КАВАЛЕРГАРДЪ. Доблестные преображенцы

– А он чаво в ответ? – мечтая, увлечённо спросил Афанасий, слушая товарища с довольной физиономией, чуть разинув рот.

– А он и молвит: «Да чего же вы так долго шли-то? Где так долго шаталися? Мать-царицу Катерину да Петровску дочку Лисавету охранять надоть, а вас нетути!»

– Ой, прямо так? – присев и облокотившись на левую руку, спросил товарищ, – тада, Тимоха, давай и, правда, скорей мыться, да стираться…

Через некоторое время друзья, развесив на просушку мокрую одежду по ближним кустам, добавили сухого хвороста в огонь, вскипятили в котелке чай с лесными ягодами и продолжили приятный свой разговор…

– А помнишь, Афоня? Вон, тогда, летом, когда мы дитёнками ещё в пристеночек-то играли, когда тебя бык мирской чуть не закатал, помнишь?

– Ну! – откликнулся Афанасий.

– Вот те и «ну», тогда царские люди к барину наведались, рослых да статных молодцов в войско к самому царю Петру отбирали. А до того дядьёв моих, Савву да Никодима, на армейскую службу забрили ... Никодим-то тот и вовсе, как и Стёпкин дядька Кондрат, со шведом повоевать успел. Да, посля ранения в новой столице, Санкт-Петербурге так и остался. А я, чем хуже него? Так что, брат, коли дал Бог стать да смекалку, ищи счастье-долюшку, не дрейфь! А доля она не завсегда рядом сидит и косы плетёт, она, вишь ли, смелого да удалого сама в путь зовёт, – снова подкинув в костёр хвороста, сказал Тимофей.

– А коли нас вовсе и не возьмут в служивые? Прикажут за лошадями смотреть, навоз чистить? – взволнованно спросил Афанасий и даже присел, внимательно глядя на друга.

– Как не взять? У нас зря что ли документ от самого Татищева имеется?! А он не какой-нибудь барин-ходатай, он близкий к самому царю Петру военный был, да и сродник ему к тому же… Хоть и помер царь-батюшка, царствия ему небесного! Да императрица – Катерина имеется. Ещё как возьмут! Ты вон каков, как дуб молодой, крепко`й, ну и я не хуже тебя! Покрасивши только, малость!

– Ой, ли! Кабы покрасивши, от девок бы отбою ни было`, – рассмеялся Афоня.

– А и не было` отбою! Скажу тебе как на духу, я не на каждую девку охочь! Я себя блюду! Да и пошто они мне, девки-то? Мерзость от них, которые сами-то прилипают, а которые мне к душе, те баловаться не дают, с ними токмо под венец! А под венец, Афоня, мне покаместь не можно, я пока сам – неразумный юнец, какой мине венец?!

– Ох, и говорун же ты, Тимоха! Любо мне твои байки слухать! Вот вслед за тобой с малолетства хожу, как верный пёс, а всё от чаво? А от того, что друг ты мой – надёжа, у меня другого нету!

– Вот и ладно! Без друзей жить тяжко. А уж раз мы на службу идём, так без верного друга там и вовсе не моги! Я посплю малость, а ты, Афоня, покарауль покамест. В лесу без дозора нельзя. Вдруг зверь, какой хищный, подойдёт на огонь, али тать на нас наткнётся, – укладываясь лицом к костру, предложил товарищу Тимофей.

– Спи, друг, я посторожу, – согласился отдохнувший и выспавшийся Афанасий и, подкинув в костер охапку хвороста, положил сверху свежую сосновую лапу.

Терпкий запах хвои и дыма окутал окрестность… Что лучше покоя ночного леса?!

Неподалёку за болотом, сквозь густую и прохладную тишину раздался вдруг истошный хохот лисиц, да на опушке неожиданно согласился с кем-то мудрый филин. Совсем рядом вдруг послышался треск сухих веток под мощными копытами сохатого, прошагавшего стороной по лесной тропе с достоинством великана.

Тишина и умиротворение царили вокруг. Земля, прогретая за день солнечными лучами, щедро делилась теплом с каждым, кто стал в этот час пленником ночных грёз…

***

Долог путь к счастью да славе, а к несчастью – всего один шаг. Угораздило же друзей-товарищей в дороге, как раз около того самого, заветного московского села Преображенское, нарваться на конных всадников, охранявших полковую заимку в лесу!..

