – и на этот раз она не сопротивлялась. Её пальцы слабо сжали мои, будто цепляясь за якорь в бурном море. Мы пошли по аллее, и хотя дождь не прекращался, мне казалось, что становится немного теплее.

Кофейня встретила нас тихим звоном колокольчика над дверью и запахом свежемолотых зёрен. В этот час здесь почти никого не было – лишь бармен, лениво протиравший бокалы, и пара завсегдатаев в дальнем углу, погруженных в свои ноутбуки. Мы выбрали столик у самого окна, где тяжёлые капли дождя рисовали причудливые узоры на стекле, превращая всё, что было на улице, в размытые световые пятна.

– Две чашки какао, – попросил я официантку, стараясь, чтобы голос не выдавал моего волнения. – И побольше зефира.

Лена удивлённо подняла бровь, и впервые за сегодняшний день я увидел в её глазах что-то, кроме усталости:

– Зефира?

– Ты же любишь, – улыбнулся я, наблюдая, как в её взгляде мелькает детское любопытство.

– Откуда ты знаешь? – она скрестила руки на груди, но уголки губ дрогнули.

– Гена рассказал. – Признался я, и тут же пожалел, увидев, как её глаза сужаются.

– Мой брат – предатель. – Проворчала она, но без настоящей злости. Её пальцы барабанили по столу, оставляя на стеклянной поверхности влажные отпечатки.

– Зато полезный. – Парировал я, ловя взгляд официантки, которая несла наш заказ.

Чашки с какао дымились, как маленькие вулканы, увенчанные шапкой воздушного зефира. Лена осторожно потянула свою к себе, обхватив ладонями, будто пытаясь впитать тепло. Её пальцы, обычно такие уверенные, сейчас казались хрупкими и беззащитными. Она закрыла глаза, вдыхая сладкий пар, и на мгновение её лицо расслабилось.

– Лучше? – Спросил я, наблюдая, как первый зефир тает в её чашке, образуя сладкие нити.

– Немного. – Она кивнула, делая осторожный глоток. На её верхней губе осталось крошечное шоколадное пятнышко, и мне вдруг невероятно захотелось стереть его пальцем.

Я сделал глоток – обжигающе горячий, сладкий до приторности, с лёгкой горчинкой настоящего какао. На мгновение мир сузился до этой тёплой кружки, до хлопьев зефира, прилипающих к губам, до её спокойного дыхания напротив.

– Почему ты не хотела домой? – спросил я, когда тишина между нами стала слишком комфортной, а значит, опасной.

Лена замерла, её пальцы сжали чашку так, что я боялся, что она треснет. Лена медленно опустила её на стол, оставив на стекле круглый след.

– Гена заметит, что что-то не так, – прошептала она, глядя куда-то мимо меня, в дождь за окном.

Я кивнул, понимая гораздо больше, чем она сказала. Понимая, что она не хочет показывать свою слабость даже брату. Что ей стыдно. Что она боится.

– А ты? – внезапно спросила она, возвращая меня в реальность.

– Что?

– Почему не пошёл домой? – её глаза теперь смотрели прямо на меня, и в них было что-то новое, чего я не мог расшифровать.

Я улыбнулся, чувствуя, как глупо это звучит:

– Не мог спокойно уйти, так как у тебя что-то не так.

Мы пили какао, и между нами повисла тишина, но не неловкая, а тёплая, как эти чашки в наших руках. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось, и мир казался немного мягче, добрее.

Впервые за долгие недели между нами не было напряжения, не было недоговорённостей – только это тихое, хрупкое спокойствие. Лена даже позволила себе рассмеяться, когда я вытащил из напитка растаявший зефир и он растянулся липкой нитью.

Лена взглянула на часы, и тень снова пробежала по ее лицу:

– Мне пора идти.

– Я провожу, – тут же предложил я, уже представляя, как мы идём под одним зонтом, как её плечо касается моего. А потом вспомнил, что ни у неё, ни у меня их нет.

– Нет.

Она встала, доставая из кармана потёртый кошелёк. Её пальцы дрожали, когда она вытаскивала несколько смятых купюр.

– Я заплачу, – сказала она твёрдо, видя мой протестующий взгляд. – Из нас двоих зарплату получаю я, – слабая улыбка тронула её губы, – не спорь. И не провожай, пожалуйста

Я поднялся следом, чувствуя, как тревога снова сжимает горло:

– А если тебе опять станет плохо?

– Мне лучше, – она поправила сумку на плече, – и я же раньше как-то добиралась до дома.

– Но…

Она посмотрела на меня – долгим, серьёзным взглядом, в котором было столько всего, что у меня перехватило дыхание:

– Ваня, не надо. Сделай, что я прошу. Мне точно не будет спокойнее от мысли, что меня всю дорогу преследуют, даже если из добрых побуждений. Если станет плохо, – она достала телефон и показала мне экран, – позвоню Гене. Обещаю.

И прежде чем я успел что-то ответить, она повернулась и вышла, оставив меня одного с недопитым какао и тысячью невысказанных слов.

