КАВАЛЕРГАРДЪ. Доблестные преображенцы

Не знали и не могли догадываться залесские парни, что не всё так легко и скоро решается. Не петровские времена на дворе стояли! Хотя и при самом Петре I его добрые идеи часто воплощались не так, как он того желал.

При царствовании Екатерины I случился вдруг крах финансовой дисциплины – выплаты жалования чиновникам и офицерам стали нерегулярными, задерживались на месяцы, а то и на годы. Численность в гвардейских полках была сокращена, потому вопрос зачисления на службу и довольствие вновь прибывших рекрутов требовал времени, толковых объяснений и оформленного по особой форме ходатайства военного начальства. Михаилу Андреевичу Буженинову – старому петровскому вояке, человеку справедливому и честному, предстояло доложить о прибывших новобранцах своему непосредственному начальству в лице командира Преображенского полка, Ивана Ивановича Бутурлина. В срочной служебной депеше майор был обязан указать не только данные на вновь прибывших дмитровских богатырей, но и приложить письмо-ходатайство Татищева с просьбой о зачислении их в московский Преображенский батальон. И ещё, вдобавок ко всему – в официальном представлении письменно изложить подробное личное мнение о рекрутах-добровольцах из сельца Залесье...

Вспомнив про ещё одного ходатая, Кондрата Скалкина, Буженинов облегченно вздохнул, понимая, что непременно упомянет имя бывшего героического преображенца, которого вспомнит и сам генерал Бутурлин. Вместе все стояли по колена в крови под Нарвой в ноябре семисотого года. Четверть века пролетела, как миг… Тогда командир попал в плен и был вероломно, как парламентарий, увезен шведами в Стокгольм, где находился до самой Полтавской победы. Вместе с князем Трубецким и генералом Вейде Бутурлин совершил неудачный побег и был заключен в тюремный каземат под ратушей. Только в тысяча семьсот десятом году Петр I обменял своего дорогого друга и соратника «Ивашку Меньшого Бутурлина» на плененного в битве под Калишем шведского генерала Мейерфельта. И после всякий раз Государь выказывал милость честному и храброму вояке, который был рядом в особо трудные часы в жизни монарха.

Пётр Алексеевич доверил Бутурлину участие в производстве дела против царевича Алексея. Когда Государь лично проводил допрос старшему сыну, они вместе с Бутурлиным выяснили, что в измене был замешен и князь Долгоруков, в ту пору гвардии подполковник и командир Преображенского полка, лишенный Царем должности, чинов и наград и отправленный в ссылку, в свои глухие казанские деревни. Вот тогда-то Иван Иванович Бутурлин и был назначен командиром легендарного полка преображенцев. А нынче произведенный самим Петром Великим в генерал-аншефы, командир всей императорской гвардии Бутурлин горой стоял за Самодержавную Государыню…

Выходило так, что теперь сам обер-офицер, начальник батальона майор Михайло Андреев Буженинов просил разрешение у главного кавалергарда императрицы Екатерины I взять на поруки и под своё честное офицерское имя молодцов-рекрутов из Залесья.

Подписав аккуратно и добросовестно составленный документ, он присыпал его мелким песком, дабы ускорить высыхание чернил и предотвратить их растекание на казенной бумаге. Затем, неспешно надев треуголку, Михайло Андреевич, довольный собой, вышел из Тайной избы и пешком направился в свой батальон. Распевая на ходу слова Марша преображенцев, придуманные им же самим в молодые годы после Полтавского сражения, Михайло Буженинов шёл бодро, опираясь на свою трость, увенчанную медной головой рыси. Издали старый вояка многим напоминал покойного Петра Великого…

«Встанем в строй! И грянет бой!

Штыки направим на врага!

Шире шаг! Сомкнуть ряды!

С нами Бог, вперёд, сыны!

Смелее, братцы, за царя»!

И слышен пуль лихой полёт!..

Отчизну славную храня,

Царь Пётр на приступ нас ведёт!..