Ещё кузовок с провизией и котомки с вещами позабирали, а там, промежду прочим, были аккуратно завёрнутые в чистое полотенце – заветный альбом для рисования и коробочка с грифельными карандашами, подаренные на добрую память барыней Катериной Ивановной Плещеевой. Альбом с портретами односельчан и родных из Залесья. Всё это вызвало у одного из преображенцев особенное подозрение: а не лазутчиков ли они задержали в недавнем дозоре?!

«Ну, мы ещё поглядим! Ишь, зарестовали! Ну-ну!» – ворчал Тимоха, лёжа на соломе, собранной в углу на земляном полу в сарае.

Сюда их с товарищем Афонькой без лишних разговоров отвели служивые из дозора. Все молодцы-удальцы, в военной форме зелёного цвета с красными обшлагами и красных чулках. И посадили под замок! Друзья и подумать не могли о таком странном исходе дела…

– Кто такие? Куда путь держите? – сердито спросил один из удалых конников, уверенной рукой сдерживая разгорячённого гнедого жеребца.

«Этот, никак, старшо`й», – смекнул Тимофей и с легким поклоном, как учил дядька Кондрат Скалкин, обратился к сержанту.

– Здрав будь, ваше благородие! Мы-то, кто? – переспросил он всадника, – мы, стало быть, Тимошка да Афонька, вишь, из родного сельца Залесья Дмитровского уезда на службу к Царице-матушке Катерине пришли.

– А она, что же, или звала вас? – насмешливо спросил военный, лукаво взглянув на своего напарника. – Может, посылала за вами?

– Не, не звала, мы сами … – дурашливо склонив голову набок и прищурившись от яркого солнца, ответил Тимофей.

– Оно и понятно! Кто ж таких оборванцев позовёт?

– Дык, коли б ты сам пешим ходом поболе полста вёрст лесами да болотами отмахал, думаешь, ты бы, как с иголочки, к людя`м вышел? Чай, не ангел с небес, а живой человек! – сказал Тимофей, уверенно и спокойно глядя на старшего из гвардейцев.

– Ооо! Так вы ещё и беглые, небось? – строго спросил другой гвардеец.

– Никакие мы не беглые! Ты что, дядя?! У нас, вот, в кузовке доку`мент к вашему самому главному преображенцу имеется. Сам сродник царя Петра, Василий Татищев собственной рукой написать ему изволили! – поняв, что дело приобретает опасный оборот, воскликнул Тимофей.

– Да, что ты?! А ну, подай сюда! – приказал гвардеец.

– А как бы не так! Нам велено эту грамотку самому командиру Преображенского батальона в руки подать, стало быть, их благородию майору, а не тебе, дядя! Ты уж не обессудь! Таков был наказ! – Тимофей стоял на своём.

– Вон оно что! Ну, ребята, пошли вперёд, там разберутся, кто вы да на кой ляд суды явились, не запылились. Да, гляди у меня! Не моги в дороге промеж собой болтать! А коли убечь кто вздумает, то не пеняй, пуля догонит! – прикрикнул гвардеец на оборванцев и указал направление, куда им следовало направляться.

Вскоре показалось и Преображенское… Вовсе не так представлял Тимофей эти места, когда слушал рассказы дядьки Кондрата Скалкина. В воображении молодого крестьянского парня Преображенское казалось сказочным местом с высокими богатыми хоромами с резными наличниками на больших окнах, и золотыми петушками на каждой крыше, с пышно цветущими садами, а то и с диковинными плодами… И обязательно с лодками в виде белых лебедей, безмятежно качающимися на речных волнах… А в лодках тех непременно сидели бы за вёслами красавцы гвардейцы с пышными усами и фузеями через плечо. А рядом на резных скамейках – разнаряженные и челом приятные барышни – царицыны подружки и служки… Все в белых нарядах или наоборот, в красных… Так представлялось, не иначе!

А тут деревня, как деревня! Никакой тебе царской важности… Вон, навоз возле конюшни гуртом лежит, на солнце преет, а чуть поодаль – кузня, ни дать, ни взять, как в Залесье, только побольше раза в три. «Может, тут не Преображенское вовсе, а другая местность какая? Примечать надо, куда нас ведут!» – думал Тимофей, внимательно посматривая по сторонам.

Вдалеке на холме он увидал сказочной красоты высокий многоярусный деревянный дворец со множеством теремов, кокошников, башен и резных окон… Дядька Кондратий, однако не соврал, когда рассказывал, что в селе Коломенском отец Петра Великого – царь Алексей Михайлов сын5 богатый выстроил дворец для молодой жены, любившей жить среди рощ и садов.

