Брак по договору. Два звонка в неделю

Ляля Либерман

Брак по договору. Два звонка в неделю

ПРОЛОГ.

Крым. Июль. Плюс тридцать пять в тени.

Кондиционер в лобби отеля хрипел, как загнанная лошадь. И периодически вырубался — видимо, для того, чтобы окончательно добить отдыхающих. Народ в очереди на заселение плавился, обмахивался папками с ваучерами и тихо ненавидел весь полуостров разом.

Илюхин стоял у стойки. Рядом с ним — три чемодана, один детский рюкзак с динозавром, жена Геля и двое сыновей-близнецов. Стёпка и Тёпка пищали, что хотят на море. Немедленно. Прямо сейчас. Вода в бассейне, который виднелся за стеклянными дверями, манила бирюзовым и обещала спасение. Но заезд был с двух. На часах — двенадцать ноль пять.

— Мужчина, ну сколько можно? — девушка-администратор смотрела на него с сочувствием, но непреклонно. — Час заезда. Раньше не могу. Система.

— А если я доплачу? — Илюхин полез за кошельком.

— Дело не в деньгах. Система не пропустит.

Он вздохнул. Геля стояла рядом с олимпийским спокойствием. Сказывался многолетний преподавательский опыт. Она уже приняла этот мир как есть — с его неработающими кондиционерами и тупыми системами. Отец-военный научил её. Не можешь изменить, не дёргайся. Окопался и жди команды.

— Пап, ну пошли уже, — Стёпка потянул его за футболку.

— Сынок, ну куда мы пойдём? Номер не готов.

— А мы в бассейн.

— Без номера нельзя.

— А почему?

— Потому что система, — Илюхин вытер пот со лба.

Очередь за ним начала тихо роптать. Кто-то уже махал веером из журнала «Отдых в Крыму». Кондиционер издал последний вздох и отключился окончательно. В лобби стало тихо и душно. Как в бане.

В самый пик балагана, когда Тёпка уже лежал на чемодане и ныл, а Стёпка пытался открыть стеклянную дверь на террасу, — входная дверь распахнулась.

На пороге стояла Алька Петрова. Худая, мелкая, в потёртой кожаной куртке — в плюс тридцать пять. Да. Сигарета за ухом. Бирюзовое каре. И под руку с молодым капитаном полиции — бодибилдером, которому форма явно жала в бицепсах. И везде.

Она явилась, как входят в собственный дом. То есть с уверенностью, что мир подождёт. Огляделась. Увидела очередь. И несчастного Илюхина.

Их взгляды встретились.

Илюхин замер. Рука с кошельком повисла в воздухе. Лицо — сначала белое стало красным. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал.

Потому что заговорила Геля. Ехидным, хорошо поставленным голосом преподавателя академии МВД:

-- Здравия желаю, товарищ слушатель Остапчук. А вы, какими судьбами? Тоже, как лучший журналист года?

Бравый бодибилдер вытянулся в струнку и ответил на приветствие не менее хорошо поставленным голосом:

-- Никак нет, Ангелина Степановна! Вот, в последний момент вручили горящую путевку, по результатам командировки. Ну, вы знаете. Даже вещей не взяли. Прибыли по месту назначения. С невестой.

-- С невестой?! – Геля вежливо улыбнулась и перевела взгляд на Альку. —Это хорошо. А вы молодец. И год прекрасно закрыли. И в командировку съездили. И вот невесту нашли. Вам можно только позавидовать.

Двое мужчин почему-то одновременно покрылись румянцем. Илюхин и ничего не понимающий бодибилдер.

Алька тоже замерла. На секунду. Совсем короткую. Она смотрела на Илюхина с застывшей улыбкой. Он втянул живот. Что-то, быстрое как тень, мелькнуло в её глазах. Но она тут же взяла себя в руки.

— Так, — рявкнула она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Руководство где? Кто тут главный? И побыстрее, пожалуйста.

Девушка за стойкой растерялась:

— Я администратор.

— Слушай, администратор, — Алька подошла и положила на стойку удостоверение. — у меня бронь. Петрова. «Центральная Пресса». И вот у этих, — она кивнула в сторону Илюхина и его семьи, — тоже. Почему задержка?