И грянул бой, и льется кровь…

И ядра рвут земли покров!

И мчится гвардия Петра…

Кричат солдатушки: «Урррааа!»14…

***

… Над старинным подмосковным царским селом Преображенское занималась заря.

– Ты штоль там чем-то царапаешь? – сквозь дремоту спросил Афоня, перевернувшись навзничь.

Мелкая пыль тут же поднялась столбом в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь щели досок и дырки от сучков. Тимоха, проснувшийся, едва забрезжил рассвет, усиленно сопя, скрипел угольком по старой и сухой деревянной стенке сарая. Не оборачиваясь, быстро ответил дружку:

– Да, вот уголёк в углу нашёл… Надоело мне спать. Хоть бы уж скорее порешал воевода, куда нас определят?

– Определют, не враз всё. Вот придет конвойный, узнаем, – зевнув сладко

и повернувшись к товарищу, неожиданно прыснул от смеха Афонасий. – Это ты на стенке успел уж намалевать? Аха-ха! Похож! Никак сам воевода? Ловко! А это мы, штоль с тобой? Как мураши лесные! Ну, Тимоха, мастак! Можа, зря ты в богомазы не пошел? Сидел бы себе, в каком монастыре под куполом и малевал бы боженьку с херувимами…

– Не, друже! У меня давняя задумка, ты знаешь! Я доблесть свою хочу испытать. А изобразить вот таких же, как ты сказал, «лесных мурашей», любой сможет, не велика способность, – ответил с улыбкой Тимофей и отряхнул руки от раскрошившегося уголька.

– Как бы, не так! Вот када ты в нашей хате таким же угольком весь низ у печки разрисовал: и как мой батянька на лошади сено везет, и как я, толстый, на возу том нога на ногу лежу. Батька меня тада вожжами крепко приласкал, потому как я соврал, будто то – моя работа… А он мне: «Бери уголь, малюй, сучий потрох, а я погляжу!» ... Я взялся, было, да кроме кошки с усами ничаво не сумел. Кошку-то, помнишь, как ты меня учил рисовать палочкой на песке?

– Помню, давно было… – засмеялся Тимофей. – У тебя кошка получалась, как кадушка, толстая. Если б не усы, уши и хвост – сущая гусеница…

Воспоминания о родной деревне и детских шалостях подняли друзьям настроение. Оба вдруг почувствовали, что проголодались. Хорошее настроение мигом развеяло былые тревоги. Обоим на душе сделалось повеселее.

– Вот! – никак не мог угомониться Афонька. – И тогда на печке, и тута на стенке ты, Тимоша, вон как всё знатно намалевал! Батёк за что меня, думашь, вожжами-то приласкал? А за то, что печку чернить – грех! В ней хлебы пекут, а мы её, вишь, углём исполосовали. А ишо за моё враньё! За это вдвойне мне попало. Батька лупцевал и приговаривал: «Не ври, паршивец! Не плоди нечисть!»

– Да уж, суровый у тебя отец! Я и то его, малость, побаивался, – вновь вздохнул Лебедев, выглядывая сквозь щелочку на белый свет и прислушиваясь, не идёт ли кто к их сараю…

– Эх, Тимоша, быстро как наше детство пролетело! А теперь, вот, жди в темнице, как дальше пойдет… – тоже взгрустнул Афоня.

– Не дрейфь, брат! Раньше времени не резон нос вешать! Разберутся скоро, – успокоил товарища Тимофей.

