Фиктивный брак. Труден только первый шаг

— Это опыт.

Они заговорили о лекарствах, корме, передержке и деньгах. Быстро. По делу. Алиса ничего не записывала.. Все держала в голове и на экране. Она задавала точные вопросы. Сразу урезала лишнее. Тут же искала выход. Где взять скидку. Кого подключить. Как оформить срочный сбор не как крик, а как внятную просьбу.

— Хорошо, — продолжила она. — Операцию овчарке оплачиваем полностью. По щенку делаем отдельный пост. Но без давления на жалость. Никаких «посмотрите в эти глаза». Я вас умоляю. Он и так победит без дешевых приемов.

— Согласна.

— По корму я сегодня дожму двух спонсоров. Будут строить из себя трудных людей, пришлю им фотографии Матильды. Пусть боятся.

Нина Валерьевна впервые за разговор улыбнулась.

— Алиса Владимировна, вы невозможны.

— Это мое лучшее качество.

Маргарита Сергеевна слушала и молчала. Вот именно такой Алисой она больше всего гордилась. Не терпеливой. И не «бедной девочкой, которая молодец». Нет. Вот этой. Быстрой. Умной. Веселой. Полезной.

После звонка Алиса тут же открыла второе окно. Потом третье. Написала кому-то из галереи. Следом кому-то из поставщиков. Дизайнеру афиши благотворительного вечера. Мужчине с тяжелой фамилией и легким равнодушием к чужим проблемам. Ему она написала особенно сухо: «Доброе утро. Напоминаю, что обещание помочь приюту не относится к жанру декоративной речи. Жду перевод до трех».

— Вы иногда пугаете людей, — заметила Маргарита Сергеевна.

— Неправда. Я их только слегка встряхиваю.

— Это и пугает.

Алиса хмыкнула. Вдруг поморщилась. Едва заметно. Сжала зубы. Рука на секунду легла на подлокотник. Маргарита Сергеевна сразу насторожилась.

— Что?

— Ничего.

— Алиса.

— Маргарита Сергеевна, вы же знаете. Когда вы так говорите, мне сразу хочется солгать убедительнее.

— Болит?

Алиса выдохнула.

— Немного спина. Пустяки.

— Таблетки пили?

— Еще нет.

— Почему?

— Потому что в девять двадцать у меня важный разговор про собаку, в девять сорок встреча с дизайнером, в десять звонок в фонд, в десять тридцать...

— Алиса.

— Да поняла я, поняла.

Она открыла ящик. Достала блистер. Запила водой. Маргарита Сергеевна внимательно дожидалась, пока таблетка исчезнет.

— Вы смотрите на меня, как на человека, способного спрятать лекарство под язык и выплюнуть за углом.

— Вы бы смогли.

— Несомненно.

Обе синхронно улыбнулись.

Так и жили.

На упрямстве. На юморе. Помня о том, как было страшно раньше. И что нельзя позволить страху вернуться в дом на правах хозяина.

В десять часов пришла девочка из фонда. Совсем молодая. Растерянная. С ноутбуком, папкой и видом человека, который уже заранее просит прощения за собственное существование.

Алиса посмотрела на нее и сразу смягчилась.

— Спокойно, Настя. У нас тут не допрос. Просто утро. К тому же я уже позавтракала. Значит, никому ничего не грозит. Я сегодня не буду есть человеков. Правда-правда.

Девочка нервно захихикала.

Они обсуждали программу вечера. Лоты. Список гостей. Партнеров. Алиса за десять минут увидела все слабые места. Где скучно или длинно. Слишком жалобно или не хватает света.

— Не надо просить людей прийти «спасти несчастных животных», — обозначала она. — Это плохой язык. И для людей, и для животных. Надо звать туда, где можно сделать что-то хорошее без ощущения, что тебя шантажируют чужой болью.

— А как лучше?

— Лучше честно. Вечер помощи. Конкретные истории. Результат. И без погорелого театра.

— Поняла.

— Еще уберите слово «трогательный». Оно убивает все живое.

Маргарита Сергеевна в этот момент уже не сдерживалась и улыбалась открыто. Алиса всегда работала именно так. Не снисходительно. Быстро и точно. Как снайпер.

Настя ушла, в кабинете на минуту стало тихо. Настоящая тишина. Та, в которой слышно не технику. А собственную усталость.

Алиса откатилась от стола. Подъехала к окну. Нажала кнопку. Сиденье приподнялось еще немного. Так было удобнее смотреть на воду. Внизу блестела Нева.

