Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого

– Нынче военные везде нужны, пора нам с ребятами развернуть ружья в сторону этих революционэров, которые баламутят народ, – согласился Макар. – Очухалась Русь, вздрогнула и медленно, но развернулась-таки, пусть и с удивлением, в сторону япошек. Кто они такие? Да разве мы имели о них хоть малейшее представление?! Помню, когда ехали в Маньчжурию, всё шутили, мол «скрутим шеи желтопузым». Да и командиры объясняли нижним чинам: мол, на каждого нашего брата-солдата по три японца мало будет. Опять же царь в марте поменял Главнокомандующего Сухопутными и Морскими Силами, действующими против Японии, Куропаткина на генерала Линевича5…

– Постой, а не он ли был генерал-губернатором Приамурья? – я в бреду долго лежал после нескольких операций и пропустил эту новость, – удивлённо спросил доктор Миронов.

– Он самый, бравый вояка, хоть и старик уж, многократный Георгиевский кавалер…

– Так и ты, Макар, не промах. Вон, смотрю, вся грудь в орденах да медалях. С таким боевым «иконостасом» домой не стыдно вернуться. Два Георгия заслужил, – невольно перебил молодого драгуна доктор Миронов, разглядывая его с нескрываемым восторгом. – Извини, так что ты хотел сказать про Линевича?

– Помню с подростков ещё, наши бобровские ветераны сказывали, как воевали под его началом в Кавказскую и Турецкую. Тогда ещё его в армии называли «Папаша Линевич», потому как солдата берёг. В недавней битве под Мукденом он чудом сохранил почти что без потерь свою 1-ю Маньчжурскую армию и вывел её из окружения. А две остальных армии попали в «мешок» и понесли огромные потери. Линевич, вишь ли, ретироваться к Харбину не стал, а собрал в единый кулак оставшиеся части и начал готовиться к наступлению. После отставки Куропаткина он не пал духом. Наши раненые драгуны примерно с месяц назад рассказывали, как новый Главнокомандующий напрямую написал Государю Императору рапорт, что, мол, несмотря на тяжёлое поражение в битве под Мукденом, Россия ни под каким предлогом не должна просить мира у Японии, потому как силы у япошек на исходе, вымотала их эта война. А у России-матушки силы есть и изрядные, главное, чтобы руководство не подвело.

– Выходит, что ещё повоюем? – грустно предположил Сергей Иванович.

– Этого мне неведомо. А из того, что узнал, скажу: из Сибири и Центральных губерний нынче идёт спешная переброска свежих войск в Маньчжурию. Линевич планирует собрать сухопутные силы в четыреста тысяч штыков, а то и больше. Все говорят, что Японии не под силу будет воевать с такой армией. Но я, доктор, видел и другое. Отважно воюют самураи. И они не какие-то там «обезьяны», а храбрые воины. Нам, драгунам, на собственной шкуре пришлось это испытать, приходилось не только шашкой махать, сидя в седле. Мы с ними и в рукопашном бою лицом к лицу встречались. Никто из них ни разу не дрогнул! Достойный противник. К тому ж благородные, черти. Раненых наших не добивают, а пленных лечат…

Карие глаза Макара, как уголья в кострище, разгорались всё ярче и ярче, пока длился его рассказ. Заметив столь явное волнение, доктор Миронов перевёл тему:

– Мне недавно наш врач принёс газеты, одна из них из Владивостока. Смотри, я обвёл карандашом специально для тебя интересную статью о младшем унтер-офицере Приморского драгунского полка Семёне Буденном, который в селе Раздольное начал разведение новой рысистой породы… – Миронов протянул газету Макару. – Стало быть, в кавалерийских войсках нынче есть прямой интерес к повсеместной организации коневодческих армейских хозяйств. Вот тут пишут и о создании специальных школ и новых училищ для военнослужащих, где будут учить специалистов. А если будет надо помочь в подготовке по профильным предметам, ты пиши, я подберу нужную литературу. Тебе учиться надо, потому как у тебя талант есть!

