Троцкистская герилья. Мемуары революционера-троцкиста

Я должен, однако, объяснить одно физическое отсутствие, которое должно было бы быть неизбежным на этих страницах: моего брата Родольфо, профсоюзного деятеля и активиста ПРТ, похищенного и исчезнувшего в апреле 1976 года. Я не писал о нём. Не смог, хотя его дух сопровождал меня всё это время. Временами брат Рейно, Гильермо, ровесник Родольфо – также похищенный и исчезнувший, – пересекается у меня в памяти с Родольфо, и это больше, чем моя боль способна вынести. Сейчас, дойдя до этой строки, я не знаю, как продолжать. Тогда я поднимаю взгляд и осмеливаюсь посмотреть на фотографию моего младшего брата на своём письменном столе, который, улыбаясь и беззаботный, как всегда, говорит мне: «Хватит ходить кругами, глухой, начинай уже наконец, ведь это не твоя история, а наша история».

Луис Маттини,Буэнос-Айрес, май 2006 года.

Глава 1. Почему меня называют Луис Маттини? О происхождении «партизанского имени»

Сразу предупреждаю: я не буду говорить о Хуане Арноле Крамере Балугано, потому что не собираюсь здесь писать свою автобиографию. Я расскажу только происхождение – которое многие считают забавным – имени, которое я до сих пор сохраняю как знак тождественности с моей личной и осознанной историей.

Известно, что использование псевдонимов в подпольной деятельности имело целью скрыть законную личность. Инструкции по безопасности советовали использовать имена собственные, избегая прозвищ, которые могли бы облегчить идентификацию человека.

Есть прозвища, которые могут быть избыточными: «Кот» – для того, у кого действительно кошачье лицо, или звать «Коротышкой» кого-то, кто низкого роста, и так далее. Активисты из Кордовы были в этом отношении опасны, потому что придумывали оригинальные прозвища, но из-за своего общеизвестного и завидного чувства наблюдения они оказывались «палевными». (Напомню, что Эдуардо Анхелосу, бывшему губернатору Кордовы, говорили «Стиральная машина»; со своей стороны, я знал некоего «Водонагревателя» и даже «Лицо револьвера». Трудно поверить, но если приглядеться внимательно, можно было заметить, что каждый из них действительно имел, соответственно, лицо стиральной машины, водонагревателя или револьвера.)

Обычно активисты выбирали имена великих революционеров всех времён: Карлос, Федерико, Николас, Эрнесто, Ева, Тания, Роза и т. д. (По понятным причинам никто не выбирал себе имя Фидель или Хуан Доминго.) Я остановился на «Луисе» по двум причинам: во-первых, потому что я уже использовал его во времена своей деятельности в группе PRAXIS в первые годы шестидесятых – из восхищения Бетховеном, а во-вторых, потому что оно не совпадало с именем какого-либо известного революционера. Что же касается фамилии «Маттини», которая его сопровождает, – об этом стоит сказать отдельно.

Однажды, в 1970 году, группа из двадцати членов Революционной партии трудящихся (ПРТ) и бойцов Народной революционной армии (ЭРП) отправилась на двухмесячные курсы на Кубу. Среди них были Уго Альфредо Ирурсун (Сантьяго), Карлос Херман (Мауро), Карлос Феррейра (Лукас), Нелида Аугьер (Пола). Поездка осуществлялась через Чили, где в тот момент правил Сальвадор Альенде, и чилийский МИР (Движение революционной левой) помогал нам с переходом. Разумеется, все мы путешествовали с поддельными документами, не связанными ни с настоящими именами, ни с псевдонимами. Предполагалось, что, прибыв в Сантьяго (разными маршрутами), мы сразу же сядем на самолёт Cubana de Aviación в Гавану.