Хорошие предчувствия его не обманули! С первыми лучами наступающего дня прибыла в Солдатскую слободу из Санкт-Петербурга казённая почта. Не зная об этом событии, в то раннее утро залесские добрые молодцы неожиданно для самих себя вскоре получили долгожданный результат, по времени растянувшийся аж на две недели…

Во дворах, в который раз задиристо перекликались друг с дружкой, а затем и, соревнуясь, кто громче, наперебой горланили местные петухи, словно первыми хотели во всеуслышание прокричать сообщение о зачислении добровольцев в особый московский Преображенский батальон! Знатная баня, войсковой цирюльник в казарме… новенькая гвардейская форма рядового солдата-преображенца…

Для молодого пылкого сердца каждый малый шаг, приближающий к заветной мечте, одинаково радостный. Казалось, оба вовсе не замечали ни тяжёлых ежедневных нагрузок во время учёбы, ни беззлобных смешков товарищей, которые подшучивали, как водится, над новобранцами. Молва про художество Тимофея в сарае быстро долетела до воеводы. Не знал залесский паренёк, что его командир лично приходил подивиться на свой портрет на стене, отметив сходство и редкое умение новобранца. «Экий знатный природный дар у этого Лебедя», – подумал Михайло Буженинов, взяв себе на заметку особенные способности Тимофея.

А вот и первое ночное дежурство, самое настоящее боевое задание – стоять до утра в дозоре… Крепкий и хорошо сложённый от природы, молодой солдат Тимофей Лебедев, с усердием и достоинством исполняя в эту ночь свой долг постового Преображенского полка, ожидал смену караула ...

– Ещё чуток… Вот, как только солнце поднимется над лесом, придут новые ребята. А пока, не зевай, Тимошка, гляди зорко во все глаза, как в окошко! Стриги ушами, как конь на выгуле, всё в твоих руках! Ты сейчас за всех батальонных товарищей в ответе. А они спят-храпят в казарме и в ус не дуют. Знают, что под присмотром лагерь войсковой. А на посту – такой же, как и они, надёжный русский солдат!» – тихо, чтоб не уснуть под утро, приговаривал на дежурстве новоиспечённый преображенец.

Так всё и случилось, как мечталось. Недавно ещё кудрявый и белокурый, а нынче коротко стриженный «под ноль» Тимофей, бывший крестьянин-землепашец из Дмитровского уезда, а ныне – Тимоха Лебедь стал воином-фузелёром доблестного Преображенского полка, что близ Москвы. А «Лебедем» его прозвали не случайно: с лёгкой руки товарища и побратима Афоньки. За врождённое благородство, верное сердце и внешнюю стать. Ну, и пусть, «Лебедь», так «Лебедь»! Как говорится: «Назови меня, хоть горшком, только в печь не ставь».

Чтобы себя как-то взбодрить и развлечь, Тимофей начал в ярких красках представлять родную деревню, вспомнил и про своего недавно женившегося дружка Степку Скалкина. «Тоже, наверное, спит? Перед рассветом сон лучше любого лекарства» …

Но, как ни странно, Степа именно в этот момент вдруг проснулся, открыл глаза и подумал о своих друзьях-товарищах, Тимохе и Афоньке. Хоть и не слишком часто он о них вспоминал, особенно после женитьбы. Всё ж прибавились семейные заботы. Но именно в такие минуты сердце Степана начинало волноваться и чаще прежнего стучать, от чего ему становилось, будто жарко, а потом – зябко. Осенял он тогда себя рукотворным крестом и вслух проговаривал простую молитву к Божией Матери:

– Спаси и сохрани их, Царица Небесная, на всех путях, на всех дорогах! Аминь! – и становилось Степану, будто враз и на душе спокойнее, и уходила прочь тоска-кручина.

– Что ж беспокоиться понапрасну за солдата в мирное время? – удивлялся его переживаниям дядька Кондрат. – Ты, Степашка, больше о своей молодой жене заботься. Вон, какую добрую жёнушку послал тебе Бог. Марьюшка твоя и красивая, и бойкая, и справная. Лето ещё в зените, а она уж и варенье варит, сушит ягоды и грибы. И огородница знатная, какая! И соседям всегда помочь рада…

Степан и не спорил. Но о закадычных товарищах своих не забывал. Будто была между ним и Тимофеем с Афанасием, хоть и невидимая, но крепкая нить. Дружбой это чувство зовётся. Они, хоть и не родные по крови, а всё одно ему побратимы. Взглянув с любовью и нежностью на крепко спящую молодую жену, Стёпа вышел из избы на свежий воздух. Полная луна изо всех сил не хотела покидать светлеющий небосклон и медленно белела, тихо и постепенно растворяясь на фоне золотистых облаков.