Я подошёл к окну. Она шла по улице, не оглядываясь, но её шаг был уже не таким тяжёлым, как раньше. Дождь почти прекратился, и где-то между туч проглянул одинокий лучик света, упавший ей на волосы, превратив их в жидкое золото. Я стоял и смотрел, пока её фигура не растворилась за поворотом, чувствуя, как в груди что-то щемит – то ли облегчение, то ли новое беспокойство.

Глава 14. Ваня

Небо всё ещё хмурилось свинцовыми тучами, будто затаив обиду на закончившийся дождь. Воздух был влажным и тяжёлым, пропитанным запахом мокрого асфальта и опавшей листвы. Город замер в нерешительности – ждал ли он нового ливня или робкого луча солнца.

На следующий день Лена появилась в классе с лицом, по которому можно было изучать географию страданий. Тёмные круги под глазами напоминали синяки, а бледные губы были плотно сжаты. Но когда она заговорила, голос звучал ровно и чётко – профессиональная маска держалась крепко.

Только я видел, как кончики её пальцев мелко дрожат, перелистывая страницы журнала, как она слишком часто облизывает губы, словно во рту пересохло.

Я сидел за последней партой, делая вид, что пишу конспект, но на самом деле видел только её. Следил за каждым движением.

Как она прикусывает нижнюю губу, когда Сушин тянет руку с особенно глупым вопросом. Как прячет ладони под столом, сжимая их в кулаки, будто скрывая неконтролируемую дрожь. Как её веки иногда непроизвольно смыкаются на долю секунды дольше, чем нужно при моргании. Как её плечи напрягаются при каждом резком звуке.

Когда на перемене класс опустел, я подошёл к её столу. Она не подняла головы, продолжая заполнять отчёт, но я видел, как её рука замерла над бумагой. Тень падала на её лицо, подчёркивая усталость.

– Ты не спала.

Лена даже не подняла головы, продолжая заполнять отчёт. Её ручка выводила буквы с преувеличенной аккуратностью.

– А ты стал экспертом по моему режиму? – её голос звучал устало, но с привычной долей сарказма.

– Достаточно взглянуть на тебя. – Я упёрся ладонями в край стола, наклоняясь ближе. Её волосы пахли шампунем с лёгкой нотой мяты, но сквозь этот запах пробивался едва уловимый лекарственный аромат.

Она наконец подняла глаза, и я увидел в них такую усталость, что у меня перехватило дыхание, а сердце сжалось. Белки были покрыты тонкой сеткой красных прожилок, веки – слегка припухшие.

– Ваня, пожалуйста. Не сейчас.

– Что случилось?

– Ничего. – Она отвела взгляд к окну, где по стеклу снова начали стекать первые капли дождя.

– Враньё. – Я сказал резче, чем планировал.

Лена резко захлопнула папку. Звук гулко разнёсся по пустому классу.

– Ты хочешь помочь? Тогда оставь меня в покое.

Она встала так быстро, что стул скрипнул по полу, протестуя. На мгновение она замерла, схватившись за край стола, – видимо, от резкого движения закружилась голова. Потом выпрямилась и вышла, оставив на столе недописанный отчёт и следы от влажных ладоней на глянцевой поверхности парты.

Я не побежал следом. Но после уроков ждал её у выхода, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене.

Лена появилась только через двадцать минут – шла медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Сумка висела на плече, как мешок с камнями, тяня её вниз. Она не пошла домой, а снова свернула в сторону парка.

Я шёл на почтительном расстоянии, прячась за прохожими, стараясь не привлекать внимания. Она шла, не оглядываясь, будто в трансе, временами пошатываясь.

В парке она опустилась на скамейку под старым дубом – ту самую, нашу скамейку. Достала из сумки бутылку воды и маленькую таблетку в блистере. Проглотила, зажмурилась, откинув голову на спинку скамейки. Прижала пальцы к вискам. Её лицо исказила гримаса боли.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти, обнять, сказать что-то… но её поза была закрытой, одинокой. Она явно не ждала компании.

Лена сидела с закрытыми глазами, пока новые капли усиливающегося дождя не упали ей на лицо. Она вздрогнула, медленно поднялась и, слегка пошатываясь, направилась к выходу.

Я не выдержал.

– Лена.

Она обернулась так резко, что потеряла равновесие и вынуждена была схватиться за ствол ближайшего дерева. Её глаза были огромными, полными неподдельного испуга.

– Ты… сколько ты здесь стоял?

– Неважно. Ты еле на ногах держишься.

– Это не твоя проблема. – Она попыталась выпрямиться, но очередная волна боли заставила её сморщиться.

Я шагнул ближе, не обращая внимания на дождь, который уже пропитал мою куртку.

– Перестань. Дай хотя бы проводить тебя.

– Зачем? – её голос дрогнул. – Чтобы снова устроить допрос?

– Чтобы ты не упала по дороге. – Я протянул руку, но не осмелился прикоснуться.

Лена вздохнула, но не стала спорить. Мы шли молча, под мелким противным дождиком. Она шаркала ногами, временами пошатываясь, и я едва сдерживался, чтобы не взять её под руку, чтобы поддержать.