Администратор бледнеет после слова «пресса», неуверенно мямлит:

— Час заезда…

— Я знаю про час заезда. Я же говорю. Центральная пресса. Вы постановлений не читаете что ли? Пресса вне общей очереди. И препятствовать работе Центральной прессе вы не можете. Правов у вас таких нет. А раз я здесь, то уже — работаю. А вы препятствуете. Я могу написать такой текст про ваш отель куда надо, что вы будете заселять всех в шесть утра. Ты этого хочешь?

Администратор сглотнула. Не глядя ни на кого, застучала по клавиатуре.

— Не препятствуем. Да, но…

— Что «но»? Номер готов?

— Готов. Но…

— Тогда заселяй. Их. И меня. Я за них ручаюсь.

Она обернулась. Посмотрела на Илюхина. И чуть заметно улыбнулась. Уголками губ. Злорадно.

Он смотрел на неё. Не мигая. Геля переводила взгляд с мужа на незнакомую женщину и обратно. Дети притихли. Бодибилдер по-прежнему улыбался и ничего не понимал.

Через десять минут администратор выдала ключи. Илюхиным — номер 214. Альке и капитану — 215. Второй этаж. По коридору. Напротив.

— Вот и славно, — проворчала Алька, забирая ключ. — Соседями будем.

Она пошла к лифту. Капитан — за ней. Илюхин смотрел им вслед. Геля тронула его за руку:

— Илюш. Ты чего?

Он не ответил. Только сжал её ладонь. И пошёл к чемоданам.

Номер 214. Дверь напротив — 215. Он стоял на пороге, спиной к жене и детям. Которые уже визжали от восторга, скакали на кровати и выбегали на балкон. Смотрел на закрытую дверь. Молчал.

Где-то за стеной хлопнула пробка от шампанского. И зазвенели стаканы.

Или ему показалось.

Глава 1. ДВА ЗВОНКА

Утро в Тюмени начиналось с гудков. Не с будильника, кофе или птиц — с гудков поездов. Квартира Альки Петровой стояла так близко к вокзалу, что стены иногда вибрировали. Ибо мимо проходил товарняк. Она привыкла. Даже полюбила. Гудок в шесть сорок пять — первый. В семь двадцать — второй. К восьми — россыпь коротких, маневровых. Как симфония. Только вместо скрипок тепловозы, а за дирижёра — машинист. Он, раздолбай, судя по всему, всегда опаздывал на завтрак.

Проснулась в девять. Позже обычного. Вчера был тяжёлый день: три выезда, два трупа, один пожар. Вернулась в полночь, выпила бокал коньяка из подарочной бутылки. Ей подарили коллеги из отдела рекламы, закурила на балконе. Смотрела на огни вокзала. Не думала, тупо втыкала от усталости: «Вот, блин». Завалилась спать. И вот — девять. Всем привет, опять ничего не успела.

Огляделась. Бардак. На полу распечатки криминальных сводок. Разные, в том числе перечёркнутые, с пометками «Бред» и «Копать». На столе ноутбук, кружка с остатками кофе из автомата, пепельница-гильза. На подоконнике — пачка «Вирджинии», зажигалка. Два телефона. iPhone 15 — для работы. Nokia 3310 — для «особых» звонков. Этот, второй, знали только три человека. Один из них — Илюха. Второй — её бывший сокурсник, который теперь продавал страховки и иногда звонил поздравить. Не важно с чем. Третий — её новенький, симпатичненький. Подающий надежды.

Она взяла Nokia. На экране — пропущенный. Илюха. Ночью, в час сорок семь. Она не слышала. Спала. Или делала вид. Кто же теперь разберет.

Алька задумалась. Смотрела на телефон. Думала: звонить или подождать? Да пусть сам звонит! Нанималась она, что ли!

Вот только ждать было не в её правилах. Но с Илюхой — особый случай. У них существовал ритуал. Два звонка в неделю. Вторник и пятница. Сегодня — вторник. Он уже звонил. Значит, она звонит первой. Так было заведено. Негласно. Но железно. На том и стояли. Годами.