– Пора мне, Сергей Иванович! Свидимся ли? А за письмо не беспокойся, передам Марии Павловне лично в руки. И к барыне непременно зайду, небось, волнуется, сердечная, за сыновей. Ждёт их … Сложив аккуратно газету, Макар засунул её туда же, где уже находилось письмо. – Не поминайте лихом, Сергей Иванович…

Вот так, шагая к дому графа Гурьева, опираясь левой рукой на костыль, а правой придерживая лямку походного вещмешка, шёл Макар, уже слегка усталый, и вспоминал свою недавнюю жизнь. Всего минул год с небольшим, как черниговские драгуны оставили свои «зимние квартиры» в Орле и отправились воевать с японцами. Некогда шумный, суетливый город, словно замер. «И люди ходят, как замороженные, – оглядываясь по сторонам, думал с удивлением старший унтер-офицер. – Стояли тут наши черниговцы – жизнь кипела и бурлила. А как нас не стало – то и жизни не стало. Хоть бы дождик какой вдарил, да умыл эти пыльные улицы и дома, эти вялые от духоты деревья и кусты…»

Вскоре Макар подошел к парадному входу и позвонил в колокольчик. Невозмутимый лакей тотчас будто вырос, как из-под земли:

– Здравия желаю. Мне бы повидаться с конюхом вашим, Степаном…

– Проходи, служивый. Помнишь, где выход во двор к конюшне? – слуга графа Гурьева с первого взгляда признал в молодом драгуне красавца кучера Бобровских …

– Помню-помню…

– Вон он там.

Спустя пару минут Степан и Макар по-братски крепко и радостно обнимались.

… Утро нового дня выдалось ясным. Несмотря на неполные пять часов, огромное жёлто-оранжевое солнце высоко поднялось над городом и безжалостно палило, поджаривая его и без того пострадавшие от засухи окрестности. Ни ветерка, ни облачка на синем небе.

– Пора, Макар, вставай, просыпайся. Граф и тот уж на ногах. Говорит, лучше пораньше выехать, пока не так душно. Я вот тебе принёс подкрепиться… – умытый и нарядный кучер Степан, в своём форменном зелёном камзоле и такого же цвета картузе, разбудил товарища. – Я сказал барину, что ты у нас заночевал. Он рад-радёшенек, что есть у тебя новости о Петре Петровиче для княгини Бобровской. Но, главное, брат, скажу я тебе, кто этих новостей ждёт не меньше барыни, – приёмная дочь нашего графа, мамзель Джессика. – Степан состроил восхищённую гримасу …

– Встаю, встаю. Нам собраться – только подпоясаться.

– Да, вот ещё… его превосходительство передали, чтоб в дороге ты его разговором не беспокоил, дремать будут. Ночью-то спали плохо, вот и встали с постели ни свет, ни заря. И уж шибко хотят послушать тебя в компании с бобровскими барынями. Давно я, братец, приметил, что имеет он симпатию к генеральской вдове, но виду не подаёт… Надобно по пути прикупить корреспонденцию посвежее, поэтому не будем ждать, пока пошта откроется. Заедем-ка на вокзал, там киоск газетный имеется, в нем и возьмём газет и журналов, какие будут.