День обещал быть светлым. С ветром. По реке шли катера. Город отсюда казался почти чистым. Будто в нем не бывало боли, глупости, ответственности за чужую жизнь.

— Опять не отдохнули, — тихо упрекнула Маргарита Сергеевна.

— Скоро.

— Вы всегда так говорите.

— Красивая ложь.

— Не смешная.

Алиса наклонила голову. Потом вдруг сказала совсем другим голосом. Без шутки:

— Если я остановлюсь, мне станет страшно. Не хочу. И не буду.

Маргарита Сергеевна замерла. Вот оно. Редкие секунды, когда Алиса позволяла себе говорить как есть. Правду, без легкости.

— Поэтому я и не останавливаюсь, — резко закончила она.

Маргарита Сергеевна встала. Подошла сзади. Осторожно коснулась ее плеча.

— Дорогая моя.

— Вот не надо, — сразу предупредила Алиса. — А то я опять стану приличной и начну вести себя мудро.

— Хорошо. Не буду.

— Вот и славно.

Она посмотрела сквозь стекло. Увидела там свое отражение. Светлая блузка. Серьги. Волосы, которые опять выбились. Упрямый подбородок. Живые глаза.

И внутри, как всегда, тихо поднялось то самое. Обычная мантра выживания. Я не сдамся. Этому не бывать. Я — Елисеева. Мы не сдаемся. Мы ведем других за собой. Страха не существует.

Формула давно жила в ней. Иногда превращалась в слова. Иногда - нет.

Она резко крутанула коляску. Отъехала от окна.

— Все. Хватит лирики. Поехали дальше. Иначе я и правда начну чувствовать себя человеком, которому нужен покой.

— А он вам нужен.

— Маргарита Сергеевна. Вы опять на стороне скучного здравого смысла.

— Всегда.

— Как это грустно. И не интересно.

В дверь постучали. Секретарь заглянула осторожно.

— Алиса Владимировна, ваш отец просил передать, что до двенадцати его не беспокоить.

Алиса удивленно подняла брови.

— Даже так.

— Да.

— Он один?

— Нет. С Андреем Николаевичем и Львом Аркадьевичем.

Секретарь вышла. Маргарита Сергеевна уже смотрела на Алису слишком внимательно.

— Что?

— Ничего хорошего, — невесело ответила на взгляд Алиса.

— Почему сразу так?

— Потому что мой отец не запирается с заместителем и юристом посреди дня ради приятных сюрпризов. Он человек старой школы. Даже катастрофы организованные.

Маргарита Сергеевна вздохнула.

— Может, дело в операции.

— Может.

Но Алиса уже почувствовала другое. Легкий толчок тревоги. Как бывает перед грозой. В комнате еще светло, а воздух уже изменился.

Она подъехала к столу. Открыла календарь. Потом закрыла. Проверила телефон. Ни одного сообщения от отца. Странно. Он всегда писал, если что-то менялось. Даже коротко.

— Он плохо спал, — заметила Маргарита Сергеевна.

— Я знаю.

— И волнуется.

— И это знаю.

Алиса посмотрела на чашку. Чай давно остыл. Она взяла ее в руки. Не отпила.

— Знаете, что обидно?

— Что?

— Что он до сих пор считает, будто меня можно защитить. Просто убрав повыше. Как вазу. Что-то красивое и хрупкое.

— Он так не считает.

— Считает. Не всегда. Но бывает.

Поставила чашку обратно.

— Ужасно несправедливо. Я вообще-то не ваза. Скорее боевая табуретка, на колесах.

Маргарита Сергеевна фыркнула. Не выдержала.

— Алиса.

— А что? По-моему, прекрасный образ.

— Ужасный.

— Точный.

Они снова засмеялись. Тревога не ушла. Лишь отступила на шаг.

В двенадцать пятнадцать Алиса уже сама не выдержала. Слишком долго. Она подъехала к двери, потом передумала. Вернулась. Остановилась у зеркальной панели. Подкрасила губы. Сказала своему отражению:

— Так. Если там финансовый апокалипсис, мы его переживем. Если очередная папина идея, сначала не убиваем. Слушаем. Делаем вид, что повинуемся.

Потом рванула по коридору.

Маргарита Сергеевна едва успела подняться.

— Алиса, медленнее!

— Поздно!

Коляска шла быстро. Очень. Служащие на поворотах отступали с таким выражением лиц, будто по этажу мчалось маленькое и очень решительное торнадо.