Это был мой первый выезд за границу, но я всегда был человеком, хорошо осведомлённым о мире, и знал – или по крайней мере принимал во внимание – несколько вещей больше, чем мои спутники. Например, что на Кубе не хватает носков (которые они называют «кальсети́нес»), также косметики, что бритвенные лезвия были советского происхождения и такого качества, что после намыливания нужно было сказать: «Родина или смерть», а потом решиться провести бритвой по бороде. И конечно же, что там не будет мате. Поэтому я посоветовал товарищам, с кем мог, чтобы каждый позаботился взять эти предметы и также прихватил по два-три килограмма мате, рассчитывая, что три килограмма на человека, умноженные на двадцать, дадут шестьдесят килограммов – количество, которое я счёл приемлемым для двух месяцев предполагаемого отсутствия.

Однако две вещи нарушили мои продуманные планы преданного любителя мате: во-первых, большинство моих товарищей ничего не взяли, а во-вторых, мы застряли в Чили на двадцать дней из-за классических организационных проблем кубинцев.

В этой ситуации МИР разместил нас в своих конспиративных квартирах. Со своей стороны, мы быстро организовались, думая (о, наивные!), что ожидание продлится два или три дня.

С течением времени мы проводили занятия, занимались гимнастикой, вели беседы с МИР о чилийском пути к социализму, помогали готовиться к сопротивлению возможному государственному перевороту в братской стране (переворот, который уже в 1970 году ежедневно предвещали), дежурили по ночам, чтобы предотвратить возможные нападения «момио» (реакционеров), организовали кухню (отчитывая тех, кто считал, что бифштекс с салатом – это универсальное меню, и возмущался по поводу чилийских бобов). Короче, полная регламентированная деятельность с семи утра до девяти вечера. Чилийцы, сопровождавшие нас, не понимали этой мании аргентинцев вставать ни свет ни заря.

Разумеется, мы также ходили на некоторые демонстрации Народного объединения, видели и слушали Альенде – с чрезмерно критическими глазами и ушами, осуждая его «реформизм». Мы удивлялись легальности массовых действий левых, но также свободам, которыми пользовалась правая, заговорщически действующая более или менее открыто; в общем, «чрезмерная демократия» на наш ленинистский вкус. (Теперь – и без иронии – я признаю, что правительство Альенде было одной из самых полноценных демократий, о каких только можно вспомнить.)

На деле большую часть времени мы проводили взаперти. На каждом групповом собрании, где я присутствовал, я следил, чтобы не было недостатка мате, и обычно сам его заваривал. Так один весёлый парень из Росарио (я прекрасно его помню, хотя не смог сохранить в памяти его подпольное имя) всякий раз, как видел меня, входящего с кухни – чайник в одной руке, калебас с бомбильей в другой и бумаги под мышкой, – говорил: «Что делаешь, Матини?» (или «пришёл Матини», или «подождите, не хватает мате от Матини»).

С другой стороны, практически каждый день мы готовились к отъезду на следующий день, но всегда в последний момент поездку откладывали. Так прошли три недели. Но поскольку время менее объективно, чем мы думаем, те двадцать дней в страсти подпольной работы казались вечностью, и нам было непостижимо «терять» более двух недель вне действия.

И конечно, мы начали употреблять немного мате, что у нас оставалось. Практически – к моему отчаянию – он подходил к концу. Но я знал, что на рынке Сантьяго можно купить мате, и поэтому, когда наконец настал канун отъезда, я попросил разрешения у ответственного пойти купить около двадцати пакетов по килограмму каждый, чтобы распределить их по чемоданам нескольких путешественников. Но чилиец сказал, что сам об этом позаботится. Через несколько часов он вернулся, превзойдя все мои ожидания: он принёс тридцать килограммов мате на развес в мешке. (Увидев это, я вспомнил, как в детстве в Аргентине тоже продавали мате на развес.) Этот любитель мате не мог поверить в сокровище, которое стояло перед ним, и потому сразу же попросил кого-нибудь взять мой чемодан, а сам, несмотря на костюм и галстук – уже одетый к поездке, – закинул мешок с мате на плечо, как портовый грузчик, и так донёс его до аэропорта Пудауэль.