Оглянувшись через несколько минут, Степан с удивлением обнаружил, что Макар был полностью готов в путь-дорогу. «О как! И впрямь, по-солдатски собрался», – подумал он, восхитившись его сноровкой. – «Вот приедем в Бобровку, все девки его будут! Ажно завидки берут! Да и что там, дело-то молодое! Вон какой бравый красавец стал. Возмужал, заматерел. В самой мужской поре нынче». А вслух спросил:

– Ждёт тебя дома-то, кто? Есть на примете, какая из ваших, бобровских? Я в Бобровке всех знаю, тольки ни разу тебя, паря, ни с кем не видал…

Это являлось сущей правдой. Как ни крути, возлюбленной у Макара пока не было. Выросший в строгости в старообрядческой семье, где почитались правила и народные казачьи традиции, он так и не научился курить, хоть и носил для угощения при себе кисет с табачком, никогда не злоупотреблял лишней чаркой даже по праздникам, меру всему знал. И все эти годы ждал встречи с суженой: такой, чтоб сердцем с первого взгляда понять, что эта твоя земная «половинка». А сердце пока молчало. Слегка усмехнувшись по-молодецки, Макар тотчас нашелся, как ответить на вопрос Степана:

– Ждёт меня в Бобровке краля одна, небесной красоты.

– Ах-ха-ха! – рассмеялся кучер Степа. – Про эту твою зазнобу я, кажися, знаю: Снегурка её зовут…

Около девяти утра прибыли в Бобровку. Всю дорогу пожилой граф Гурьев мирно спал и слегка улыбался во сне. «Должно быть, что-то доброе видит», – предположил Макар и сам невольно задремал. Проснулся от радостного голоса выбежавшей на крыльцо барского дома Маняши.

– Катерина Александровна, выходите скорее гостей встречать. Да смотрите, смотрите: Макар наш с фронта вернулся. Ой, он с костылями, раненый. Степан ему подсобляет спуститься из коляски на землю … Батюшки-святы!

– Доброго здоровьичка, свет, Мария Павловна! – опираясь на костыль, Макар уже спешил навстречу к взволнованной Маняше. – Да не пужайтесь вы так! Я в полном порядке. Ещё недельки две хромать буду, а там, как мне и сказал ваш Сергей Иванович, нога и вовсе заживёт. Ведь цела, слава богу!

– Сергей?! Макарушка, родненький, ты видал его? Говорил с ним? Как он там? Небось, голодный? – сыпала она вопросы.

Достав то самое заветное письмецо, переданное в Хабаровске раненым доктором Мироновым, Макар вручил его Маняше. Уже издалека, заприметив чужой почерк, она громко всхлипнула, чем окончательно разбудила графа Гурьева. В этот самый момент на крыльце появилась сама княгиня Бобровская. Макар сразу же отметил, что барыня заметно постарела: «Видать, от переживаний за сынов!». Но по-прежнему, несмотря на появившиеся пряди седых волос, выглядела безупречно и элегантно и спину держала ровно, как и подобает знатной даме.

– Сегодняшнее утро и в самом деле – доброе! С приездом, дорогой граф, Джесс с няней одевают нашего с вами внука Петрушу для прогулки и скоро спустятся вас встречать.

Взглянув на старшего драгунского унтер-офицера, она с радостью признала в этом, заросшем щетиной человеке верного помощника покойного её мужа. Поняв по её тревожному взгляду мучивший её вопрос, Макар Иванович, поклонившись в пояс хозяйке усадьбы, ответил без лишних слов:

– Здравия желаю, барыня! Исполнил! Сполна исполнил вашу просьбу. И за барином приглядывал на поле боя, и фотографию, что вы передали, вручил Петру Петровичу лично в руки. От всего сердца поздравил его с рождением сына.

– Барыня! Тут прописано от имени Серёжи, что Макарушка наш Петру Петровичу жизнь спас, закрыв собою в бою. Вот, глядите, Катерина Александровна, – взволнованная Маняша протянула княгине чуть измятый конверт с письмом.