Алиса любила скорость. Не для эффекта. Ради чувства движения. Тогда тело не казалось ей клеткой. Лишний раз доказывая миру простую вещь: она не застряла.

У приемной отца она притормозила. Дверь была закрыта. За матовым стеклом двигались тени.

Она не стала входить. Стучать. Подъехала ближе. Настолько, чтобы офис- менеджер вскинулась и сразу виновато улыбнулась.

— Алиса Владимировна, Владимир Миронович просил...

— Не беспокоить. Я в курсе. Уточняю масштаб бедствия.

— Никакого бедствия.

— Тогда почему у вас лицо человека, который уже мысленно пишет завещание?

Офис- менеджер смешалась. Алиса тут же смягчилась.

— Простите. От любопытства зверею. Все нормально?

— Да. Наверное.

— «Наверное» — плохое слово. Не конкретное.

Офис- менеджер растерянно моргнула. Дверь в кабинет не открывалась. Тишина по ту сторону стояла такая, что Алиса почти слышала ее кожей. А потом она увидела.

На боковом столике у офис- менеджера лежала тонкая папка. Белая. С клиникой. И еще одна. Темная. Без логотипов. С мужской фотографией, частично прикрытой блокнотом.

Алиса не успела разглядеть лицо. Только край снимка. Плечо в ветровке. Серый фон. И чужую, не офисную жизнь. Что-то внутри щелкнуло. Она не сразу поняла, что именно. Но уже точно знала, речь шла не только об операции.

— Маргарита Сергеевна, — попросила она очень тихо, не оборачиваясь.

Та уже подбежала следом. Запыхалась. Но виду не подавала.

— Да?

— Папа опять что-то придумал.

— Алиса...

— Нет. Я чувствую.

Она еще секунду смотрела на закрытую дверь. Потом развернула коляску. Уже без прежней прыти. Лицо нее оставалось спокойным. Даже светлым. Но в глазах появилась знакомая жесткость, которую Маргарита Сергеевна знала с самых тяжелых времен. Алиса включала ее редко. Только когда понимала, что сейчас кто-то снова попытается решить за нее. Что для нее лучше.

Она поехала обратно в свой кабинет. Не торопясь. Почти величественно. Не убегала от ответа. А давала ему последнюю возможность прийти к ней самому. У двери она остановилась. Взялась за джойстик чуть крепче. Горько усмехнулась. Скрипуче сказала:

— Папа опять что-то решил. Без меня.

Глава 3. КАНДИДАТУРА

К полудню в кабинет Владимира Мироновича стало еще тише.

Та тишина, что была утром, держалась на страхе.

Теперь прослеживалась деятельность. Активная. На длинном столе лежали три папки.

Светлая — из швейцарской клиники. Серая — с внутренними справками службы безопасности.

Темно-синяя — без маркировки. Именно она сейчас интересовала собравшихся сильнее остальных. Корсаков сидел выпрямившись. Лев Аркадьевич Мессер — тоже.

Юрист вообще умел сидеть так, будто его позвоночник был отдельной формой закона. Узкое сухое лицо. Чистые очки. Руки сложены безукоризненно. Ни одного лишнего движения. Даже галстук у него выглядел как документ, который невозможно оспорить.

Елисеев не садился. Он стоял у экрана. Пульт лежал в ладони. На стене - замерший кадр. Берег. Камень. Низкое небо. Человек в темной ветровке идет по настилу к серому строению.. Со спины. Лица не видно.

— Это он? — спросил Елисеев.

— Да, — ответил Корсаков.

— Картинка так себе.

— Другой нет. Он не любит камер.

— Я уже начинаю восхищаться. Не человеком. Уровнем неудобства.

Мессер не улыбнулся. Корсаков тоже. Не тот день. Елисеев нажал кнопку. Видео двинулось. Ветер трепал камеру. Звук шел с помехами. Где-то очень далеко кричали птицы. Человек на экране остановился, поднял бинокль. Несколько секунд смотрел в сторону воды. Потом пошел дальше.

— Все? — переспросил Елисеев.

— Еще сорок секунд, — уточнил Корсаков.

— Я имел в виду смысловую часть.

— В ней тоже примерно столько же.

Видео закончилось. На экране снова застыл серый пейзаж. Елисеев выключил проектор. Кабинет сразу стал плотнее.

— Итак, — подвел он итог. — Давайте еще раз. Без романтики про северных отшельников и управленческого восторга. Кто такой Павел Осколков?