Когда я прибыл в аэропорт, я без проблем сдал сумку. Затем я пошёл на паспортный контроль, чтобы оформить выезд. Как только я предъявил паспорт – он был на имя Адольфо Рейнсен, если не ошибаюсь, – служащий спросил:

– Вторую фамилию?

У меня был один из тех моментов, когда человек способен продемонстрировать, до какого предела может дойти глупость, порождённая самонадеянностью. Я начал с ним спорить:

– У аргентинцев нет второй фамилии.

Это была популистская и невежественная заносчивость, путающая аристократические составные фамилии с использованием материнской фамилии, что является общим правилом во всей испаноязычной Америке. Чилиец не проявил раздражения из-за моего тона и, с уроком вежливости, указал, что он обязан записать её в своей таблице. В тот момент я не понял урока, наоборот, ещё больше разозлился и, ударяя указательным пальцем по странице раскрытого паспорта, сказал:

– Что вы хотите? Разве не видите, что здесь её нет?

Служащий настаивал, что обязан вписать её в ведомость о выезде пассажиров, а я, грубый и безответственный, с иронией – бессознательно говоря правду – ответил:

– А что вы хотите, чтобы я её выдумал?

Но таможенник, очевидно озадаченный тем, что для него было само собой разумеющимся, ответил почти так, как если бы утверждал, что когда идёт дождь, падает вода:

– А как зовут вашу маму тогда?

И в эту долю секунды звук слова мама заставил меня осознать собственную глупость – опасное в тех обстоятельствах осознание. И возможно, из-за самого чувства стыда за идиотизм и риск я улыбнулся извиняюще и сказал с неожиданным спокойствием:

– Ах, конечно, вы правы, конечно, Маттини.

– Мартинес? – спросил он.

– Нет, нет, Маттини, с двумя «т».

Так я и прошёл, не столкнувшись ни с какими другими проблемами, кроме ярости на самого себя.

Но история на этом не заканчивается.

Наконец, мы сели в турбовинтовой Britannia авиакомпании Cubana de Aviación, который ещё происходил из времён Второй мировой войны. Наш отряд, теперь уже собравшийся вместе, решил, что, находясь на борту самолёта, он уже на «свободной территории Америки», и по меньшей мере половина вела себя как аргентинские футболисты – шумно, с шутками времён комиков «Пяти великих весельчаков». Ответственный попытался навести порядок, но репрессий не потребовалось – веселье прекратилось, когда Britannia, в отличие от современных самолётов, выехал на взлётную полосу, затормозил колёса и начал раскручивать винты на полную скорость (в результате чего весь аппарат трясся от носа до хвоста, будто готов был развалиться). Маленькие «геварры» испытали в жизни величайший страх. Большинство стало серьёзнее, чем собака в лодке. Когда четыре двигателя достигли максимума и крылья уже хлопали, как крылья кондоров, удивительно покачивая тяжёлые моторы, пилот отпустил тормоза, и «зверь» рванул по полосе, трясясь ещё сильнее, чем при езде по ухабам, пока наконец не оторвался от земли, стремительно набрал высоту – и дрожь прекратилась.

Что вы говорите? Почему я не испугался? О, конечно же, не потому, что я храбрее, а потому, что как металлист у меня очень механический склад ума, и я всегда считал самолёты самым безопасным видом транспорта, особенно те, что сочетают турбины и винты.

Гавана, Куба.

Когда мы прибыли и проходили через дверцу самолёта, я на мгновение почувствовал, что нахожусь в Тукумане: воздух был пропитан запахом сахара.

Мы ступили на кубинскую землю с чувством мусульман, прибывших в Мекку. Даже самые недогматичные из нас были переполнены волнением.

На таможне тщательно осматривали наш багаж и перекладывали упаковку из газетной бумаги в полиэтиленовые пакеты. Некоторые из нас подумали плохо – решили, что это делается для того, чтобы запретить ввоз капиталистических газет. Но когда настала очередь моей драгоценной сумки, служащий сказал:

– Это не может пройти, товарищ.

У меня случилась истерика.

– Почему не может пройти?

– Ну, понимаешь, в целях контроля за эпидемиями существует строгий запрет на ввоз трав, которые не упакованы фабрично. Поэтому мы и убираем бумагу – она может нести микробы. Империализм, парень, нас и бактериями бомбит.

Я яростно настаивал, топал ногами, кричал, утверждал, что это тот самый мате, который пил Че, и что потому он был таким храбрым… Просил поговорить с Фиделем Кастро… В общем, на меня не обратили внимания.

Наконец я спросил, почти со слезами на глазах:

– И что вы собираетесь делать с этой сумкой?

– Ну, её немедленно сожгут.

И вот мой клад отправился на тачке в крематорий. Тридцать килограммов россыпного мате – лучший подарок, какой только делал мне в жизни чилийский МИР.

Когда мы уже прошли, без мате, нас провели в VIP-зал, где в утешение нам предложили впервые попробовать дайкири. Там нам подробно объяснили вопрос бактериологической агрессии ЦРУ и строгие меры, предпринимаемые для противодействия. И действительно, за то время, что мы провели на острове, мы могли убедиться в этих мерах: даже приходилось переходить через известковые канавы, чтобы прервать путь бактериям.

Но среди нас всё обернулось типичным юмором перрэтовцев. Распространилось выражение: «Матини сожгли мате».

Так что у нас было два месяца запрета на мате. Каждый кубинец, проходивший через лагерь (и бывавший с Че), интересовался нашей бедой и приносил разные травы, которые, по их словам, пробовал Гевара.

Наконец, прибыл товарищ из Буэнос-Айреса с коробкой из двадцати пакетов аргентинского мате, правильно упакованного.

Между Чили и Гаваной прозвище «Матини» прочно за мной закрепилось.

Когда я вернулся в страну и принял обязанности в национальном руководстве ПРТ, я взял фамилию «Маттини», добавив к ней ещё одну букву t, чтобы придать большую достоверность.

И всё же остался ещё один эпилог.

Много лет спустя, уже будучи генеральным секретарём ПРТ, мы давали пресс-конференцию в Риме. В начале, желая расположить к себе итальянцев, я напомнил, что «mi nonno era nato in l'Italia» – что верно, моя материнская фамилия Балугано, мой дед родился в Пьемонте. И тут, ничуть не смущаясь, журналист La Repubblica и специалист по Латинской Америке Саверио Тутино, сидевший в первом ряду, говорит очень непринуждённо:

– Это заметно, заметно: «Маттини, Маттини», настоящий итальянец.

Глава 2. Неправомерные учителя

Ползая между искусством и политикой

Хуанчо был другом моего отца. Возможно, единственным, кого можно так назвать в строгом смысле этого слова. Другом с юности – до такой степени, что, как мне рассказывали, мои родители познакомились благодаря ему. Дружба странная в каком-то смысле и логичная в другом, как будет видно. Оба разделяли бунт против пошлости мира, который их окружал. По крайней мере, той пошлости, которую они ощущали. Страстные любители искусства и литературы, они совмещали жизнь на свежем воздухе – натуралисты и передовые экологи, считавшие испанцев и итальянцев «древоубийцами», – свои вылазки на острова дельты Параны, с долгими посиделками, иногда с гитарой, в хижине Хуанчо.

Потому что, кроме того, Хуанчо играл на гитаре.

Это мало сказано; на самом деле он был виртуозом этого инструмента, с которым поддерживал почти религиозные отношения, и испытывал высокомерное презрение к подавляющему большинству профессиональных и любительских исполнителей. Для Хуанчо в Аргентине было только два гитариста, достойных этого звания: Абель Флаури Мария Луиса Анидо. Когда он играл, нужно было соблюдать полную тишину, как в концертном зале. Если кто-то перебивал, он сразу же откладывал гитару. Я так и не смог понять, терял ли он вдохновение или это была просто поза.