– Благодарю, за всё благодарю, Макар Иванович! Теперь моя очередь низко поклониться тебе до самой земли. Спасибо, защитник! Ступай в свой дом, отдохни с дороги. Я сейчас велю принести тебе пирогов, бутылку свежего ягодного морса из погреба, подкрепись с дороги. А часам к пяти вечера будем ждать на ужин. Тут Сергей Иванович написал, чтобы ты, как приедешь в Бобровку, немедленно отправился на перевязку в сельскую больницу. Ты пока с новым земским доктором незнаком. Я распоряжусь, чтобы он принял тебя честь по чести… И без очереди! Георгиевскому кавалеру полагаются особый почёт и внимание…

Выслушав наказы и поручения барыни, Макар направился в сторону дома управляющего имением Пал Лукича. Там неподалёку располагалась местная конюшня. Широко растворив обе створки двери, впустив больше света и свежего воздуха, он, опираясь на костыль, «доскакал» до своей Снегурочки. Крепко обняв за шею белоснежную кобылицу, прошептал ей на ушко заветные слова:

– Дождалась, краля моя! Зазнобушка моя, белокурая! Уж как я-то, всей душой стремился прижаться к твоей шелковистой щёчке. Признала! Танцорка моя, дай же я тебя поцелую, – от нахлынувшей радости голос Макара задрожал.

– Кто здесь? – раздался у входа незнакомый, но приятный женский голос.

В дверном проёме возникла красивая, ладная фигура учительницы и гувернантки Софьи Андреевны. Новости в деревне распространяются со скоростью света. Узнав от прислуги, что с фронта, прямо из госпиталя прибыл любимец той самой необыкновенно красивой и норовистой лошади Снегурочки, которая за время его отсутствия не подпускала к себе близко никого из работников имения, а лишь спустя время доверилась именно этой девушке. Старший унтер-офицер, несмотря на костыль и перевязанную ногу, выглядел не просто привлекательно, а по-геройски браво. Софья сама не знала, что за добрая ангельская сила подхватила её, как будто на крыльях, и привела в этот час в распахнутую настежь конюшню. Они невольно встретились глазами…

«Неужто это Она, та самая, про которую меня отец предупреждал, что узнаю Её с первого взгляда? Вот, как сердце забилось-то! И слова не могу вымолвить!» – подумал Макар, глядя на Софью, точно заворожённый.

На помощь молодому герою пришла подружка Снегурочка. Лёгкой, игривой походкой она направилась к выходу, словно подводя оробевшего Макара к удивлённой Софье.

– Здравствуйте, это вы тут сейчас со Снегурочкой нежничали? – удивлённо и немного грустно спросила Софья Андреевна, на пару шагов отступив назад от высокого Макара, чтобы внимательнее разглядеть черты его лица.

Стройная и полногрудая девушка показалась Макару давно знакомой и будто родимой, напомнив гордых и смелых молодых казачек из его родной станицы, чем и тронула его сердце. «Ух, ты, какая! Похоронила кого?» – предположил он, обратив внимание на её кружевное траурное платье.

Разумеется, о неудачном и бурном романе Софьи Андреевны с Михаилом Бобровским никто, кроме барыни, не знал. Столь опрометчивый поступок девушки чуть было не стоил ей не только репутации, но и жизни.

После стремительного отъезда Михаила, поняв, что беременна, Софья чуть было не наложила на себя руки. Поверив в своё возможное счастье с «образованным человеком», она написала Михаилу письмо, однако ответа не получила. Потому-то о своём положении ей и пришлось рассказать барыне. То ли от сильных душевных страданий, то ли по слабости здоровья, но через три недели после того дня случился выкидыш. Ребенку Михаила Бобровского было не суждено родиться.

Несколько дней София Андреевна пролежала в бреду. Когда очнулась и пошла на поправку, совершенно сникла, утратив веру и надежду в личное и семейное счастье. Надев чёрное платье и покрыв волосы чёрной кружевной шалью, молодая женщина исповедовалась у местного священника. Отпустив грехи искренне раскаявшейся Софии, отец Василий решил проявить сочувствие к её горю:

– На всё воля Божия. Бог дал, бог и взял. Молись! Молись и благодари Его, Отца Небесного! Кто знает, может, Он отвёл от тебя ещё большую беду, чем эта? Дети должны на свет божий для любви и счастья появляться, безо всякой на то корысти. Вот тебе и закон… А ты? Хотела из выгоды замуж выйти? Вот тебе и урок на всю жизнь! Любовь и есть закон! Высший закон всей нашей жизни. Молись и верь, что смилуется Господь, прощение тебе пошлёт. Глядишь, и повстречаешь своего человека.