Июльская жара, не проходившая даже с наступлением душной и короткой летней ночи, с новой силой наваливалась липким мороком, пытаясь окутать и убаюкать всё живое. Привычная, рассветная перекличка петухов тонула в ленивом карканье ворон и однообразном пересвисте трясогузок. Утренний туман, клубясь, поднимался над водной гладью верховьев рек Сестры и Яхромы. Светящаяся легкая дымка, пронизанная горячими огненными спицами первых солнечных лучей, простиралась от дальнего леса до самого сельца Залессье. Приземистые бревенчатые дома с соломенными и камышовыми крышами, взъерошенными ветрами, казались невесомыми и унылыми в мареве рождающегося нового дня…

Время от времени то тут, то там с протяжным скрипом открывались калитки, из которых, шествуя важно, выходили рогатые и комолые коровы. Так уж повелось среди русских, мери и мордвы, заселявших эти привольные места, что живность крестьянская предоставлена днём сама себе и ходит-бродит без присмотра всюду, где есть трава и вода.

На Купалу любимая жена Степана вместе с Евдокиюшкой, супругой дядьки Кондрата, собираются за целебными травами. Крапива, мать-и-мачеха, полынь, душица и полевая ромашка, если их сорвать в эту волшебную ночь, сохранят свои целебные свойства, и даже сухими, не потеряют аромат. А есть и другие травы, для охраны дома и счастья. Их, если знать, то, можно использовать в нужных целях…Вот, к примеру, хорошая трава чернобыльник, бережёт и двор, и домашнюю скотину от чар ведунов, и завистников. Плакун-трава охраняет от неприкаянных умерших душ… Да мало ли ещё чему должна научиться молодая супруга, только-только вступившая в семейную жизнь… Марьюшке всегда интересно разговаривать о женских заботах с Евдокией. Обе они Скалкины теперь, а, значит, родня…

– …Гвардии рядовой «Лебедь», ты что на посту спишь? А ну долбанешься, как дубина стоеросовая, на землю, да покатишься с обрыва в Яузу. – Это уже смена к Тимофею пришла.

Не подав виду, что едва не задремал, увлекшись воспоминаниями и светлыми грёзами о малой родине и её обитателях, рядовой фузилер, сделав строгое лицо, демонстративно вскинул ружьё и, щёлкнув затвором, зычно и строго выкрикнул сменщикам, по его мнению, нарушившим уставные правила караула:

– Стой, кто идёт? Стой там, где стоишь! Назови пароль…– услышав нужное слово в ответ, смягчился и уже дружелюбно заворчал: – Эх, шутники-насмешники! Да ваш топот и громкий гогот за версту слышны. Вы мне тут всю засаду рассекретили, а вдруг вражеский разведчик неподалёку? Принимайте пост честь по чести у часового Тимофея Лебедева… Советую сменить позицию и сидеть тихо, как мыши. А я по возвращению в казарму доложу командиру о вашей вынужденной передислокации и о необходимости в смене пароля и отзыва…

И по сути он был прав!

***

Первый год на службе у императрицы Екатерины I Алексеевны пролетал в постоянных тренировках и учениях. Залесские ребята, как настоящие друзья-товарищи, стояли горой друг за дружку. В Преображенском батальоне им нравилось. Но Тимофей Лебедев поставил перед собою уже новую цель – непременно попасть в Санкт-Петербург, в подчинение к самому Ивану Бутурлину, командиру Преображенского полка. А ещё лучше – в кавалергардию, к её капитану Екатерине I Алексеевне…