«Похоже, что это тот самый и есть… – предположил Тимоха. – А вон неподалёку ещё один – поменьше, и тоже деревянный» …

Сюда как раз и доставили гвардейцы под конвоем Тимофея и Афанасия. Чуть позже они узнают, что это и был охотничий царский дворец Алексея Михайловича – отца молодого русского царевича Петра. Когда-то его построили по его указу, потому как уж очень он любил соколиную охоту.

Как раз в этих местах по обоим берегам Яузы были царские охотничьи угодья – Оленья и Соколиная рощи. Дворец тот назвали «Преображенский» потому как в центре усадьбы была деревянная церковь Спаса Преображения. Как и в те далёкие годы, тут повсюду росли сирень и жасмин, акация и малина, яблони и черёмуха...

Красота кругом и благолепие! Всё, как когда-то в детстве представлялось Тимофею. Лодки тут тоже были. Правда, в рукотворных прудах, в которых плавали юркие дикие утки и задумчивые гордые лебеди.

«Вот как шибко всё меняется! Совсем будто недавно в этих местах сам юный царь Пётр пешком ходил, своих ретивых молодцов в Потешный городок строем водил. Туда нас с Афонькой ведут, не иначе! На тот берег от дворца, где, видать, Слобода солдатская. Вон и конюшни, и дома, а вон сараи или, как уж их? … А, вспомнил, казармы, должно быть. Ну, да! Тут, стало быть, и проживали все служивые Преображенского полка. Дядька Кондрат сказывал, будто в соседнем селе Семёновском ещё один полк раньше был. Ну, поглядим, где тут и чего. Пока мало служивых-то видать. Знать, прав был наш Кондрат Егорыч, хоть место и известное полковое, а числом не велико, прошли славные времена петровские! А вдруг и впрямь скажут, что мы им не ко двору? Ох, хоть бы взяли нас на службу с Афонькой! А мы бы уж расстарались, ей богу!» – так думал Тимофей, изо всех сил сдерживая душевное волнение…

Много воды утекло с тех пор! Построена была на севере новая русская столица – город Петра, создан и укреплён флот, организована сильная победоносная регулярная армия.

Остались в прошлом многие героические подвиги во славу огромной Российской империи, растянувшейся от Балтики до Чёрного моря. Государство при Петре Великом приросло новыми землями. После успешного Персидского похода6 Русской армии и флота к берегам Каспийского моря и в земли Закавказья, к России были присоединены Аварское, Казикумухское, Дербентское ханства и Тарковское Шамхальство.

Разгромлен был крымский хан Адиль Герей и к России присоединены были земли Тарковского Шамхала7.

Завершилась и долгая Северная война со шведами, после которой Россия получила выход к Финскому заливу и Балтийскому морю, а Швеция навеки утратила статус ведущей европейской морской державы.

И во всех этих сражениях своей доблестью и стойкостью отличились любимые гвардейцы Петра I Алексеевича, пожелавшего держать верные и проверенные в боях войска при себе в своей новой северной столице.

Поэтому несколько лет назад ушли из Москвы основные регулярные части Преображенского и Семёновского полков на новые петербургские квартиры. А в подмосковном Преображенском остались целевые роты Московского Лейб-гвардии Преображенского батальона, включая учебный отряд для молодых призывников, в котором готовили фузилёров и будущих гренадёров.

Здесь размещались подразделение рекрутеров8 и небольшой отряд для исполнения высочайших поручений Государыни Императрицы, в том числе и для сопровождения к местам ссылки бывших высокопоставленных персон-«колодников», осуждённых за взятки и нарушения закона.

Тут же находилась секретная служба по доставке особо важных документов и средств из царской казны по назначению в разные города и веси бескрайнего государства Российского.

Короче говоря, мечтая о воинских подвигах, доблести и славе, прибыли друзья-товарищи из Дмитровского уезда не совсем туда, куда следовало, а, точнее, куда им бы хотелось, а в особый батальон Преображенского полка,

временно закрепленный за Тайной канцелярией9, строго следившей за исполнением Слова и Дела Петра Первого.

Главная контора этого серьёзного учреждения находилась уже давно в Санкт-Петербурге, где работала под руководством самого графа Петра Толстого и генерал-майора Андрея Ушакова, но вскоре была упразднена, так как в столице своим Указом самодержица Екатерина I учредила Верховный Тайный Совет…

Однако в подмосковном Преображенском при Матушке Екатерине I грозное ведомство свои функции сохранило, вновь вернувшись к названию «Преображенский приказ».

Нынешний подмосковный Преображенский батальон10, которым командовал отставник-инвалид Михайло Андреев Буженинов, продолживший по милости покойного Государя Петра Великого службу в гвардии для пользы царскому Престолу, не утратил, а даже расширил свои функции.

В эти самые дни, когда добровольцы-рекруты из Залесья прибыли в расположение секретного подразделения Преображенского полка, ведомственная неразбериха только закрутилась…

***

Наступило утро. Солнечные лучи то тут, то там огненными стрелами пробивались сквозь дырявую соломенную крышу сарая, где находились Тимофей и Афоня.

Они давно проснулись по крестьянской привычке вставать спозаранку, с первыми петухами. На душе у обоих нарастало беспокойство: «а ну, как возьмут, да и расстреляют их эти грозные преображенцы? Понятное дело, что ни за что, ни про что. Однако назвали же и лазутчиками, и беглыми. А вдруг не поверят и не пожелают разобраться и сразу – к стенке! Спаси, Христос! И тогда, прощай жизнь, прощайте мечты и надежды!» …

Когда снаружи раздался топот копыт, а затем послышались тяжелые шаги преображенского гвардейца, вскоре скрипнул металлический открывающийся засов, залесские парни и вовсе перепугались, но виду не подали, услыхав короткую сухую команду: «На выход!»

– Не бойся, Афоня! Бог не выдаст, свинья не съест… – приободрил товарища Тимоха. – Держись меня, не робей! Будем проситься к ихнему самому главному, ещё и попеняем, как скверно новобранцев встречают.

Так и вышло. Конвоир, шествуя позади молодцов с фузейным ружьем наперевес, молча вёл их вдоль нескольких дворов по деревенской улочке, мимо осанистой деревянной Спасо-Преображенской церкви – войскового храма первого полка русской гвардии.

Вскоре они подошли к штабной избе, выделявшейся среди других домов затейливым крыльцом с резными деревянными медвежьими фигурами, установленными вместо столбов у основания крыльца, да узкими окнами с замысловатыми фигурными наличниками и распахнутыми настежь белыми ставнями. Над двускатной крышей дома на ветру развевался штандарт Московского батальона Лейб-гвардии Преображенского полка.

В это самое время на колокольне храма громко зазвонили колокола. «То ж добрый знак!» – только и успел подумать Тимофей, как резко распахнулась дверь, и на крыльцо, слегка прихрамывая, вышел суровый, богатырского роста обер-офицер с обезображенным шрамом лицом через всю правую щёку.

– Ваше благородие! По вашему приказанию задержанные доставлены! – отрапортовал конвоир, вытянувшись во фрунт перед батальонным командиром, гвардии майором11 Бужениновым, героем первого и второго Нарвского сражений и Полтавской битвы.

С прищуром и легким удивлением взглянув на рослых молодцов, на целую голову выше его самого, обер-офицер на секунду прислушался к разливающемуся по округе звону колоколов. А затем, заметно смягчившись во взоре, начал стандартный допрос.

– Ну… Сказывайте, кто такие, откуда и зачем явились? – спросил он задержанных, с пристрастием глядя то на одного, то на другого, при этом внимательно перелистывая альбом с рисунками…

Одно из мужских лиц в альбоме показалось Буженинову знакомым, только он никак не смог припомнить, где и когда видел того человека… А меж тем, нарисованных портретов того самого бравого бородача было несколько. Листая альбом с конца, майор внимательно рассматривал каждый рисунок…

Вот этот человек, хоть и немолодой, а выходит из храма явно после своего венчания под руку с красивой, нарядной женщиной, примерно его возраста. По обе стороны крыльца стоят мальчишки… Ба! Да ведь двое из них – те, что сейчас задержаны… А вот он, чуть моложе, верхом на коне …

Так, страница за страницей, командир Московского батальона Лейб-гвардии Преображенского полка добрался до рисунка, где отставной вахмистр в кавалерийской епанче, вернувшись домой, беседует с двумя стариками… Кого же майору напомнил этот старый вояка?

***

«Любопытнейшие персоны, однако, – подумал Буженинов, отчего-то вспомнив, как тридцать лет назад вот таким же хлопцем, он – здоровый и сильный, попал в гвардию. Только ему вместе с братьями Степаном и Моисеем посчастливилось родиться в здешнем селе, в семье церковного служки. А как выросли, попали в Потешное войско к молодому Петру.

Был Мишка Буженинов сначала потешным конюхом у юного Петра Алексеевича. Затем три брата оказались в число первых рядовых солдат Преображенского полка. С малых лет все трое росли, находясь подле Государя, особенно Михаил. Так что, когда он попросился в бомбардирскую роту к «капитану Петру Михайлову», как повелел себя называть тогда государь, тот был этому рад и доволен.

Со временем братья обзавелись семьями. А Пётр Алексеевич за верную службу ссудил верных гвардейцев деньгами и облагодетельствовал подарками. Так что братья Бужениновы сумели выстроить себе добротные избы в Преображенском. А когда Царь-батюшка приезжал в их родное село, то особенно любил после весёлого застолья заночевать у Михаила в гостях. Ценил царь и великий князь всея Руси его тягу к наукам и вскоре отправил в числе волонтеров первого десятка на учебу в Европу. А затем и сам в составе Великого посольства отправился в Кёнигсберг, где все вместе они обучались артиллерийскому делу.

Позже приехали в Берлин, где проходило обучение немецкому языку и математическим наукам… При первом штурме Нарвской крепости сержант Преображенского полка Михайло Буженинов был одним из шести младших офицеров в Бомбардирской роте, отвечавших за доставку новых мортир, пороха и снарядов.

Время летело быстро. Брат Михаила Степан Буженинов подружился с Александром Меншиковым и сумел под его началом дослужиться до подполковника и коменданта Шлиссельбургской крепости…

Михаил Андреевич часто вспоминал свои молодые годы и сравнивал пережитое с происходящим. Пришёл на память и недавний разговор с братом про то, как сразу после смерти Петра Великого первую жену его Евдокию Лопухину тайно отвезли и поместили как раз в те самые Шлиссельбургские казематы под именем старицы Елены…

Конечно, всем, чем гордился и дорожил майор Буженинов, он обязан был покойному Государю, включая и эту должность, и высокий чин, которыми его пожаловал лично Пётр Алексеевич.

…Прервав поток воспоминаний, обер-офицер вновь взглянул на этих двух рослых парней. Один из них был курносым, широколицым и скуластым с копной высвеченных солнцем до цвета высохшей соломы волос, а телом, в сравнении со вторым, чуть шире, да и ростом пониже…

А второй, лицом пригляднее и чище, поджарый и ловкий в движениях, всё порывался что-то сообщить командиру преображенцев. «Ну-с, послушаем сначала тебя, паря», – решил Буженинов, кивком дав понять Тимофею, чтоб он отвечал первым…

– А вот, ваше благородие, у нас грамотка имеется от барина Татищева Василия, сына Никитина!

Тимофей спокойно и с достоинством достал из своего пришитого вовнутрь рубахи потаённого кармана заветный документ и с уважением протянул его важному и суровому майору.

Буженинов, удивившись, молча вскрыл конверт и внимательно прочитал письмо. Затем посмотрел на этих рослых красавцев, ухмыльнулся и велел рассказать всё: как они шли и как это так сумели найти самый короткий путь.

…Долгим был допрос. Тимофей с Афанасием, хоть и волновались, но держались храбро и отвечали уверенно и охотно, что с детства с отцами и деревенскими мужиками на охоту ходили, лес знают, следы лесных зверей «читают», потому и не представляют, как бы они заблудиться смогли.

– В лесу дорогу не ищут, её самим прокладывать следоват… – уверенно и спокойно сказал Тимофей.

– Что же, значит, служить пришли? В Димитрове, выходит, вам не к душе служба? В Преображенское попросились. Ну-ну! У нас тут не рай, не каждому служба даётся. А имеется ли у вас к тому сноровка? – спросил вдруг офицер.

– А то! – с похвальбой ответил Тимофей. Мы не лыком шиты! У нас в Залесье сам Кондратий Егорыч Скалкин – герой Полтавы нас с малолетства браному делу обучал. А он важный был воин! Сам Царь Пётр его при всём войске троекрат лобызал да за службу хвалил. Он нас много чему обучил… Вот, дай-ко покажу!

Теперь Буженинов точно вспомнил, что узнал в нарисованном мужике легендарного Кондратия Скалкина, с которым они воевали бок о бок… под знамёнами Петра Великого. А Тимоха тем временем уже успел молниеносно схватить стоявшую в углу метлу и заорал во всё горло дурным командным голосом:

– Мушкетёры, слухай и примечай! Правой рукой – за мушкет12! Мушкет –вверьх! Мушкет – на краул! Мушкет – наперёд себя! Правой рукой – за ствол! Мушкет – к ноге! Опустить праву руку книзу! Ступай правой ногой наперёд! – демонстрируя выправку и выучку, молодой крестьянин так ловко орудовал метлой, что ввёл офицера и всех рядом стоявших служивых в форменное удивление и восторг.

Как только он приставил метлу к ноге и сделал показательный шаг вперёд, майор расхохотался, обнял молодца, похлопав его по плечу, и одобрительно сказал:

– Ну, брат, ты ловкий! Молодец! И письмо от Татищева знатное. Только знаешь, паря, для меня поболе твоего рукописного документа важней было услыхать имя учителя вашего, вахмистра Кондратия Скалкина! Жив, стало быть, курилка, раз его портрет у тебя в альбоме. Он тут же вот, в Преображенском полку службу начинал. И рядом с ним мы «единой живой стеной», как царь Пётр Ликсеич определил, под Нарвой стояли. А посля по приказу самого Царя Петра, Кондрата, как одного из лучших наездников среди преображенцев, перевели в драгуны ординарцем Татищева. Вот нас жизнь и развела в разные стороны. Хотя, впрочем, вроде, как и недалече, коли под Полтавой-то бок о бок бились. Меня там тоже крепко зацепило… Чему ж ещё, парни, вас научил Кондрат Егорыч?

– А мы с Афоней, вашь бродь, с детских лет слова Петровского солдатского марша выучили, что теперь главной солдатской песней у преображенцев считается.

Начав на пару маршировать, широко размахивая руками и закинув высоко подбородки, приободрённые разговором друзья громко и дружно, во всё горло запели:

«Знают турки нас и шведы,

И про нас известен свет.

На сраженьях, на победы

Нас всегда сам царь ведет!

Славны были наши деды,

Помнит их и швед, и лях.

Их парил Орел Победы

На Полтавских, на полях…13

Чтобы вновь восстановить дисциплину и вернуть разговор в серьёзное русло, майор Буженинов жестом прекратил пение, дав понять, что завершает допрос:

– Отставить! Прошло то время, когда строевая наука самой важной была! Что же, коль говорите, что четырём действиям арифметики и грамоте обучены, различаете, где правая, а где левая нога, пойдёт дело! А покамест ступайте-ка оба вон, в свой сарай. Отдохните с дороги, выспитесь хорошенько, а там решим, куда вас определить…

– Благодарствуем! Только не спать мы пришли, а в служивые наниматься! Пошто ты нас, барин, в сарай, как пленников, вновь отвесть велишь? Али мы тать какая? Негожа так-то! – не понимая, почему такое происходит, заволновался Тимофей. – Хочешь, мы тебе покажем, какие мы сильные и ловкие? Вон, Афонька медведя в прошлом годе один на рогатку взял …

– Ну, будя, будя! Нет у меня тут медведе`й для твово Афоньки. Сказал, ступайте в сарай, отдыхайте с дороги, знать, слушайтесь! Мой приказ таков! А не то батогов велю за непослушание для острастки выдать! – сухо, но без злобы распорядился майор Буженинов и возвратился назад, в добротный штабной дом.

День только начинался, и у батальонного командира впереди было намечено множество дел…

– Вперёд шагай! – потребовал солдат, опять наставив мушкет на незадачливых парней.

– Погодь, дядя, не спеши! – скороговоркой обратился к нему Тимофей. – А пошто нас в сарайку? Али всё ж вы заарестовали нас? Мы ж свои, служить пришли. Али в войске Преображенском такие, как мы, не надобны, и не возьмут нас? …

– Не спраша`й, чаво не след! Неведомо мне то. Ступай, паря, с сотоварищем своим туда, куда велено, покуда и впрямь господин майор дюже на вас обоих не осерчал! Привыкайте, робяты, что Михайло Андреич Буженинов тут, в селе Преображенском да в самом Лейб-гвардии батальоне для всех нас – и царь, и бог! Как скажет, так тому и быть! Сказано в сарае посидеть, стало быть, в сарае! Давай, вперёд шагай, не трепыхайси! – подтолкнул он легонько Тимофея и Афанасия, ткнув слегка им в спины штыком промеж лопаток для пущей острастки...