Брак по договору. Два звонка в неделю

На верхней полке — книга. Ильф и Петров «12 стульев». Толстая, глянцевая. Подарочное издание в твёрдой обложке. Он не читал её. Некогда было. Но там, между страницами, лежали фотографии. Старые. Чёрно-белые. Алька. Молодая совсем. В майке-алкоголичке. На сеновале. Улыбается. Он до армии еще, она вообще сопля. Счастливые. Или делают вид. Он не помнил. Честно. Не помнил. А вот запах сушеных яблок и почему-то земляничного мыла, помнил. Еще как.

Телефон завибрировал. Он посмотрел. Nokia. Для «особых» звонков. Он взял. Гудок.

— Алло.

Он вздохнул. Улыбнулся. Она. Прямо с утра. Без «здравствуй» и «как дела». Сразу в бой. Прослушал. Поймал себя, когда уже: «Нас объединяют. Газеты. «Тень» и «Акварель». Спецпроект».

После звонка Илюхин сидел в редакции. И улыбался, как идиот. Отпуск — отпуском, а бумаги сами себя не разберут. Он повторял это про себя. Как мантру. Или оправдание. Перед кем? Перед собой, наверное. Геля не спрашивала. Она вообще ничего не спрашивала. Никогда.

Он смотрел на фотографии берёз. Писал про хрупкость бытия. Думал о другом. О том, что она приедет. В понедельник. И ничего уже не будет как раньше. Хотя, может, и будет. Кто знает. Она будет здесь. В том же городе. В его редакции. Рядом. Он закрыл папку «Для работы». Убрал фотографии обратно в книгу. Допил остывший чай. Посмотрел на часы. Пора домой. К детям. К жизни, которая шла. Независимо от того, приедет Алька или нет.

Домой он ехал медленно. Пробки. Брянск — не деревня. Машины. Перекрёстки. Люди. Он смотрел на них. Думал. О чём? Ни о чём. Просто смотрел. Тупил страшно. Спальный район. Панельная девятиэтажка, этаж четвертый. Двухкомнатная квартира. Чисто, уютно. Геля молодец. Ремонт — «как у людей». Ламинат. Натяжные потолки. Кухня. Тесть помог. Уважаемый человек. Всё как положено. По праздникам пироги. Утром чайник, красивый заварник с японскими картинками. Магниты, детские рисунки на холодильнике. Расписание кружков для всех. Чтобы помнили и выполняли.

Разделся. Помыл руки. Дети уже дома. Стёпка рисовал. Тёпка перебирал камни. Геля — на кухне. Готовила ужин. Пахло борщом. И пирогами. Вот те раз. Вроде и не праздник. С вишней.

Ужин. Все за столом. Дети болтали. Про школу и друзей. Про динозавров. Геля слушала. Улыбалась. Илюхин тоже. Но где-то внутри что-то свербило. С самого утра.

— Ты какой-то варёный, — заметила Геля. Посмотрела на него. Внимательно. Как умела только она. Потрогала ему лоб прохладной ладонью. — Неприятности?

— На работе, — ответил он. Автоматически.

— Что случилось?

— Нет. Всё нормально. Проект какой-то дурацкий. Коллаборация раздела криминалистики и культуры. Бред обычный, современный. Лишь бы волну гнать.

Она не удивилась. Но и не поверила. Он видел. По глазам. Но не настаивала. Никогда не настаивала. Просто смотрела. И молчала. Ждала. Что он сам скажет.

Он не сказал.

После ужина дети пошли спать. Геля — проверять рефераты и ворчать про великовозрастных балбесов. Илюхин — на кухне. Сел. Налил чай. Смотрел в окно. Ночь. Фонари.

Он думал о ней. Об Альке. Приедет. В понедельник. В Брянск, к нему. На спецпроект. Работать вместе, каждый день. Видеть её. Слышать. Смотреть.

Он не хотел. И хотел. Одновременно. Это было неправильно. Знал, но ничего не мог с собой поделать. Он достал Nokia. Посмотрел на экран. Пропущенных не было. Она не звонила. Больше. Положил телефон. Взял чашку. Чай остыл. Опять.

Геля вошла. Тихо. Посмотрела на него.

— Сереж.

— М?

— Петруха приедет?

Илюхин поперхнулся чаем. Кашлянул. Таращился на жену в недоумении.

— Откуда ты...

— Ты вчера бормотал вчера. Во сне. — Геля села напротив.

Илюхин почувствовал, как краснеет. Как школьник.

— Гель, это просто... Мы работаем вместе. Проект.

— Я знаю. — Она улыбнулась. Тёплой, спокойной улыбкой. От которой становилось не по себе. — Я не против. Ты будь осторожен.

— В чём?

— В себе. У тебя сердце. Есть. — Она встала. — Пойдём спать. Поздно.

Поцеловала его в макушку. Нежно. И ушла.

Илюхин сидел. Смотрел в окно. Чай остыл окончательно.

Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Завтра — новый день. Работа. Дети. Он справится. Всегда справлялся. И задремал. Прямо на кухне. Над чашкой.

Привиделось.

Стояли оба-два дурака и улыбались. Он в костюме с выпускного. Пиджак висел, как на вешалке. Она в белом платье из занавески, с садовым букетиком «жёлтых шаров». Он — перед армией, она — с вызовом в институт. Но не поехала. Свадьба в сельском клубе. Пьяненькая бабка Альки кричала: «Ты с ней с голоду подохнешь, Илюха! Вы же нищие, оба! Она же только писульки свои писать». Родители Илюхина молча плакали. Мама иногда всхлипывала: «Угробит она его, угробит!».

А им было все нипочем. Его так переклинило жёстко. До всех этих колец, туземных танцев, где два наших корабля отправляются...Схватил Альку за тонкие пальцы. И при всех прямо выдохнул в её узкое злое лицо: «Договор. По гроб жизни — вместе. Люблю тебя, заразу!».

А она не растерялась, на то и Петруха. Была. Дерзко вскинулась к нему и проорала в ответ: «Брак по договору! До смерти!». И такой ему влепила поцелуй, что лучше и не вспоминать. Как бы чего не вышло.

Мама сразу охнула: «Ведьма!». Алькина бабка зашептала: «Думала, он у вас малахольный, а он у вас дурковатый, чокнутый!».

И все завертелось, понеслось... И одуряющая смесь земляничного мыла, сушеных яблок и «Красной Москвы» опрокинула его тогда дня на два. Не вылезали из койки. Никогда больше в его жизни такого не случилось.

Илюхин даже подскочил на стуле. Так сердце забилось. Проснулся. Кухня. Ночь. Чай холодный. Геля спит уже. Тихо в доме.

Уснул только под утро. Когда небо начало светлеть.

Тополя за окном шумели, шумели.

В тревоге.

Илюха, старый чёрт.

Глава 3. СБОРЫ

В субботу в Тюмень пришла жара. Плюс тридцать два, и это только утром. Асфальт плавился. Кондиционеры в офисах работали на износ, но не справлялись. Город к девяти утра уже напоминал раскалённую сковородку, с которой забыли снять крышку. Люди прятались в торговых центрах, кинотеатрах. В подъездах, где пахло сыростью и кошками. Улицы казались вымершими — до вечера, когда жара спадала и народ выползал на набережную. Тура блестела на солнце, мосты гудели от машин, пробки на Ленина стояли намертво. Алька ненавидела лето. Особенно такое. Сибирское. Когда не спасает даже тень. Кондиционер в машине работал как часы, но всё равно не спасал от ощущения, что ты — в духовке. Медленно запекаешься. И ничего с этим не сделаешь. А ещё тебя со всех сторон атаковали комары и мошка. Пробравшаяся с Севера. Твари.

Алька задумчиво сидела на полу. Перед ней — чемодан. Открытый. Пустой. Она смотрела на него, как на врага. Ненавидела собирать вещи. Всегда. С самого детства. Бабка пихала в сумку что попало — носки, банки. Старые кофты, которые пахли нафталином. Алька потом всё выкидывала. И собирала сама. По-своему. Минимум. Но с умом. Бабка ругалась. Говорила: «Ты как ненормальная. Ничего с собой не берёшь». Алька не спорила. Просто молчала. И делала по-своему. С тех пор прошло достаточно лет, а привычка осталась. Собираться быстро. Брать только необходимое. Не привязываться к вещам. И к людям — тоже. Хотя с людьми это не всегда работало.

Открыла шкаф. Джинсы. Две пары. Синие. Протёртые на коленях. Она любила их. Носила годами. Не выбрасывала. Футболки. Три. Чёрная. Серая. Белая. Рубашка. Одна. На всякий случай. Вдруг придётся идти в редакцию. Или на встречу. Или ещё куда. Куртка кожаная. Потёртая. В пятнах от кофе и пепла. Любимая. Подарок. От кого — не важно. Куртка была старая, но удобная. Вторая кожа.

Нижнее бельё. Носки. Кроссовки. Косметичка. Помада MAC «Diva». Тональный. Тушь. Карандаш для глаз. Всё как надо. Она не красилась давно. Но возила с собой. Привычка. Ещё с тех времён, когда работала официанткой. В Брянске. До Тюмени. Помада «Diva» — была её бронёй. Красная. Яркая. Как «пошло всё к чёрту». И «я ещё здесь».

Потом — ванная. Шампунь. Зубная щётка. Паста. Таблетки. От головы и сердца. Она почти не болела. Но возила. Возраст. Уже не колокольчик. Как сказала однажды Света: « Наш возраст -- это когда ты уже не можешь пить, как в двадцать. Но ещё не можешь бросить, как в шестьдесят». Алька тогда смеялась. Сейчас — нет.

Кухня. Кофе. Растворимый. В дорогу. Коньяк. Зажигалка. Две. Одна сломается. Проверено. «Вирджиния». Блок. Может, два. Она курила много. Знала. Но не бросала. Не хотела. Или не могла. Одно из двух. А может, и то, и другое. Как всё, что она делала — наполовину хотела, наполовину не могла. Или наоборот.

Вернулась в комнату. Села на пол. Рядом с чемоданом. Разложила. Как пазл. Джинсы — вниз. Футболки — сверху. Куртка — отдельно. Не помнётся. Косметичка — в боковой карман. Коньяк — в середину. Между футболками. Чтобы не разбился. Если разобьётся — пропахнет всё. Она знала. По опыту. Однажды разбила. В поезде. До Тюмени. Весь вагон потом пропах. Коньяком. И ещё она три дня ходила, как алкоголичка, хотя не пила. Неловко вышло.

Телефон — iPhone — завибрировал. Светка. Подруга и судмедэксперт. Циничная, как Алька. Может, даже хуже. Они познакомились лет пять назад. На месте преступления. Алька приехала за материалом. Света — за телом. Разговорились. Подружились. С тех пор — вместе. По жизни. По барам. Света была единственным человеком, которому Алька могла сказать правду. Всю. Или почти всю. Потому что Света всё равно видела всё насквозь. Это её работа. Видеть то, что другие не хотят. И говорить об этом. Спокойно. Без соплей. Как о погоде или вскрытии.

— Собралась? — хриплый Светкин голос, как всегда.

— Собираюсь.

— Когда поезд?

— В понедельник. В шесть вечера.

— СВ?

— А ты как думала? Я что, в плацкарте поеду? С детьми? С бабками?

— Ну, ты же у нас журналистка. Могла бы и в плацкарте. Для материала.

— Для материала я и в морг пойду. А в Брянск я еду. По-человечески.

Света засмеялась. Хрипло. Она всегда смеялась, как будто кашляла. Курила тоже много. Голос сел. Не восстановился. Алька иногда думала: «Мы с ней как две старые курильщицы. Только она — в морге, а я — в редакции. И обе не знаем, что делать с жизнью». Но вслух не произносила. Зачем? Светка и так знала. Много чего.

— А он знает?

— Знает.

— И как?

— Адекватно. Я думаю.

— Ты думаешь? Аль. Ты его знаешь, как облупленного.

— Свет. Не начинай.

— Я не начинаю. — Света вздохнула. — Ты уверена, что хочешь туда ехать?

— Уверена.

— Врёшь.

— Вру. Маленько.

Обе замолчали. Алька смотрела на чемодан. Вот такая у неё жизнь, которая помещалась в один чемодан. И в одну бутылку коньяка. В одно кольцо, которое лежало в ящике. Много долгих лет. И ее все устраивало. И даже очень.

— Ладно, — снизошла Светка. — Позвони, когда приедешь. Если что — я подскачу. В Брянск. Инструменты возьму.

— Инструменты?

— Для него. Ну там по мелочи. Скальпель, зажимы, пилу по кости.

Алька засмеялась. Подруженция в своем репертуаре.

— Дорогая, он то в чем виноват. Безвинно пострадавший! Буквально жертва. Меня и обстоятельств.

— Знаю. Но я же должна тебя поддержать.

— Поддержи. Скажи, что я дура чокнутая. И всё из-за меня.

— Ты дура. Но это же не повод. Мне всё равно, кто он и где он. Я-то тебя люблю.

— И я тебя.

-- А где наш новенький, блестященький молоденький капитанчик? Почему не слышу продолжений?

-- Ой, не выдумывай, пока не до него.

-- Но он очарован?

-- Ессественно!

-- Ну тогда и ок! Давай, держись. Сестрица, твою медь, Аленушка. Пиши мне. Мелким почерком.

-- Иес, мэм. До новых, матушка, встреч. Буквально, в эфире.

Гудки. Алька положила телефон. Закрыла чемодан. Молния — вжжжик. Не закрывается. Она надавила. Не закрывается. Села на чемодан. Своим поднабравшимся попесом. Всем весом души. Не закрывается. Встала. Пнула. Потом прыгнула на чемодан. Не закрывается. Ох, ты! Каша, мед, говно и пчелы.

— Блядь! — рявкнула она чемодану. — Ты что, живой? А хочешь, об этом поговорить?!

Она открыла чемодан снова. Начала перекладывать. Вынула куртку. Сложила по-другому. Положила обратно. Закрыла. Нет. Никаких — вжжжик.

— Да ты издеваешься, — прошипела Алька. И так завращала глазами, что сама испугалась.

Снова позвонила Светке.

— Ну че ты думаешь, у меня чемодан не закрывается.

— И?

— Что мне делать?

— Сядь на него.

— Уже. Прыгала даже.

— Тогда вызови экзорциста.

— Свет, серьёзно.

— Аль, это чемодан. Он не закрывается потому, что ты набрала слишком много хлама. Выложи что-нибудь.

— Что?

— Ну, не знаю. Коньяк, например.

— Не выложу.

— Тогда куртку.

— Куртку тоже не выложу.

— Тогда что ты будешь делать?

— Не знаю. Может, молнией придушу.

— Аль, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ладно. Вызови сантехника. Пусть посмотрит.

— Осподи! Куда он посмотрит?! Причём тут сантехник?

— Ну, не знаю. Может, он что-нибудь сообразит. У них руки золотые. Обычно.

-- Не в этом случае!

Алька хмыкнула. Положила телефон. Посмотрела на чемодан. Тот с готовностью смотрел на неё. Вызывающе. И молча.

— Ладно, — буркнула она. — Ты победил. Справился с хрупкой, нежной девочкой из сказки.

Скрутила куртку в рулон. Сунула в угол. Ладно, в руках унесет. Закрыла чемодан. Аллилуйя.

— Гляди, че делается, — погрозила она чемодану. — Раздел женщину, извращуга.

Прошлепала на кухню. Открыла холодильник. Пусто. Ну, почти. Йогурт. Яйца. Два. Сыр. Отлично, чтобы взять с собой. Она взяла йогурт. Представила. Явно кислый.

— Ну и ладно, — фыркнула она йогурту. — Всё равно в дорогу. И плевать.

Устала. Морально. Это когда ты не можешь больше думать. Ни о чём и ни о ком. Особенно о себе. Просто лежишь. И ждёшь. Чего? Неизвестно.

Люди меняются. Она — изменилась. Он — изменился. А может, и нет. Может, всё тот же. Илюха-Бревно. Говорит медленно. И думает не быстро. Любит. Или уже не любит. Или уже не её. Да плевать на всё. Кто ей нужен, сейчас? Никто. Будет смотреть на нее своими коровьими глазами и пыхтеть. Больно надо.

Телефон зазвонил. Глянула. Майор Грошев. Вечный дружочек.

— У аппарата.

— Петруха, а ты дома?

— Дома. А чего?

— Слушай. — Голос напряжённый, почти сердитый. — Ты в Брянск едешь?

— Еду. А чо такого?

— Не. Не езди. Плюнь.

Алька села на диван. Подобралась. Замерло все, как перед прыжком.

— В смысле? Ты что там, белены объелся?

— Не гони гусей. Клыков мутит что-то. — Грошев замолчал. Алька слышала, как он дышит. Тяжело. Как будто бежал или волновался. Очень. — Может, и глупости, я не знаю. Только он узнал про проект. И самое главное, тема там такая. Интересная. Да ты ещё едешь. Он вчера был у Алтынова. О чём-то говорили. Долго. Я не слышал. Но видел. Он выходил злой. Зыркал так, что стены горели. Не нравится ему твоя активность. В этом конкретном вопросе.

— И что?

— Не знаю. Но тогда и мне это не нравится. Он злопамятный. Про корпоратив не забыл.

Алька, прищурившись, задумалась. Корпоратив она помнила очень хорошо. Вот только при чём тут замена исторических ценностей Брянского музея на копии? И совместная работа по расследованию инцидента Брянскими и Тюменскими журналистами. Издательств «Акварель» и «Тень». Возможно, рынок оборота таких ценностей был общим. Или мало ли чего. Зачем-то всё это начальство же придумало. И теперь вот доверенный человек предупреждал Альку, что не стоит рисковать.

— Грошев, окстись. Я двадцать лет в криминальной журналистике. Меня ли не пугали. А я всё ещё жива.

— Угу. Пока жива.

— Пока. — Она затянулась. — Слушай, я поеду. Мне надо. Серьёзно.

— Тебе надо? Или тебе хочется?

Попал. Прямо в точку. Грошев был умный. Для мента. Поэтому его и недолюбили. Все. Кроме Альки. Она и сама была такая.

— И то, и другое, — ответила она честно. — Грошев, я не могу не поехать. Понимаешь?

— Понимаю. — Вздохнул. И опечалился. — Ладно. Но будь осторожна. Если что — звони. В любое время.

— Помню. Спасибо.

— Не благодари. Просто не сдохни.

Она отложила телефон. Да они что, сговорились! Ей прямо делать было нечего, как им всем звонить и писать. Вот прямо будет она день-ночь сидеть и набирать всех. Пока пальцы не отпадут. А работать тогда когда? Открыла ящик стола. Достала коробочку. Маленькую, бархатную. Кольцо. Простое. Обручальное. Тонкое. Давно лежит. Она не носила, но и не выбрасывала. Пусть.

Взяла его. Покрутила в пальцах. Вспомнила. Зачем-то положила кольцо в карман джинсов. Зачем? Не знала. Пусть будет.

Понедельник. Тюмень. Вечер.

Она приехала за час. Не любила опаздывать. Таксист попался разговорчивый. Рассказывал про пробки и жару. Про то, что в Крыму сейчас хорошо. Она кивала. Не слушала. Смотрела в окно. Город. Улицы. Люди. Всё чужое. Всё временное. Всё — не её. Или — уже не её. Или — никогда не было её. Она не знала. Просто смотрела. Молчала и качала головой.

— Вы куда? — спросил таксист.

— В Брянск.

— Надолго?

— Не знаю.

— Понятно. — Он помолчал. — Там красиво. Я как-то летом был. Неплохой городок.

— Ага.

— Река Десна. Класная.

— Угу.

— Вы там были раньше?

— Да.

— Понятно.

Он замолчал. Алька внутренне перекрестилась.

Вокзал. Платформа.

Люди, чемоданы, дети, собаки. Провожающие. Целующиеся и плачущие. Она стояла одна. С чемоданом. Смотрела на поезд. Новосибирск – Москва. Через Тюмень. Время в пути до Москвы — около тридцати с лишним часов. Потом с Киевского вокзала Москвы поездом № 737А в Брянск еще часов пять. Наездишься так-то. Ну, хоть выспится. Может быть. А может быть и нет.

Она ехала разбираться, что там происходило с этим музеем, ценностями и культурой Брянска. Без неё. Без Альки. И заодно хотела посмотреть, что там осталось от той старой жизни, которую она помнила урывками. В основном через звонки с Илюхиным дважды в неделю.

Нашла свой вагон. Проводница — женщина лет пятидесяти. Усталая. С химией на голове. Проверила билет, кивнула. Алька вошла. Посмотрела в окно. Перрон. Люди. Суета. Прощания.

Они приезжали в одну деревню каждое лето. Алька — к бабке-пьянице, Илюха — к деду-агроному. Выросли, когда забрались на сеновал. Знали — зачем.

Алька смеялась: «Ты, Илюха, как трактор — шумный и неуклюжий». Он покраснел, но запомнил запах её духов. «Красная Москва». Вещь. Других у бабки не было. И это она даже обиделась тогда: «И это всё?! Вот про это столько в книгах пишут и в кино снимают?!» И он опять был во всём виноват. Как давно это было.

Она уснула, когда небо начало светлеть. А стук колёс выровнялся.