О личном конном конвое ея величества государыни императрицы в ярких красках недавно рассказал солдатикам-преображенцам сам майор Михайло Буженинов. Был он в тот день в особом расположении духа. Глядя на рослых и видных собою чудо-богатырей из Залесья, невольно залюбовался их силушкой, статью и мужественными лицами. «Хорошие из ребят получились солдаты, – службу несут исправно, учатся быстро. А не отправить ли мне их в Санкт-Петербург? Вот, только узнать нужно, насколько способные оба к лошадям? Таким силачам и красавцам самое место в императорской конной гвардии…». Выяснил, что Тимофей Лебедев с детства обучен уходу за этими животными, а верхом умеет скакать одинаково хорошо, что в седле, что без седла. Ещё мальчишкой лучше всех справлялся с джигитовкой, соревнуясь наперегонки со сверстниками. На тренировках под руководством отставного вахмистра Кондратия Скалкина именно Тимофей был первым в умении сбить деревянной саблей специально поставленную мишень.

Удивительно, что самая заветная мечта простого паренька из далёкого от российской столицы сельца Залесье начала сбываться самым невероятным образом. Но, конечно, вовсе не так быстро, как бы хотелось, и уж совсем иначе, чем представлял себе Тимоха Лебедь…

Служба изо дня в день, вновь и вновь повторялась теперь уже привычной для залесских парней, монотонной чередой занятий по строевой и боевой подготовке. После побудки и завтрака с раннего утра новобранцы начинали маршировать по плацу. Бывалый унтер-офицер, богатырского роста и крепкого телосложения, прокуренным, чуть сиплым голосом зычно отдавал команды. А при их правильном исполнении довольно поправлял свои тараканьи усы.

– Вот же ж, Таракан Буканыч! Добры-молодцы от усердия все пятки друг дружке стоптали, а он всё одно: «Лево, марш! Право, марш!» – возмущённо процедил сквозь зубы Афанасий, стоя дежурным на посту и невольно наблюдая за муштрой.

– А ты бы, братец, не забывался! На часах стоишь, как-никак! Молчать обязан, пока тебя не спрашивают! – внятно сказал сам майор Буженинов, вдруг, откуда ни возьмись бесшумно появившийся у сторожевой будки.

– Виноват, ваш бродь! – вытянувшись, гаркнул обескураженный Афоня и, как дурной бык, вылупив глаза, испуганно зашевелил ими из стороны в сторону.

– Ну, да… ладно, не горлань попусту!

– Слушаюсь, ваш бродь! – снова рявкнул молодец.

–Тьфу ты, как труба иерихонская, ей богу! – сердито посмотрев на дежурного, обер-офицер тяжело взошел по ступенькам на крыльцо избы.

Вскоре оттуда выбежал его адъютант и, придерживая правой рукой саблю, помчался в казарму к фузелёрам …

– Никак начальство опять не с той ноги встало! И пошто им с самой что ни на есть рани надо начинать всех гонять?! Не сидится спокойно! – снова себе под нос ворчливо пробормотал Афанасий.

Однако, спохватившись, он огляделся по сторонам, выйдя из сторожевой будки, деревянные стенки которой оказались не такими уж и надёжными, раз подловил его майор Михайло Буженинов на остром словце.

Глядь, а из казармы налегке, не успев путём надеть свои форменные кафтаны из плотного тёмно-зеленого сукна, в одних камзолах красного цвета уже выбежали трое, среди них – и друг его Тимоха.

Застёгивая на бегу медные пуговицы в верхнем ряду возле стойки воротника, от ветра придерживая за круглую тулью чёрные шерстяные шляпы, обшитые по краю белым галуном, фузелёры, срочно вызванные к Буженинову, старались шаг в шаг поспевать за бегущим к приказной избе личным адъютантом батальонного командира преображенцев.

Повстречавшись взглядом с Афанасием, Тимофей успел подать другу знак: мол, причина срочности вызова к самому обер-офицеру пока никому неведома.

– Ну, пошла звезда по кочкам! – вздохнув, прошептал Афоня.

Однако совсем скоро все трое солдатиков уже вышли на крыльцо, о чём-то тихо переговариваясь, взволнованно и радостно улыбались после общения с майором Бужениновым.

– Фух ты, ядрёна Матрёна! Слава те, Господи, никак пронесло! – пробормотал Афоня, увидав своего друга, сияющего, как медный таз.

Проходя мимо, Тимоха весело подмигнул товарищу… «Скорей бы уж смена кончилась! Невтерпёж узнать, чем же это их так Михайло Андреич приголубил?» – подумал Афоня, сменив ногу. Стоять на посту ему оставалось ещё долго.

Наконец, муштра на плацу закончилась, и новобранцы строем проследовали в казарму. Враз стало тихо и покойно, послышались голоса птиц из соседней рощи и кряканье домашних уток с реки. Три вороны, каркая во всё горло, низко пролетели над плацом и устремились навстречу ворону, парящему высоко в небе…

«О, какие! Увидали вражину! За птенцов боятся. Умная птица ворона! Семейная! Вон как своих воронят охраняет! Сестёр созвала. А ворон - то будто не за тем явился! Виду, вишь, не подаёт… Кружит и кружит…», – думал со скуки Афанасий.

Он любил во время дежурства следить за всем вокруг, так и время быстрее бежит, и вырабатывается нужная армейская привычка к наблюдательности.

Вечером, как выдалась свободная минутка, Тимоха подсел к Афанасию на бревно возле казармы и доверительно сообщил:

– Слышь, Афоня, меня и тех двоих, что тоже сызмальства с конями умеют управляться, Буженинов, по распоряжению самого их превосходительства Ивана Ивановича Бутурлина, командира Преображенского полка, перераспределяет в Санкт-Петербург на службу в драгуны. Требуется пополнение в гвардейскую конницу из таких, как мы, ловких ребят. На днях уж нужные бумаги подготовят, и отбудем втроём в столицу, стало быть…

– Ой, ядрёна Матрёна! А как же я-то? – растерянно спросил Афоня.

– А ты, стало быть, остаёшься. Ты, брат, тут нужен! Будешь служить и молодых потом уму-разуму учить. Не дрейфь, братишка, такая уж наша солдатская доля: приказы командиров исполнять да врага воевать, землю родную от супостатов защищать. Увидимся ещё, сердцем чую, что ненадолго расстаёмся! Земля, говорят, круглая. Ты, главное, на рожон не лезь, с оглядкой службу неси! Начни свою жизнь уважать! А то, знаю я тебя! Любую тяготу, любую беду на свои плечи за других взвалить готов. А Бог-то, он не Микишка, у него своя, вишь, книжка! Он каждому своё отвешивает! А ты, коли чужую ношу на себя каждый раз взваливаешь, так Он, Господь-то, и осердиться может! Что, скажет Он, за обалдуй такой, этот Афонька, Сурнов сын? Я ему, что полагается, отвесил, а ему своего, вишь, мало! Чужого тяготы на себя то и дело взваливает… А коли уж придётся нам воевать, станем биться с ворогом честно и смело, как нас дядька Кондрат учил…

***

Ранняя подмосковная осень прекрасна и величава! Золотые и огненно-красные всполохи вековых дубов, белоствольных берёз и высоких рябин в древних непроходимых лесах, молодых дубравах и рощах восхищали русскую душу и радовали глаз. Преображенская слобода готовилась к зиме заранее, чтобы врасплох служивый народ не застала …

Ежедневная муштра привычно сменялась то заготовкой дров на предстоящие холода, то починкой казённого обмундирования, то ремонтом казарм и конюшни, а то и чисткой орудий и приведением батальонного имущества в надлежащий вид. Никто не знал, как скоро наступят перемены. Однако все с нескрываемым волнением их ожидали.

Вскоре пришла письменная депеша с распоряжением из главной канцелярии Лейб-гвардии Преображенского полка о немедленном командировании во вновь образованную Кавалерийскую школу при Кроншлотском драгунском полку15 опытных старослужащих и новичков как наилучших в Московском батальоне кавалеристов и стрелков.

Главной задачей столичной Кавалерийской школы была подготовка обер-офицеров и унтер-офицеров для всех других драгунских полков. Вот так перед Тимофеем Лебедевым возникла новая перспектива: в случае отличной учёбы догнать или даже обогнать по службе своего учителя, вахмистра Кондратия Скалкина. О производстве в унтер-офицерский чин Тимоха Лебедь тогда даже и мечтать не мог. А Судьба вон как распорядилась…

– Эх, брат, Тимоша, расстаёмся с тобой, видать, на вовсе! То-то, стало быть, на душе моей кошки скребли последние денёчки! – обнимая товарища, сказал Афанасий – осанистый и степенный рядовой фузилёр, не знавший поражений в рукопашных полковых боях.

Нахмурились его густые брови, и в этот момент глубокая грусть из-за известия о вынужденном расставании с верным другом, будто невидимым хлыстом, полосонула его суровое лицо, в один миг ставшее похожим на белый безжизненный камень. Даже губы побелели, когда Афоня их слегка прикусил, чтобы громко не всхлипнуть. С трудом сдерживая чувства, воин по-мужски отвернулся в сторону, будто случайно увидал там что-то интересное…

– Нам ли грустить, Афоня, друг мой сердечный?! Наше дело – верно служить Отечеству! Не за тем ли мы с тобой прорывались через леса непролазные да болота непроходимые? Не дрейфь, друже! Всё в руках Божиих! Глядишь, свидимся ещё!

– Лаадно! Не тяни жилы! Сколь можно меня всё уму-разуму учить? Вон, уж скоро седина полезет в бороду, а ты меня всё напутствуешь! – смутился Афанасий, поправляя фузею.

– Ну, а как иначе? Я ж тебя с малолетства знаю. Вот душа и болит. Непростые времена наступают. Смутно на душе у меня, потому как чую я тяготы и страдания, – задумчиво произнёс Тимофей.

– Эх, Тимоша! Да вот таков уж я… Как бы другим стать? Не ведаю! Иной раз кумекаю, а как, вот, коли этот путь – и не мой вовсе? А, может, мне судьбинушкой другое что наказано, душа, однако ж молчит, как рыба. Не определят она, горемычная, мою долюшку. Плачет иной раз душа-то моя, брат! Как будто, жизнь моя теперешняя – не та, что требуется! Как будто, живу, как скотина бессловесная, а мне Господь другой путь отмерил, только не помню я, какой, знал, да позабыл …

– А у меня вот всё иначе. Как себе наметил что, иной раз и не быстро, однако всё равно добьюсь!

– Вот недаром же тебя Тимохой16 назвали! Упорный ты и для других пример! Мне с тобой завсегда смело` было! – с грустью произнёс Афанасий.

– А то как иначе?! Вот мы с тобой по лесам да болотам, как шли? Заведомо знали, надо на ту кочь наступать, которая невысоко торчит, и ноге, стало быть, сопротивляется. А коли кочь высока да приглядна, у неё вся сила в космы пошла. А хребет слабый да рыхлый. Значит – на ту ноги` не ставь! Так и по жизни… Вот, силён ты и могуч, Афанасий! Да и воин ты удалой, мало кто тебя в рукопашной одолеть сможет. Так что ты не смущай себя дурными мыслями да сомнениями! Будь сам себе хозяин и защитник. А кои обидчики мелкие пристают, так это, как мошкара, только молодой да несмышлёный медведь с мошкарой воюет. А который в силу вошедший, тот на эту пакость мелкую и не глядит вовсе. Ты, Афоня, давай-ка научись неразумных прощать. А то молчишь, терпишь, а как терпежу конец подходит, сам не свой становишься! То не во благо душе твоей, так и знай! Душа мира для духа и тела жаждет! Так уж вот. Душу и тело в мире и покое блюсти надобно, – заключил Тимофей, снимая сапоги и укладываясь на травный бережок реки под раскидистой берёзой.