Корсаков открыл папку.

— Тридцать пять лет. Высшее биологическое образование получено раньше, чем он ушел в бизнес. Потом второе — экономическое. Основатель и совладелец двух заметных проектов в логистике и переработке. Продал доли до пика стоимости. Несколько лет был в верхнем сегменте деловой повестки. Потом исчез.

— После аварии, — кивнул Елисеев.

— Да.

Мессер подал голос впервые за последние минуты.

— Жена и сын погибли на месте. Сам он был за рулем. Формально состава его вины не установили. Экспертиза не нашла нарушений. Но, судя по косвенным данным, он вины с себя не снял.

Елисеев прошел к столу. Сел осторожно. Не хотел, чтобы двое напротив заметили, как резкое движение опять отозвалось болью.

— А дальше?

Корсаков перевернул страницу.

— Дальше несколько месяцев полной тишины. Потом закрытие части публичных счетов. Уход из большинства контактов. Передача значительной суммы на строительство храмового комплекса в городке, рядом с которым произошла авария. Это подтверждено частично. Официально — через фонд. Неофициально — почти наверняка его деньги.

— Показательно.

— Да.

— Покаянно.

— Тоже да.

— Продолжайте.

— Затем несколько лет перемещений. Карелия. Архангельская область. Полевая работа. Частные гранты. Консультации. Потом закрепление на станции. Сначала как участник проекта. Позже как фактический единственный постоянный специалист.

Елисеев скосил взгляд на Мессера.

— Юридически что у него?

— Чисто, — ответил тот. — Никаких свежих исков. Долгов, способных сделать его зависимым, нет. Судебной активности почти нет. Имущественная структура не демонстративная. Часть активов закрыта через инструменты, которые указывают не на бедность, а на желание исчезнуть.

— То есть без денег он не остался.

— Именно.

— Это плюс.

— Существенный, — сухо подтвердил Мессер. — Нуждающийся мужчина в таком проекте хуже авантюриста. Авантюрист хотя бы игру любит. Нуждающийся любит только способ выхода из своей проблемы.

Елисеев коротко кивнул. Формулировка ему понравилась. Мессер был неприятным человеком только для тех, кто ждал от него человеческого. Для работы он был почти безупречен.

— Женщины? — уточнил Елисеев.

Корсаков перелистнул еще лист.

— Официально — ничего. Неофициально — тоже почти ничего. За последние годы вокруг его имени нет постоянной спутницы. Нет брачных попыток. Нет историй с наследством, содержанием, шумными отношениями. Даже светских слухов нет.

— Что для мужчины с деньгами нетипично, — заметил Мессер.

— Для обычного мужчины — да, — ответил Корсаков. — Для человека, который решил скрыться из жизни общества, вполне типично.

Елисеев откинулся на спинку кресла. Неудачно. Почти сразу подался вперед.

— Слишком гладко, — протянул он.

— Что именно? — переспросил Корсаков.

— Все. Потерял семью. Ушел на край света. Не охотится за деньгами. Не лезет в свет. Работает с редкими птицами. Это не кандидат. А плохо написанный персонаж для хороших людей.

Мессер перевел взгляд на Корсакова. Тот выдержал.

— Возможно, — ответил он. — Но информация полная. И подтвержденная.

— А если он психически сломан?

— Тогда это проявится в разговоре, — пожал плечами Мессер. — И мы закроем вопрос. Но нигде никаких подтверждений нарушения психического здоровья не упоминается. Север. Были бы сигналы.

— А если он просто мастер маскировки?

— Тогда он слишком умен. Не полезет в фиктивный брак с тяжелой конструкцией ограничений, — хмыкнул Корсаков.

Елисеев побарабанил пальцами по столу.

— Меня не устраивает «слишком». Меня вообще не устраивает, что я всерьез это обсуждаю.

Никто не стал ему возражать. Все все понимали. Даже он сам. Но...На столе лежала распечатка с несколькими фотографиями. Одна из них была сделана вблизи. Из какого-то старого интервью, еще до исчезновения. Павел Осколков в рубашке. Без галстука. Молодой. Ясный взгляд. Спокойное лицо человека, который слишком хорошо умеет держать дистанцию.

На следующей фотографии он был уже другим. Север. Щетина. Куртка. Ветер. Под глазами темная усталость, к которой давно привык.

Елисеев задержал взгляд именно на втором снимке.

— Сам себя наказал, — произнес он с сожалением.

— Похоже на то, — подтвердил Корсаков.

— Это меня не успокаивает.

— И не должно.

Елисеев подался вперед.

— Тогда скажите мне наконец, что в нем хорошего. По-человечески. Не по анкете.

Корсаков молчал секунду дольше обычного.

— Он не хищник.

— Откуда такая уверенность?

— Хищники не исчезают. Они меняют охотничьи угодья. А этот исчез.

— Может, просто устал.

— Может. Но не пришел к вам или еще кому-нибудь. Не искал повода вернуться. Снова встроиться туда, где деньги делают все проще. Это о чем-то говорит.

Мессер поправил очки.

— Я бы добавил. Он человек режима. Видно даже по косвенным следам. Сроки отчетности не срывает. Контракты на поставки подписывает четко. Ответы по работе короткие, но своевременные. С инфраструктурой станции возится так, будто от нее зависит его личная честь.

— А зависит? — спросил Елисеев.

— Похоже, что да.

В кабинете повисла пауза. Елисеев посмотрел в окно. Солнце так и не вышло по-настоящему. На воде лежал спокойный тусклый свет. Город жил своей обычной жизнью. Люди шли на встречи, обедали, ругались, смеялись, покупали кофе, назначали свидания. И никто из них не думал о том, что в дорогом кабинете три взрослых человека обсуждают кандидатуру мужа для дочери как антикризисную меру.

От этой мысли становилось тошно. Он перевел взгляд обратно на фотографии.

— Алиса его испугается, — нехотя буркнул он.

— Не думаю, — парировал Корсаков.

— Почему?

— Она людей читает иначе.

Елисеев хмыкнул.

— Да. Это как раз меня и тревожит. Она может увидеть в нем то, что я бы предпочел оставить за кадром.

Мессер сложил ладони чуть плотнее.

— Вопрос не в том, понравится ли он ей, — сказал юрист. — Вопрос в том, способен ли он выдержать предложенную форму. Контракт. Дистанцию. Ограничения. Запрет на доступ к активам. Запрет на представительство без доверенности. Раздельный имущественный режим. Жесткая процедура расторжения. Если его это не оскорбит до отказа, уже будет неплохо.

— А должно оскорбить? — удивленно поднял бровь Елисеев.

— Нормального, среднестатического мужчину — да. В разумных пределах.

— Прекрасно. Значит, нам нужен оскорбленный, но вменяемый.

— Почти так, — подтвердил Мессер.

Корсаков открыл ноутбук.

— Есть еще материалы по станции. Отчеты, переписка по гранту, короткое служебное интервью двухлетней давности.

— Включайте, — сказал Елисеев.

На экране появился рабочий документ. С цифрами. Метками. Погодой. Наблюдениями. Никакой лирики и самолюбования. Даты. Время. Координаты. Число замеченных птиц. Погодные условия. Замечания по кормовой зоне. Поломка датчика. Замена кабеля. Риск по гнездованию. Рекомендации по ограничению доступа в сезон.

Елисеев пробежал глазами две страницы.

— Он пишет, как инженер.

— Да, — сказал Корсаков. — Не как человек, ушедший в красивые страдания.

— Это хорошо.

— Очень хорошо.

Мессер негромко кашлянул.

— Обратите внимание на почерк работы. Он не бросил мир. Сократил его до объема, который может держать без разрушения. Под контролем.

Елисеев медленно поднял взгляд.

— Хорошая формулировка.

— Спасибо.

— Не хвалю. Констатирую.

Юрист принял как должное. Корсаков переключил слайд. Появилось короткое видео. Уже лучшее по качеству. Павел стоял у стола на станции и что-то объяснял двум молодым сотрудникам из сезонной группы. Голос шел негромко. Без привычки командовать ради удовольствия.

— Не ближе, — говорил он. — Если поднимете стаю сейчас, потом потеряете кладку, а не кадр. Вы приехали не за красивой съемкой. Вы приехали не мешать.

Один из молодых что-то возразил. Павел ответил не сразу. Только посмотрел. И этого хватило.

— Я понял, — быстро смутился парень.

Видео оборвалось. Елисеев задумчиво постучал по столу.

— Умеет ставить границы.

— Да, — ответил Корсаков.

— Без крика.

— Да.

— И его слушают.

— Да.

— Это опасно.

Корсаков не сразу понял.

— Почему?

Елисеев усмехнулся без радости.

— Потому что такие мужчины производят впечатление на умных женщин куда быстрее болтунов.

Никто не ответил. Слишком личная реплика. Опасная. Он сам это понял и тут же вернулся к сухому тону:

— Ладно. Дальше.

Корсаков вывел на экран карту острова. Небольшой участок суши. Биостанция. Два модуля. Причал. Вертолетная площадка аварийного назначения. Метеоточка. Склад. Отмеченные зоны наблюдения.

— Станция фактически автономна, — рассказывал он. — Летом снабжение регулярнее. Осенью и зимой сложнее. Постоянного штата нет. Он там либо один, либо с сезонными помощниками.

— То есть если формально брак состоится, физически он не окажется возле Алисы.

— Именно, — согласился Корсаков. — Для нашей задачи, преимущество.

— Для человеческой жизни — сомнительное.

— Да.

Елисеев помолчал. Потом резко перевел взгляд на Мессера.

— Самое неприятное. Скажите честно. Если бы мы действительно пошли в эту сторону, насколько защищен мой ребенок?

Юрист не любил слов «мой ребенок». Особенно в деловых разговорах. Они разрушали сухую архитектуру. Но сегодня даже он не стал морщиться.

— При грамотном контракте — высоко, — четко проговорил Мессер. — Не абсолютно. Абсолютной защиты не существует. Но высоко. Мы пропишем нулевой доступ к активам. Отдельный режим имущества. Запрет на сделки от ее имени. Все, что касается представительства, только по специальным доверенностям и только при вашем отдельном волеизъявлении. В случае смерти — никакого автоматического вхождения в структуру управления. Только строго ограниченные личные права как супруга и то в пределах закона. Которые тоже можно заранее минимизировать через набор решений.

— А в части репутации?

— Репутационно это сложнее. Но и выгоднее. Для внешнего контура замужняя женщина воспринимается иначе. Цинично. Зато правда.

Елисеев скривился.

— Мне сегодня особенно неприятна правда.

— Она полезнее иллюзий, — блеснул очками Мессер.

Снова повисла пауза. Корсаков закрыл ноутбук. Не до конца. Опустил крышку под углом.

— Есть еще устные отзывы, — доложил он.

— От кого?

— От людей, которые пересекались с ним в прежней жизни и в нынешней.

— Начинайте.

— Один бывший партнер сказал: «Не играл в дружбу. Но и не предавал».

Другой: «Обещал, делал. Не хотел, не обещал». Оба люди с репутацией, надежные партнеры.

На станции о нем говорили проще: «С ним трудно только первую неделю. Потом видишь, что на нем все держится».

Елисеев усмехнулся.

— Удивительно. Даже здесь первая неделя.

Он машинально повторил про себя отцовскую фразу, которую столько лет отдавал Алисе как будто в долг. Труден только первый шаг. И сам же от этой мысли ощутил внутренний холод.

Потому что первый шаг сейчас был именно его. Не Алисы. Не Павла. Его.

Признать, что он не всесилен. Болезнь вытолкнула туда, где нужно не командовать жизнью, а просить у нее отсрочку.

Он открыл синюю папку. Посмотрел на анкету. Сухие строки, даты, фото. Северный адрес. Имя.

Павел Осколков. Фамилия не нравилась ему на слух. Слишком колкая. Уже с изломом внутри. Но человек на фото не выглядел слабым, липким, голодным до чужого.

Уже немало.

— Допустим, — сказал он. — Мы до него дойдем. Что он услышит?

Корсаков ответил сразу.

— Не предложение денег.

— Это понятно.

— Не циничную сделку.

— Еще бы.

— Он услышит правду. Болезнь. Ваш страх за Алису. Временный характер союза. Полное отсутствие имущественного интереса. И ваше желание защитить дочь. Не унизив ее больше, чем сама ситуация.

Елисеев прищурился.

— Последнее я бы не хотел произносить вслух.

— А зря, — неожиданно резко ответил Мессер. — Это как раз то, что отличит вас от человека, который просто покупает удобную форму.

Корсаков посмотрел на юриста с легким удивлением. Елисеев — тоже.

— Вы сегодня почти человечны, Лев Аркадьевич.

— Не злоупотребляйте. Это мешает работе.

Елисеев впервые за весь разговор коротко улыбнулся. Усталой, но живой улыбкой.

Потом снова стал серьезен.

— Меня тревожит другое, — сказал он. — Он может отказаться не потому, что схема дурная. А потому, что увидит в ней слишком много боли. А такие люди бегут именно от чужой боли. Своей им хватает.