Набрала номер. Гудок. Второй.

— Алло, — ответил голос хриплый, сонный. — Ты чего в такую рань?

— Девять утра, кабальеро. Рабочий день в разгаре.

— Это у вас. А у меня вообще-то отпуск.

— У тебя? — Алька усмехнулась. — Ты в отпуске только во сне. Или на рыбалке. Что, опять с удочкой сидишь?

— Нет. Дома. Дети в школу собираются.

— А, школа. — Она затянулась. — Как там? Стёпка, Тёпка?

— Растут. Стёпка вчера танк нарисовал. Настоящий. С башней, с гусеницами.

— И что, похож?

— Не особо. Больше на утюг с колёсами. Но он говорит, что это Т-90.

— Ну, Т-90 так Т-90. Ему виднее.

— Тёпка камней притащил полный рюкзак. Говорит — коллекция. Я не спрашивал, зачем.

— Правильно. Не мешай развиваться. Вдруг это метеориты. Радиоактивные.

— Аль, ты чего?

— Шучу. Хотя... Ладно, не пугайся, папаша.

Пауза. Алька слышала, как он там, в Брянске, возится с чайником. Наверное, завтракает. Чай с молоком. Жена запрещает кофе. Сердце.

— А ты как? — спросил он. Раз уж вздохнул.

— Нормально. Вчера труп был. В гаражном кооперативе. Мужик, сорок пять лет, два инфаркта. Жена говорит — работал много. А я думаю — пил много. Но в сводке напишут «сердечная недостаточность».

— Ты злая. И циничная.

— Я реалистка. Разница.

Она встала. Прошла на кухню. Три шага. Квартирка маленькая — однушка. Стены — обои в цветочек, как в той деревне. Диван, стол, шкаф, кровать. Всё. Абзац, трезвым глазом. Но своя. Не съёмная. Купила три года назад. Ипотека. Ещё платить и платить. Но зато — своя. Лапушка.

На кухне — кран тек. Кап-кап. Раздражало. Она уже месяц собиралась вызвать сантехника, но всё никак. Сантехник дядя Коля приходил раз, глянул на кран, на неё, почесал подбородок: «Ну, Петруха, тут всё плохо». И ушёл. Больше не появлялся. Видимо, решил, сама разберётся. Может и к лучшему.

Кофе из автомата за углом. Сварила бы в турке, да лень. Прокрастинация, туды ее в качель. Турка стояла на полке и покрывалась пылью. Автомат в редакции — чудо просто. А дома в основном — растворимый. Или никакой. Сегодня — не поленилась, сходила. Прямо в тапках. А то бы, ложка, кипяток, размешать. Пить, пока не остыл.

— Ты вчера звонил, — сказала она, возвращаясь к дивану. — Я не слышала.

— Знаю. Подумал спишь. Не стал больше будить.

— Что хотел?

— Ничего. Услышать.

Алька замолчала. Вот так всегда. Он умел сказать что-то простое — и попасть. В самое сердечко. Не специально. Просто так думал. И говорил. Падла.

— Ну, услышал, вот, — проворчала она, чтобы не молчать. — Что дальше?

— Дальше? — Он вздохнул. — Дальше — вторник. Ты же по вторникам звонишь.

— Я и позвонила.

— Сегодня вторник?

— Ну да. — Она затушила сигарету. — Слушай, у меня новость.

— Хорошая?

— Не знаю. Скорее, странная. Нас объединяют. Газеты. «Тень» и «Акварель». Спецпроект. «Криминал и искусство в провинции. Возможно ли?». И вопросительный знак в конце. Типа как у них. На чертовом Западе. И демократия кругом.

— В смысле — объединяют?

— В прямом. Совместный проект. Материалы, публикации, подкасты. Я приеду в Брянск.

Долгая недовольная тишина. Секунд пять.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Когда?

— В понедельник. Поезд. Вагон СВ. Встречай, сестрицу Аленушку.

— Аль…

— Всё, Илюха. Мне пора. Редактор орёт. Пока.

Она нажала «отбой». Посмотрела на телефон. Улыбнулась. Зло. Или не зло. Непонятно. Вот пусть теперь помучается. Хоть двигаться начнет. Бревно Илюхинское.

Набежало беспокойной рябью мыслей. Ощущений. Лето. Речка. Ей шестнадцать, ему уже семнадцать. Пыхтит. Несёт её на спине через тёмную воду болотца, она боится лягушек. Коленки исцарапаны. Она смеётся ему в затылок, нагло пахнет «Красной Москвой» и болотистой травой. Он говорит: «Ты лёгкая, как пустая пачка "Беломора"» и гладит её колено. Она шлёпает его по плечу. И ей кажется, что так будет всегда.

И сразу возврат. Алька открыла глаза. За окном гудок товарняка. Затушила сигарету, встала. Душ, крем на рожу. Да, слой потолще. Затем — в редакцию.

Редакция «Тени» занимала старый особняк в центре Тюмени. Трёхэтажное здание с облупившейся краской и лепниной, которую давно пора было реставрировать. Внутри — ремонт из девяностых. Линолеум, крашеные стены, скрипучие двери. Третий этаж. Угловой кабинет. Шесть квадратных метров. Окно во двор, просто мечта! Мусорные баки, ржавый забор, вечно сыро. Зато вид на помойку — как символ профессии. И коты. Четова дюжина котов. Всех мастей и расцветок.

Алька вошла, бросила куртку на спинку кресла, села. Ноги — на стол. Кроссы «Jimmy Choo». Подделка. Но хорошая. Никто не отличал. Во, попутчики.

На столе — хаос. Бумаги, распечатки, чашки. Не мытые. Мусорка полна одноразовых стаканов из-под кофе. Пепельница-гильза. В углу — сейф. Поцарапанный. Под столом. Записка на мониторе, написанная маркером: «Клыков — мудак. Грошев — выручай». Не выцветала. Маркер был перманентный. Как и её отношение к Клыкову. Привет, упырь.

Сертификат «За вклад в свободу слова РФ» висел на одной кнопке. Криво. Вот-вот упадёт. Она не поправляла. Пусть висит. Как напоминание: было. И прошло.

Из коридора донёсся визгливый голос редактора:

— Петрова! Опять куришь?! Закона на тебя нет?!

Алька закурила. Демонстративно. Глубоко. Выпустила дымищу.

— Эт не курю, — крикнула она в ответ. — Дезинфекция. Вы же не хотите, чтобы тут грибок завёлся? Сдохнем все.

— Открой окно!

— Оно не открывается.

— Оно открывается! Ты просто не пробовала!

— Не пробовала. И не буду. Там мусорка. Воняет. И коты орут.

— Петрова, ты меня слышишь?! Исчадье! Когда ты уже свалишь куда-нибудь!

— Слышу, слышу. Не орите, у меня мигрень.

— Какая мигрень?! Ты вчера в баре тусила! Непонятно с кем.

— Вот именно. Поэтому и мигрень. Че эт, непонятно?! Вот такой размерчик! А вам опять все доложили. Че за город!

Редактор что-то пробурчал. Ушёл. Посмотрела на монитор. Открыла почту. Письмо от редактора «Акварели». Тема: «Спецпроект. Согласование». Она открыла. Прочитала. Ничего интересного. Даты, сроки, условия. Сухо. По-деловому.

Закрыла почту. Открыла ТГ-канал «ЧС Тюмени». Сто пятьдесят тысяч подписчиков. Комментарии. Маты. Угрозы. Благодарности. Всё как обычно. Она пролистала. Закрыла.

Достала из ящика стола заветную плоскую бутылочку виски. Глотнула. Прямо из горла. Закурила вторую. Телефон — iPhone — завибрировал. СМС. От Грошева. Ох, заботушка ты мой!

«Петруха. Осторожнее там. Клыков что-то мутит. Не лезь пока никуда».

Она усмехнулась. Набрала ответ:

«Майор, твоя навеки. Я осторожна. Аки птичечка в гнезде. А яичечко в …».

Отправила. Положила телефон. Потом — снова взяла. Nokia. Открыла контакты. Илюха. Набрала. Гудок.

— Алло?

— Это опять я.

— Я понял. Что-то случилось?

— Нет. Просто… — Она замолчала. — Я ведь реально приеду. В понедельник. И это… Не деться никуда. Это тебе не про искусство писать, как кашу манную размазывать.

— Я и не обсуждаю. Ладно, Петруха…

— Вот и хорошо.

Пауза.

— Аль.

— Что?

— Я рад.

— О, вот только без соплей.

Сбросила вызов. Просто смотрела на экран. На его имя. Положила Nokia рядом с iPhone. Затушила сигарету. Глянула в окно на мусорные баки. Ржавый забор и серое небо. И рыжего ободранного бойцовского кота. С одним ухом.

И улыбнулась. Почти мечтательно. Кот ее не понял.

Сняла ноги со стола. Накинула куртку. Вышла в коридор. Редактор стоял у автомата с кофе. Смотрел на неё.

— Ты куда намылилась?

— В Брянск. В понедельник.

— Зачем?

— Спецпроект. — Она пожала плечами. — Судьба, наверное.

— Какая судьба? Ты же сама говорила — эти проекты для неудачников.

— Говорила. — Она взяла стакан с кофе. Глотнула. Поморщилась. — Говно какое. Передумала.

— Ну ты, как обычно! Ничего нового.

Она пошла к лестнице. Редактор смотрел ей вслед. Морщился. Потом крикнул:

— Петрова! Ты там осторожнее! Брянск — не Тюмень! Где тебя каждая собака знает. И стороной обходит. Тебя грохнут, а работать кто будет. И чтобы одна нога там, вторая здесь! И без всяких!

Подходящих размеров, прости Господи.

— Меня и там все знают! — ответила она, не оборачиваясь. — Родина моя, малая. Я всегда на стороже. Особенно, когда не хочу. Ок, вернусь девственницей. Успевайте.

Редактор плевался и проворчал уже себе, но она услышала:

— Вот ведь опять за неё получать будем! Свинья лужу найдет!

Алька возмущённо вздернула средний палец вверх. Так, чтобы он не увидел. Но он увидел.

Она вышла на улицу. Солнце. Жара. Пробки на Ленина. Гудки. Машины. Люди. Город жил. Она стояла на крыльце редакции. Курила. Смотрела на всё это. Думала.

Скоро она увидит его. Илюху.

Человека, которого знала двадцать лет. Когда-то любила. Чаще ненавидела. Была привязана к нему отвратительной привязанностью. Клеем зависимости. Не могла забыть. Как и он её. Вот только… Все это она сотворила с его и своей жизнью. И теперь он был давно и счастливо женат. У него росли сыновья. И вообще. Была своя жизнь — без неё. У неё была квартирка, кабинет и редактор. И полная диких и ужасно восхитительных приключений, жизнь. С настоящими бандитами и полицейскими. Она занималась всем тем, чем и мечтала. Вела криминальные хроники и участвовала в расследованиях. Иногда в служебных, а чаще в независимых.

Затушила сигарету, щелчком отправила бычок в урну. Пошла к машине, Тойота C-HR. Белоснежная, с чёрной крышей. Села за руль, завела. Кондиционер — работал как часы. Любила вот эти несколько секунд тишины в предвкушении.

Мимо со свистом прошёл мотоциклист. Звук — и он уже сжался в точку. И нет его.

— Валяй, валяй! Трансформер! — рявкнула Алька в салоне. — Давно селфи с вами не делала. Говнюки мелкие.

Она включила радио. Что-то бодрое — бесящее. Попса. Не важно. Главное — громко. Чтобы не думать, не поминать. Жить сегодняшним днём. Им же и наслаждаться.

Лихо вырулила со стоянки. Охранник шарахнулся и заматерился. Но вписаться не посмел. Ее тут реально знали и не связывались.

Впереди — Брянск и спецпроект. Йо-хо!

Глава 2. БРЯНСК

Брянск просыпался медленно. Здесь в шесть утра — тишина. Только птицы и тополя. Ленивое солнце, выползающее из-за реки и окрашивающее старые дома в розовый и благородно-серый. Как в рекламе какого-нибудь Пенсионного фонда.

Илюхин проснулся не по будильнику. По привычке. Тело само знало: пора. Рядом спала Геля. Дышала ровно, как спят только люди с кристально чистой совестью и идеальным обменом веществ. Илюхин лежал, смотрел перед собой. Думал, что если бы существовал рейтинг жён, то Геля точно была бы в топ-3. Сразу после тех двух, которых никто никогда не видел, потому что их не существует.

Полежал ещё минуту. Встал. Тихо, чтобы не разбудить. Скрипнул коленом. Проклятое скрипело с тридцати, как старая дверь в сарае. Геля вздохнула во сне, перевернулась на другой бок. Илюхин замер. Она не проснулась. Гелин сон был крепок, как и её убеждения.

Кухня. Чайник. Чай с молоком. Жена запрещала кофе — сердце. Он не спорил. Привык. В чае тоже есть танин, но с Гелей не поспоришь. Преподаватель в академии МВД. Полковничья дочь. С ней лучше не конфликтовать. Ни по какому поводу. Илюхин давно это понял. Следовал правилу годами. Каждый день. Как автомат на утренней поверке.

Сел за стол, смотрел в окно. Двор. Детская площадка. Качели. Пусто. Дети ещё спали. Стёпка и Тёпка. Близнецы. Восемь лет. Один рисует танки. Другой коллекционирует камни. Оба — его радость. Ну и шалопаи, конечно. Ещё какие.

Тесть сердится, говорит, Илюхин не авторитет для детей. Ну, тут уж дудки. Он сам знает, как за своими детьми смотреть. Просто тесть думает, что авторитет — это когда на тебя смотрят с ужасом. А Илюхин знал, что авторитет — это когда тебя любят. Настолько, чтобы не заметить, что съел последний кусок торта. Нечаянно.

Допил чай. Пошёл будить детей в школу. Сначала Стёпку. Тот спал, раскинувшись звездой. Одеяло на полу. Подушка на голове. На подушке — след от утюга. Геля вчера гладила, видимо, отвлеклась. Илюхин улыбнулся. Потом Тёпку. Тот спал, свернувшись калачиком. Обнимал рюкзак с камнями. Как плюшевого мишку. Только вместо мишки — геологическая коллекция.

— Пап, ещё пять минут, — бормотал Стёпка, не открывая глаз.

— Вставай, танкист. Школа. Пора.

— Не хочу.

— Я тоже не хотел. Вставай.

— А ты зачем встал.

— Я взрослый. Можно вставать нехотя. Называется — работа.

— Тогда я тоже взрослый. Мне можно не хотеть и не вставать. Это называется — отпуск.

Илюхин опешил. Логика была железная. Гелина, кстати. Ту же она использовала, когда он пытался объяснять, почему нельзя есть мороженое на завтрак.

— Ладно, — уступил он. — Пять минут. Иначе мама придет. И закончится отпуск. Насовсем.

Стёпка мгновенно сел. Глаза открылись. В них появился настоящий, неподдельный ажиотаж.

— Пять минут — это мало, — сказал он быстро. — Давай десять.

— Семь. Идёт?

— Идёт.

И хлопнулся обратно на подушку.

Тёпку будить было проще. Он просто открыл глаза, посмотрел на Илюху и улыбнулся: «Я уже не спал. Думал». Илюхин не стал уточнять, о чём думает восьмилетний ребёнок в такую рань. Это могло быть что угодно. Проверено. От смысла жизни до «почему у собак нет рук».

Завтрак. Геля уже встала. Стояла у плиты, пекла сырники с изюмом. Запах — божественный. Илюхину дежурный поцелуй в щёку. Всегда делала это так, как операцию по расписанию. Быстро, точно, без лишних эмоций. Но с любовью к объекту.

— Доброе утро, милый. Как ты?

— Нормально, — ответил он. Автоматически.

Дети повскакивали. Сели за стол. Шум, гам, ложки, чашки. Илюхин наблюдал за ними. Улыбался. Это был его мир. Тёплый. Надёжный. Правильный и привычный. Как швейцарские часы. Только вместо шестерёнок — дети, а вместо заводной пружины — Гелин распорядок дня. Очень четкий и полезный распорядок.

— Пап, смотри! — Стёпка подбежал, размахивая листом бумаги. — Я танк нарисовал!

Илюхин посмотрел. На листе было что-то, отдалённо напоминающее утюг с гусеницами и башней, из которой торчала труба.

— Класс, — одобрил он. — Настоящий Т-90.

— Да ты что! — возмутился Стёпка. — Это же не Т-90. Это Т-100500. Я сам придумал. Он стреляет лазером и летает.

— А, ну тогда вообще супер.

— А ещё он стреляет слаймом, — добавил Стёпка. — Чтобы враги слипались.

— Тактически грамотно, — кивнул Илюхин. — Одобрено.

Тёпка подошёл. Протянул камень. Серый. С блёстками.

— Гранит. Ему миллион лет.

— Миллион? — Илюхин взял камень. Повертел. — Тяжёлый.

— Это потому что он древний. Почти. Это кусок бетона с стройки. Но я сказал, что гранит. Так интереснее.

Илюхин посмотрел на сына с уважением. В восемь лет — и уже понимает, что правда — это скучно. Генофонд не подвёл.

— Ладно, — согласился он. — Пусть будет гранит. Но в коллекцию записываем как «гранит, найденный на стройке бетонного происхождения». Чтобы потом не было путаницы.

— Хорошо, пап. А ещё у меня есть один камень, которому три миллиона лет.

— Замечательно. А откуда ты знаешь?

— Я спросил у него. Он ответил.

Илюхин решил не развивать эту тему. С детьми лучше не спорить о возрасте и происхождении камней. Это путь в никуда. Или в безумие. Что, в принципе, одно и то же.

Сопроводил детей до школы. Помахал и отправился в редакцию. Формально — отпуск. Но он заехал. На час. Разобрать бумаги. Так он сказал Геле. На самом деле — просто не мог сидеть дома. Не после вчерашнего звонка.

Редакция «Акварели». Историческое здание в центре Брянска. Двухэтажное. Реконструкция, совсем недавно. Все очень достойно. Сохранена историческая ценность, а внутри выдержан современный минимализм, со всеми удобствами. Второй этаж. Кабинет отдела культуры. Просторный. Окна на улицу — старые дома, тополя. Стол Илюхина — аккуратный. Все по линейке. Бумаги в стопках. Изящная чашка. Белоснежная, с тонким вензелем. Семейное фото. Геля, дети. Счастливые. На стене — афиши выставок. Репродукции картин. Пейзажи. Натюрморты. Всё очень достойно.

Включил новый компьютер. Гордился им и прочим, с трудом выбитым по смете, оборудованием. Кто бы знал, как ему это досталось. Не всем выделили. А отделу культуры — вот, пожалуйста.

Пил чай. Писал текст про выставку местного художника. Тот рисовал берёзы. Много берёз. Илюхин смотрел на фотографии картин и думал: «Ну что тут скажешь? Берёзы. Россия. Душа». Писал: «Автор напоминает нам о хрупкости бытия». На самом деле ему было всё равно. Но текст получался хороший. Душевный. Читатели любили такое. Ну, кто читал.

Царапнуло воспоминание. Ночью вспомнилось, как в шестнадцать лет в деревне трогал Алькины «первые титьки» и думал: «А что, если бы…» Дурак был. И сейчас не лучше. Придумал!

Он отложил ручку. Посмотрел в окно. Тополя. Старые дома. Пыль на подоконнике. И вдруг — как будто плёнку кто-то переключил. Не картинка даже. Запах. Сушёные яблоки. Земляничное мыло. И ещё что-то. Трава после дождя. И речка. Ночная. Он нёс её на спине. Она смеялась в затылок. Боялась лягушек. Всегда.

Он тогда не знал, что «всегда» — это просто слово. Для дураков, шестнадцатилетних. Тряхнул головой. Прогнал. Зачем? На рабочем столе — папка. Под паролем. С надписью: «Для работы». Там лежали статьи. Её статьи. Альки Петровой. Петрухи. Из «Тени». Он архивировал их. Годами. Никто не знал. Это было его. Личное. Больное. Сладкое. Зараза Петруха писала лучше его. Всегда. Он читал и злился. И завидовал. И гордился. Всё сразу.