София буквально погрузилась с того дня в работу. С удвоенным рвением учила она деревенских детишек грамоте. Корила себя за гордыню, решив, что ей, потомственной дворянке, будет по рангу выйти замуж за профессора, хоть Михаил Павлович и крестьянского происхождения. Но более всего несчастной женщине было нестерпимо тяжело ловить на себе сочувствующий взгляд Катерины Александровны, которая, однако, сохранила её тайну. Не стала княгиня говорить Софье, что и на её срочное письмо в Санкт-Петербург Михаил Бобровский так же не ответил.

Глядя на часто заплаканную Софию Андреевну, чуткая Маняша тоже её жалела, но даже не подозревала об истинной причине страданий.

Единственной отрадой для молодой и несчастной девушки стала непокорная и норовистая лошадь Снегурочка, которая, словно человек, ждала возвращения своего любимого друга – Макара.

Вот так и случилось, что, повстречав Софью, Маняша поделилась с ней своей женской радостью, не забыв в ярких красках описать многочисленные достоинства прибывшего прямо с фронта Макара Дунчева: «И герой, и красавец, и холостяк. И учился коневодству по распоряжению самого покойного генерала Бобровского».

Взглянув на красивую Софью Андреевну, Макар вдруг засмущался. Но, взяв себя в руки, сказал:

– Мы на речку… А как бы нам с вами ещё увидеться?

– Ну, раз так, не буду мешать. Будет случай, увидимся…

София впервые улыбнулась за эти несколько недель, почувствовав облегчение на душе. Но, как говорит народная мудрость: «Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду».

Макар, взглянув радостно на свою лошадку, подмигнул ей озорным взглядом:

– Слышишь, увидимся, говорит… Погодь немного. Сейчас вещи брошу у себя в избушке, да и махнём на реку. День-то какой! Я такую сбрую тебе в подарок привёз, не сбруя, а загляденье! Накупаемся, нарядимся… Ого-го!

Похлопав разыгравшуюся кобылицу по упругому крупу, Макар, чуть прихрамывая, вышел на деревенскую улочку, вдохнув знакомые ароматы цветущих садов и полей. «Вот моя деревня, вот мой дом родной6…» – на память пришли знакомые строчки, которые знал наизусть с раннего детства. Ему снова вспомнился покойный батька и родной донской казачий хутор. «Учись, сынок! В бутылку не заглядывай, грех это! А вот учиться никогда не зазорно. В нашем казачьем роду все к книгам особое пристрастие имеют, в них – мудрость народа. Женись да живи своим домом, когда придёт время… Вижу, вы с соседским Сёмкой Буденным сызмальства соперничаете: кто лучший наездник, а кто шашкой лучше владеет. Наша казачья наука пригодится тебе, особливо, когда будешь на срочной службе. А коли воевать прикажут, так не посрами династию казаков Дунчевых».