Мои воспоминания идут с тех пор, как я ползал на четвереньках. Папа брал меня к Хуанчо, обычно после ужина, и пока женщины разговаривали где-нибудь в другой части дома, они беседовали о греках, громко смеясь гомеровским смехом, насмехаясь над хитростью Улисса и восхищаясь Ахиллом, подражая его презрению к Риму, который они называли «второсортной Грецией», не обращая внимания на то, что использованный мате, накапливаясь в газетных бумагах, грозил переполнить стол. Насколько я помню, они не пили, но окурки, раздавленные их патагонскими ногами, устилали кирпичный пол. Когда он играл, руки музыканта не давали увидеть гитару. Тремоло из «Воспоминаний об Альгамбре», фуги Сора и пампасные милонги вырывались из этих «гроздей колбасок», запутывались в балках потолка, в то время как мой отец поднимал чайник с примуса, урчавшего на полу, тремя пальцами вверх, чтобы налить протекающий мате. Меня отвлекали самыми простыми игрушками, в число которых можно было включить и саму сцену, но иногда они на время оставляли греков, Ницше, Шопенгауэра и свои диатрибы против Канта, чтобы поиграть со мной в детские забавы.

Фамилия Хуанчо была Фернандес. Хуан Фернандес Клаусич, сын Фернандеса, старинного испанского, кастильского рода, как он утверждал, самого лучшего, и матери, вероятно, хорватской крестьянки, которая притворялась, будто принадлежала к венской знати, хотя не говорила по-немецки. Семья жила в Вилья Флорида, пригородном районе Сарате, почти югославской колонии, с её Пешичами, Миричами, Драгушевичами и другими – ич, куда с пятидесятых годов стали заселяться выходцы из Энтре-Риос.

Так как мы жили то в одном, то в другом доме, а иногда и в разных городах, часто проходили долгие месяцы, прежде чем эти два друга встречались. Но когда они виделись, это было так, словно они просто открывали закладку на той странице, где остановились в прошлый раз.

По мере того как я рос, моё внимание к их разговорам усиливалось, и помимо эклектизма – того самого, который годы спустя приведёт меня к горьким спорам с отцом, – восторг и наслаждение, с которыми они обсуждали литературу Сервантеса, Кеведо, Кальдерона, Эспронседы, Виктора Гюго, Джека Лондона, Варгаса Вилы, Мануэля Гальвеса или Томаса Манна, симфонии Бетховена, арии Лили Понс или оперы Вагнера (слушая по радио Государственного вещания), парад классического театра через программу «Две маски», культ универсального гения Леонардо, Гойи или Веласкеса, известных им только по репродукциям, а также интерес к истории – природной и человеческой, – к Маетерлинку, Хаенке, Амегино, Мараньону или Кеплеру, – всё это передалось и мне. Думаю, именно этим посиделкам я обязан своей страстью к литературе и искусству и своей – по крайней мере подсознательной – устойчивости к догмам.

Хуанчо мог выбросить в воздух пригоршню нелепостей, все сразу и совершенно безнаказанно, и оба – он и мой отец – хохотали от собственного бесстыдства. Правда, часто он манипулировал своей поразительной памятью и цветистым языком. Но эти сновидческие ассоциации идей иногда содержали истины, если не были просто плодом остроумия. Он мог, например, утверждать, что Испания непобедима, поскольку испанца может победить только другой испанец (Сан-Мартин, Боливар или Артигас, в конце концов, были испанцами), что Сталин научился управлять у Гитлера, что Гардель, которого он презрительно называл «Маскарита», пел фальшиво, или что американские народы имели германские корни и поэтому Испано-Америка предназначена цивилизовать Запад. Но в то же время его художественная чувствительность позволяла ему уловить то, что часто было недоступно для жёстких рамок университетов и ортодоксальных академий в различных областях человеческого знания. Так он мог утверждать, что в пампасной милонге присутствуют «бетховенские леса», что гитара Тарреги или Сора, в которой обитал гений Испании, достойна сидеть рядом с великим Бахом или что танго призвано к алтарю классической музыки. Должны были пройти десятилетия – с Астором Пьяццолой и Нарсисо Йепесом между делом, – прежде чем академии признали эти «выпады».