Зайдя в свой холостяцкий флигель, Макар с удовольствием отметил чистоту и порядок в жилище, в котором его не было более года. Чистые оконные стекла, свежевыстиранные занавески… На столе, как и обещала барыня Катерина Александровна, стояла покрытая белым вышитым рушником корзинка с домашней выпечкой, ароматным копчёным мясом. Тут же на столе, возле корзинки красовалась «вспотевшая» бутыль с прохладным ягодным морсом, а рядом с ней – расписанный узором, глиняный стакан, поставленный заботливой женской рукой. Глядя на такую картину, Макар почувствовал, что проголодался. Но, не мешкая, поставил на сундук свои вещи. Достал чистое бельё, рубаху, синие, почти новые порты, свой картуз. Затем вспомнил про бритву и помазок, полотенце, отыскал кусочек мыла. Захватив корзинку с провиантом, поспешил в обратный путь. Подходя к конюшне, где его нетерпеливо дожидалась Снегурочка, позвал любимицу привычным ей свистом. Лошадка тотчас выбежала навстречу к другу, весело и грациозно размахивая расчесанным, белоснежным хвостом, искрящимся на солнце. Вместе, как и договаривались, отправились на речку. Заботливо намыв свою Снегурочку, наплававшись, казак переоделся во всё чистое. И всю тяжёлую и давнюю усталость его, как рукой сняло.

После сытного обеда казак занялся, наконец, стиркой своей солдатской формы. Именно в тот момент он и наткнулся на сложенную газету во внутреннем кармане, которую в Хабаровске ему вручил доктор Миронов. «Вот те, на! Забыл совсем! Хорошо, хоть не намочил, не испортил. Ну-ка, о чём тут написано, коли Сергей Иванович эту газету специально для меня сохранил?» – подумал Макар, разворачивая и разглаживая листок газетной вырезки, в центре которой была напечатана фотография бравого молодого мужчины с шикарными усищами. Надпись под снимком гласила, что на нем изображён младший унтер-офицер 26-го Донского казачьего полка Семён Будённый. Сердце Макара забилось от радости. «Вот так да! Только нынче Сёмку вспоминал! Чудно даже. А он тут, в газете, во весь рост пропечатан, да ещё и с конём. Толк в лошадях этот казак знает! Я, хоть и постарше на несколько лет, раньше его на службу пошёл, а глядишь ты, ни усов таких, ни славы не заимел! Он, вишь, ты, с тыща девятьсот третьего в армии. Стало быть, воевал где-то рядышком, в Маньчжурии, и гляди-ко, чемпион полка! Чем это Будённый так привлёк доктора Миронова? Или не он? А, вот, кто… Теперь ясно.

«В семидесяти верстах от Владивостока, в бухте Сидеми расположено знаменитое хозяйство польского предпринимателя, энтомолога, селекционера и натуралиста Михаила Янковского, который вместе со старшими сыновьями занялся разведением ценных пород лошадей для нужд Русской Императорской армии. Коннозаводчики вывели собственную породу, получившую название «Лошадь Янковского». Скакуны превосходно адаптированы к условиям Дальнего Востока. Лучшие представители породы демонстрировались на Всероссийской выставке… В планах Янковских обустройство во Владивостоке ипподрома, где будут проводиться крупнейшие международные соревнования по скачкам…» От чтения газеты Макар разволновался и воскликнул:

– Снегурочка! Вот нам с тобой куда отправиться следоват. При твоих данных можно вывести таких рысистых лошадей, которые все призы завоевать смогут. Эх, война! Война мешает… Нынче же расскажу об этом барыне… А пока, извини! Тебе пора в конюшню, мне на перевязку…

Заметив, как лошадка огорчилась предстоящей разлуке, Макар снова обнял её за шею и ласково произнёс:

– Расстаёмся всего-то до вечера, краля моя. Ты не забыла про свидание и чудесную новую сбрую? – расчувствовавшись, он звонко чмокнул лошадку в ганаш.

В скором времени старший унтер-офицер Дунчев прибыл на перевязку к земскому врачу. Сделав отметку в медицинских документах драгуна, доктор продлил ему отпуск по реабилитации после ранения и дал несколько важных наставлений, после чего Макар, опираясь на костыль, «похромал» к барскому дому. В этот самый момент Маняша, прочитав в привезённой из Орла газете про новый Указ Николая II, решительно заявила о намерении отправиться в Хабаровск к мужу. За этим разговором и застал княгиню Бобровскую Макар. Воспользовавшись благоприятным случаем, чтобы сменить тему, Катерина Александровна радостно поприветствовала бывшего конюха:

– Добрый вечер, Макар! Вижу, что идёшь после перевязки. Побрился и сразу похорошел, помолодел. Гражданская одежда тебе к лицу.

– Здравия желаем, барыня! Спасибо за заботу. А форменную одёжу пришлось всю постирать, сохнет на ветерке.

– Надо было прислуге поручение дать, наши девушки с радостью тебе бы постирали твой мундир.

– Благодарствую, сами привычные стирать-то, не впервой. Услыхал я, барыня, ваш разговор с Марией Павловной и заметил, как вы огорчились. Ваше беспокойство понимаю. Времени на отпуск у меня пока предостаточно, вот и помогу им с дочкой добраться до Хабаровска. Буду их сопровождать, в обиду не дам. Наш царь-батюшка обещал оплатить проезд жёнам раненых военнослужащих из государственной казны…

– Липа меня легко заменит, – добавила Маняша.

Ещё перед родами Марии Павловны в доме княгини появилась новая горничная, которую она пригласила в дом по совету Павла Лукича для помощи по хозяйству. Разговорчивая и степенная, Липа сразу же понравилась барыне. Увидев на пороге жену всем известного великана Петуна, который был незаменимым помощником покойному генералу Бобровскому, Катерина Александровна вспомнила, что в этой крестьянской семье подрастают двое шустрых и смышлёных мальчуганов. Этих детей она приметила на уроках в сельской школе. Стало быть, в горничные Пал Лукич пригласил практичную замужнюю женщину, разбирающуюся в хозяйственных делах. Вспомнила княгиня, уже с улыбкой, как по молодости Липа стеснялась своего полного имени – Олимпиада, которым назвал её в своё время при крещении местный батюшка – отец Василий, известный в округе мудрец и почитатель римского права, проповедовавший, что каждый равен перед Богом, как и перед законом.

Липа в глубине души в свои недолгие молодые годы часто серчала на батюшку. Однако, когда сама княгиня Бобровская распорядилась взять её в барский дом в помощницы к известной всем Маняше, она поняла, что её необычное для деревни имя оказалось ей как раз на пользу. С тех самых пор, когда требовалось, она с достоинством представлялась: «Олимпиада Кузьминишна». Правда, местные крестьяне, как и муж, в глаза её называли с уважением – Кузьминишна, а вот «за глаза» – по-уличному, в Бобровке строгая и справная красавица продолжала слыть как «Липка Петунова». Услыхав с кухни своё имя, Олимпиада Кузминична тотчас возникла на пороге и, улыбаясь, спросила:

– Я тут, барыня, прикажете подавать на стол?

– Всем добрый вечер! Я признаюсь, что изрядно проголодался. Мы с Джессикой и внучком Петрушей нагуляли отменный аппетит после променада по местным окрестностям. Приветствую вновь уже отдохнувшего после долгой дороги Макара Ивановича! – воскликнул граф Гурьев. – Ну-с, голубчик, поведайте нам о своих героических подвигах…

Макар в недоумении опустил голову. А сам с горечью подумал: «О чём же я могу рассказать этому пахнущему духами барину?» Он ярко вспомнил картину того страшного победного кавалерийского боя, в котором два самурайских отборных эскадрона насмерть рубились с драгунскими и казачьими сотнями. В итоге один из японских эскадронов был изрублен на куски. А второй, дрогнув под напором свистящих в воздухе русских шашек и криков «Ура-а-а!», принялся отступать. Но наша кавалерия на полном скаку, в азарте нагнала бежавших. После санитарная команда подобрала только четырёх остававшихся в живых, израненных японцев, которые попали в плен после госпиталя. За этот бой Макар Дунчев получил своего первого Георгия… Посмотрев на барышень, замерших в ожидании его ответа, молодой драгун, улыбнувшись, попросту отшутился: