Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого

Людмила Лазебная

Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого

Часть пятая

Плоды духа человеческого

«Любовь не делает ближнему зла; итак,

любовь есть исполнение закона».

(Рим.13:10).

***

– А ну, с дороги! – во всю глотку закричал крепкого телосложения извозчик, направляя взмыленную пару рысаков в сторону барской усадьбы Бобровских. В тарантасе с откинутым верхом сидел моложавый господин солидного вида в сером дорожном сюртуке и шляпе-котелке. Опираясь одной рукой на трость, а второй крепко уцепившись за бронзовую ручку тарантаса, пассажир был сосредоточен и угрюм.

– Тпрууу, змеи! Не балуй! – закричал извозчик на ретивых жеребцов, раззадоренных быстрым ходом.

– Приехали, барин! – молодецки спрыгнув с облучка, сказал возничий, сняв картуз и слегка поклонившись.

– Возьми, братец! Быстро домчал меня! Молодец, ничего не скажешь! Да и кони у тебя хороши!

– Благодарствую, барин! – взглянув внимательно на оплату, мужик положил деньги в картуз и надел его на голову покрепче. – А кони и впрямь звери! У Бобровских куплены. Они, абы каких не доржут! А кои слабые какие, так тех на колбасу давно отправили.

– О, как! А что же это Бобровская барыня коней распродает?

– Знамо дело, что и охота, и коневодство – то ж забавы не для таких барышень, как княгиня. Как не стало самого-то его высокопревосходительства, совсем оне в тоску далися. Какие уж тут выезды да охоты, коли младший сынок ноне в японском плену. А старшой, тот и вовсе – незнамо где… Вот имуществом-то посля похорон барыня и распорядилась по-хозяйски: продала выгодно, потому как покупателя знатного нашла. Дык, барин, он табе, нябось, знакомый. То граф Гурьев из Орла. Ага! Он у прежнего-то хозяина часто гостевал, добрый хозяин! Знат, как оно выгодней дело обустроить.

– Знаю! Конечно, знаю Александра Дмитриевича. Таков, что не упустит прибыльного предприятия, которое вдобавок ещё и само в руки плывёт.

– А барыня-то и народец не обидела. От покойной свекрови ейной многая животинка оставалась да кой-какое имущество из малых построек в охотничьем хозяйстве.

– Никак раздала?

– Не токмо коней, а и пустующие домишки, да невеликие, но плодородные наделы землицы, почитай, всем местным по дарственной передала. Так-то вот! А собаки, которые старые охотничьи, многие розданы, как есть, по народу. Граф Гурьев ужо своих привёз щенков в псарню.

– А дом свой – усадьбу барскую, тоже графу Гурьеву продала? – заметно разволновавшись, спросил приезжий.

– Да не… Сама там с дочкой и прислугой обитают. А вот о планах её нам не ведомо.

– А что управляющий, Павел Лукич? Как он и семейство его поживают? – спросил барин, принимая из рук извозчика свой дорожный кожаный саквояж.

– Паллукич-то? Оне с Иван Палычем хозяйствуют, крепкая жила у обоих! Иван-то таперь ого-го каков! Семья у няво, жинка и дети, а то по молодости-то, как бирюк, нелюдимый был, все яво сторонилися, «Иваном Беспалычем» кликали, мол, судьбинушкой обиженный, калека, – поправляя вожжи, сказал извозчик. – А таперь никто про то уж и не вспоминат. Добрый хозяин!

– Ну, спасибо, прощай, братец! – торопливо поблагодарил пассажир и размеренным шагом направился к дому управляющего имением…

Июньский вечер в Бобровке был по обыкновению тёплым и приятным. На террасе барского дома дымился медный тульский самовар, только что принесённый расторопной Маняшей. За столом, задумчиво вглядываясь вдаль, сидела хозяйка имения – очаровательная Катерина Александровна. Из барского сада по направлению к дому неторопливо шла её приёмная дочка, юная княжна Пелагея Петровна. Легкий летний ветерок, играючи, теребил русые волосы девушки, уложенные в замысловатую прическу в виде тонких косичек, уходящих от висков к затылку и образующих на макушке изящное переплетение. Аккуратные локоны, рассыпанные по плечам, казалось, бойко вздрагивали при каждом её шаге.

– Доброго вечера, матушка! – заходя на террасу, сказала она, положив свою книгу на край круглого столика, на котором стояла хрустальная ваза с сиренью.

– Добрый вечер, дорогая! Как прогулка? – поинтересовалась княгиня, одновременно кивая Маняше в благодарность за поданный чай.

– Прекрасная прогулка! Я с удовольствием дошла до реки и вернулась в сад, в старую беседку. Хорошо-то как! Птицы поют, сверчки трещат, – улыбнувшись княгине, сказала девушка.

– Вот и славно! Я рада, что тебе нравятся прогулки! А у нас новость! Пока ты гуляла, к нам приходил Миша, профессор из Петербурга Михаил Павлович. Помнишь ли его? Ты с ним познакомилась тогда… на Кавказе, в Пятигорске? – Катерина Александровна внимательно посмотрела на девушку. – Он редко приезжает сюда, много работы в университете. В этот раз неожиданно прибыл, чему все мы безмерно рады. Разве ты не встретилась с ним? Он час назад как раз пошел к реке, я сказала ему, что ты, должно быть, читаешь в саду или гуляешь.

– Ах, да, я видела его, – охотно ответила Пелагея, мило улыбнувшись.

– Ну, и как, признал он в тебе ту девочку-малышку или нет? – продолжила тему барыня.

– Не знаю. Он не подходил ко мне. Я видела его издалека. Мне показалось, что это кто-то чужой, вот я и поспешила домой, – ответила девушка, добавив серебряной ложечкой в чай свежесваренного земляничного варенья и размешивая его в своей чашке.

– Добрый вечер, Катерина Александровна, не помешаю? – выходя из-за угла дома, сказал Михаил Бобровский, миновавший барский сад по известным ему с детства тропинкам вдвое быстрее, чем Пелагея – по основной яблоневой аллее.

– Ну, что ты, Миша! Проходи, у нас как раз чай с жасмином готов, – обрадовалась Катерина Александровна. – Маняша, будь добра, принеси-ка прибор для брата.

– Несу, несу, – ставя перед Михаилом фарфоровую чашку с изображением пурпурных роз, наполненную ароматным чаем, Маняша ласково улыбнулась, глядя на своего младшего брата, ставшего теперь статным мужчиной, ученым, настоящим барином и гордостью семьи Павла Лукича.

– Спасибо, милая! – поблагодарил он сестру.

– Михаил, помнишь ли ты нашу малышку Пелагею? Признал ли ты ее? – шутливо спросила княгиня.

– Признал, конечно, признал! Однако давеча возле реки засомневался, не осмелился подойти. А когда шёл обратно, поразмыслив, понял, что это именно Пелагеюшка и есть! Вот как быстро время меняет всё! Вчера ещё девчушка, а сегодня – барышня! – пристально глядя на Пелагею, сказал Михаил. – Как всё изменилось вокруг, только вы, дорогая Катерина Александровна, всё такая же, как всегда, – переведя взгляд на барыню, с ноткой восхищения сказал он. – И как только вам такое удается? Неужто слова знаете волшебные или яблочки молодильные кушать изволите? – пошутил Михаил, и эта шутка пришлась по душе не только барыне, но и её приёмной дочери.

Вечернее чаепитие чуть затянулось. Разговоры о Петербурге, о новостях изрядно увлекли барыню. Пелагея же, поблагодарив за чай и прекрасный вечер, попрощалась со всеми и отправилась в свою комнату. Где-то за околицей запела гармонь, послышался молодой и задорный смех, а затем донеслась протяжная песня о любви и душевных страданиях…

– Прекрасный вечер! Всё, как раньше, в те далёкие детские годы… – то ли с грустью, то ли с радостью сказал Михаил. – Столько времени прошло! Столько всего пережито!

– Время не остановить, ты прав! Вот и я порой думаю, как быстро летят годы! – задумчиво ответила Катерина Александровна.

– Я намерен пробыть в Бобровке около трех недель. Нужно решить кое-какие важные для меня вопросы. Если позволите, я об этом расскажу вам в другой раз? – спросил Михаил.

– Безусловно! В любой момент! Буду рада выслушать тебя и постараюсь быть полезной, коли понадобится.

– Благодарю вас, Катерина Александровна! Уже поздно, доброй вам ночи!

– Доброй ночи, Миша! – княгиня подала руку для поцелуя и, проводив гостя, направилась в дом. Ловкая Маняша тут же убрала со стола самовар и посуду, довольно улыбаясь приятному вечеру и искренне радуясь неожиданному приезду младшего брата.

Приезд Михаила был, действительно, неожиданным и как-то не вписывался в размеренный быт его родной семьи. Весь вечер Павел Лукич гонял в голове мысли о приезде младшего сына. И даже проснувшись среди ночи, никак не мог понять эту самую причину. Михаил все эти годы, начиная с учебы в Орле в Бахтина кадетском корпусе, был редким гостем в родном доме. А уж последние-то годы и писем прислал в деревню всего пару штук. «Ну, так что же ему было писать? Служит, двигает науку. Нам того Бог не дал. Да и нам писать ему из Бобровки особо не о чем: кто родился, кто женился… Он и не помнит уж никого. Только время его драгоценное отнимать» – так рассуждал постаревший и изрядно сдавший здоровьем управляющий имением.

– Отец, я решил спросить тебя, Иван наш сам себе такой дом добротный построил, или помощь была, какая? – поинтересовался за завтраком Михаил, аккуратно разбивая чайной ложкой яйцо, сваренное всмятку, как он любил, и поставленное в специальную прозрачную рюмочку на маленькой тарелке, как было принято у господ.

– Да как тут один такие хоромы построишь? – ответил Паллукич, доедая приготовленную женой старшего сына окрошку на ржаном квасу, заботливо принесённую к завтраку в родительский дом. Что и говорить, невестка Паллукича была проворной хозяйкой, всё успевала. Словом, добрая помощница и рукодельница знатная.

– Значит, не только руками, но и деньгами помогали? – продолжил разговор Михаил.

– Ну, а как без того? Помогать следует лошади, которая везёт! А Иван – добрый малый! У него всё в руках спорится, не гляди, что изъян имеется. Приноровился за жизнь, работает, как и все самые смекалистые и ловкие. Я им доволен! Помогали и сват, и я, и барыня… Вот и сестра твоя Маняша со своим хозяином тоже поучаствовали. Ну, а как-иначе-то? Миром-то оно любое дело, сынок, спорится, – добавил Паллукич, бесшумно положив деревянную расписную ложку в пустую миску. Встав из-за стола, он поставил грязную посуду на широкую лавку возле русской печки. – Ты, как поешь, Миня, вот сюда же свои приборы поставь и рушником накрой поплотнее. Не следует мух кормить. А к обеду сношенька придет и всё тут приберёт.

– Подожди, отец! Я не закончил мой разговор. Не спеши уходить… – как- то холодно сказал Михаил.

– Ну, коли так, слушаю тебя, сынок! – усаживаясь на лавку, занимавшую весь ряд вдоль окон, ответил Паллукич.

– Я вот с какой целью приехал… Когда была жива старая барыня, помнится, она говорила, что ежели я в учёбе успешен буду, то обеспечит она мне не только обучение, а и всю мою жизнь. Вот, я окончил учёбу, везде был среди лучших, и в кадетском корпусе, и в университете. Диссертацию защитил успешно, служу на хорошей должности… Но мое жалование преподавательское не способно обеспечить мне достойной жизни. Я всё время в экономии и нужде. Лет мне достаточно, чтобы семью создать, но куда я приведу мою жену? В съемную квартиру в доходном доме, в котором ютятся десятки семей среднего достатка?

– Вот как! Что же тут скажешь? Я ведь, сынок, не ведаю, каковы твои доходы и расходы. Чем я мог, всё это время тебе помогал. Да много ли чего ценного и нужного для тебя я мог прислать? Ну, а барыня-покойница свое слово сполна сдержала. Учёбу твою оплатила. Это, сынок, редкий случай! Такое раз на сотню лет, может, бывает в жизни, чтобы вот так-то господа кому из крестьян или подкидышу безродному такую помощь и поддержку оказывали. Да и Катерина Александровна к тебе относится, как к равному, завсегда помогает. Может, тебе самому надлежит экономней быть? Ведь и лечение, какое дорогое, они тебе оплатили вместе с поездкой по заграницам. Страны чужие посмотрел! Я бы не советовал, сынок, от господ большего ни ждать, ни требовать. Помнишь, как в народе говорят: «На чужой каравай рот не раззевай!».

– Отец, я приехал не за советом, а за помощью! Мне срочно нужна большая сумма денег. Я неверно начал разговор. В общем, я должен большую сумму. Срок мне дали – три месяца. Я не знаю, где мне взять такие деньги! Если ты сможешь мне дать хоть малую часть из этой суммы, я вовек не забуду! – Михаил впервые говорил взволнованно, даже нервно.

– Вон оно как?! Ясно! Так, знать, ты не для разговора спросил про дом Ивана… Каков же долг и за что? Как так вышло? – спокойно и чуть слышно спросил отец.

– Да глупость всё! Ребячество! Не мог и в страшном сне такое себе представить. Видишь ли, всё стало меняться после болезни. А, может, тому час настал, не могу понять. В общем, по приезду с Кавказа, сошёлся я с одной дамой. Она актриса в Петербурге. Молодая актриса, собой ангельски хороша. Всё как-то быстро получилось… Повстречались мы, как в романах пишут, «с первого взгляда поняв, что это – судьба!» И больше уж друг без друга нам, будто, и жизни нет! Родом из Винницы, в Петербурге, как и я, угол снимала. Так всё закрутилось, отец! Я не мог без неё быть ни дня, ни часу! Вот она собрала свои пожитки и переехала ко мне в комнату. А я, как ты знаешь, вынужден много времени посвящать работе, библиотеке, студентам. Вскоре стал я примечать, что охлаждение промеж нами зародилось. Перестала моя любимая радоваться мне, как раньше. Ну, я поначалу полагал, что она много устает в театре, а тут прихожу домой пораньше, а она в нашей постели с неким морским офицером, понимаешь ли, отдыхает…

– Царица Небесная, спаси и помилуй! – перекрестился Паллукич и, как завороженный, уставился на сына, ожидая рассказа о дальнейших событиях.

– Взял я стул, да и огрел спящего того морячка! Не рассчитал немного, по голове попал, пробил ему череп, а щепка ему прямо в ухо насквозь и вошла. А дальше меня увезли в кутузку… Любимая моя – единственный свидетель этих событий, тут же бесследно исчезла… Морячок живучим оказался, сделали ему операцию, щепу вынули, говорят, будто всё обойдется, жить будет. Но сможет ли и дальше родине служить – в том большой вопрос! Друзья мои узнали, что суд намерен запросить кругленькую сумму для этого горе-любовника! Так что мне до Петрова дня нужно собрать эту сумму, иначе – острог!

– Ах, ты ж, боже мой! Какова же сумма? – тихо спросил отец.

– Тыща серебром… – снова сев на свое место и уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, ответил Михаил.

– Вона как! Где ж такую-пропасть-то взять? – выдохнул Паллукич в недоумении… – Нешто барыне всё рассказать и попросить в долг? А там уж всей семьей отработаем, даст бог, как-нибудь? – отец, как никогда в жизни, был в этот момент близок Михаилу, словно крепкая и нерушимая каменная глыба, а не старик был теперь перед ним. – Не убивайся, сынок! Что-нибудь придумаем! Мир – не без добрых людей. Ступай к реке, посиди с удочкой, глядишь, душа в спокойствие придет. А там и мысль верная определится.

– Хорошо! Спасибо, что выслушал и разделил со мной мою беду, – искренне поблагодарил Михаил Паллукича.

– С кем не бывает? Главное, что и ты жив и здоров, ну, и тот морячок не помер! – быстро осенив себя крестным знамением, сказал отец. – А живой с живым завсегда договориться могут, не удручайся, отвлекись ото всего, что тебя одолевает, и отдохни пару деньков в родных местах, а там, глядишь, вопрос сам и разрешится… Вот, ведь не зря покойный дед Фёдор говаривал, что все беды от баб! Так оно и есть! Такая порода бабья! Она ведь, которая вертлява да челом приглядна, одни беды на мокром хвосте приносит! Для жизни доброй другой породы надо примечать! Тихую, работящую, а не хлыстовку оперетошную! Ну, Бог даст, всё исправится и наладится, в том кажному – наука! Отдыхай, сынок, ты не один в поле воин, у тебя есть, на кого опереться.

– Хорошо, отец! Постараюсь, – ответил Михаил, следуя за отцом в тёмные сени и далее на улицу.

– Позже поговорим досконально. Брата твоего я к нам вечером зайти приглашу. Он как раз из Орла нынче вернётся. Одна голова хорошо, а две лучше! – на прощание, подав сигнал сложенной в правой руке плеткой, Павел Лукич сел на поданный ко двору конюхом Семёном Пушкаревым рыдван и направился в поля с объездом…

***

До самого заката Михаил был на берегу широкой и полноводной Оки. Задумчиво вглядываясь вдаль, он наблюдал игру солнечных лучей и колыхание тихих волн. Выскакивающие из воды серебристые рыбёшки успевали игриво вильнуть своими искрящимися хвостами. По реке медленно друг за другом проплыли две старые длинные баржи. За ними следом прошёл весело покачивающийся на волнах новенький прогулочный корабль, с которого доносились музыка и женское пение …

«Мудрый у нас батька! – подумал Михаил, внимательно рассматривая речной пейзаж. – А как он про «женскую породу» философски пояснил! Ведь и правда: как можно верить «вертихвосткам»? Но, чёрт возьми, как же она была хороша! Как умела она поднять мне настроение! С нею я чувствовал себя счастливым и несчастным одновременно. Как пережить всё это? Как не ожесточиться? Или уж я теперь стал совсем другим, не как прежде?» – рассуждал Михаил. «Чуть не лишил жизни человека! Бог мой, до чего я докатился?! Ну, так ведь и на войне все стремятся убить соперника и спасти себе жизнь. Вот, разве Борис или кто другой из участников войны не убивают людей? Убивают! На то она и война! Но и мой-то случай тоже своего рода – битва за своё счастье, свою женщину, свою территорию… Можно ли это оправдать словами? Всё-таки навряд ли! Во-первых, женщина моей на тот момент уже не была! Я должен был это понимать! Во-вторых, вероятнее всего, тот её моряк и не задумывался, а «её ли это квартира?». Он совершенно не ожидал, что некто посторонний может появиться там. Иначе бы он, этот очарованный блудницей моряк, не задремал бы на моей постели средь бела дня! В-третьих, я сам от себя не ожидал, что на такое способен».

Михаил, ухмыльнувшись своему последнему умозаключению, как в юности, перекатился по прохладной и мягкой траве поближе к дереву, подложил руки под голову и, глядя в голубое высокое небо сквозь листву, вскоре задремал.

– Михаил Павлович, добрый вечер! – послышался сквозь сон далёкий и приятный девичий голос.

– Добрый, добрый вечер! – открыв глаза и повернувшись на голос, ответил Михаил.

Чуть не доходя до его места, стояла новая гувернантка юной княжны Бобровской, сменившая на этом посту Джессику. Светло-голубое платье и белая шляпка с голубыми цветами придавали её образу удивительно милый вид. Две тугие русые косы, переплетённые и уложенные на затылке, создавали образ волшебной лесной феи … Что и говорить, девушка была прекрасна! В свои без малого двадцать три года выглядела она чуть моложе. Женское очарование проявлялось в ней во всём: и в уверенности плавных движений, и в особенной мягкой походке. В лёгком прищуре глаз и ослепительной улыбке были едва заметны смелость и манящая девичья игривость.

– Не помешала я вам, Михаил Павлович? – попросту спросила девушка, подходя совсем близко.

– Ну, что вы, конечно помешали! – с серьезным выражением лица пошутил Михаил. – Всю рыбу распугали, а вместе с рыбой и мой сладкий сон исчез, как вот мне теперь быть, милостивая сударыня?

– Шутите?! А я, вот, после занятий с молодой княгиней решила книгу на берегу почитать, но что-то скучно стало.

– Очень откровенно изволите выражать свои мысли, милая Софья Андреевна! Позвольте поинтересоваться, что же вас увлекает более всего: чтение, прогулки или что-то другое?

– Ах, сразу и не скажешь. Пожалуй, больше всего мне нравятся вечерние прогулки по саду.

– Вот как? В одиночестве или в компании? Позвольте уточнить.

– Какая может быть у меня компания? Этого, к сожалению, не бывает…

– Так вам хочется, чтобы вас сопровождал кавалер, я правильно понимаю?

– Хоть бы и так, что же в этом плохого? – уверенно ответила девушка, прямо взглянув в глаза Михаилу. – У нас ведь с вами – очень похожие судьбы. Я думала над этим, когда мне Маняша про вас рассказала. Добрая у вас сестра! Вот бы мне такую! – не стесняясь Михаила, девушка смело села рядом с ним и расстегнула две верхние пуговицы платья на груди, после чего, опираясь на руки, глубоко вздохнула, откинув голову назад.

– Так, может быть, учитывая схожесть судеб, нам стоит перейти на «ты»? – предложил Михаил, снова ложась на спину и закрывая от удовольствия глаза.

– Я не против. Катерина Александровна может быть против, хотя, что тут такого? – тихо ответила девушка. – Я сама по себе. Я ведь из дворян. Правда, папенька после смерти матушки подчистую всё наше состояние в карты проиграл. Не смог с собой совладать. С молодых лет к картам большую страсть имел. И пришлось мне самой искать себе средства на жизнь. Здесь, в Бобровке, я без малого уже два года. Скучно тут, однако выбирать не приходится. Привыкла со временем. Человек ко всему привыкает, как известно. В каждом, даже самом бедственном и одиноком положении он сохраняет, по возможности, стремление обрести пусть и скудные, но радости бытия. Такова жизнь! – философски добавила Софья. – Вот и я живу и убеждаю себя, будто счастлива. У меня есть мой уголок – домик барыня мне отвела вон там, возле барского сада, один из охотничьих гостевых. Там и старый местный доктор живёт, и вторая учительница Таисия Романовна. Ей проще, она уединение любит. А мне никак к одиночеству не привыкнуть! От чтения порой такие грусть и тоска накатывают, убежала бы и спрыгнула в Оку с Вороньего утеса. Да греха боюсь, вот и маюсь.

Совершенно неожиданно из-за этого короткого общения Михаил почувствовал удивительную лёгкость и простоту, интерес и симпатию к этой девушке, вероятно, пережившей много страданий за свою жизнь, но наперекор всему сумевшей сохранить нечто природное, настоящее и важное в своей душе. Что это? Михаил Павлович пока сказать не мог, но чувствовал это всё яснее и осознаннее. Лишь через некоторое время, спустя неделю после их первого общения он убедится, что этот надрыв девичьей души не что иное, как внутренняя потребность, желание быть особенной, заметной, любимой… Это навязчивое стремление сделать нечто, из ряда вон выходящее, будь то подвиг, либо преступление, лишь бы привлечь внимание к своей персоне, не получившей в детские годы ни искренней любви, ни родительского тепла и заботы.

Однажды вечером Софья, ставшая профессору Бобровскому милым другом, начала непростой разговор с Михаилом Павловичем:

– Мишель, я узнала ненароком о твоей беде! Олимпиада, наша Липа, по секрету рассказала мне эту чудовищную историю… Вся семья расстроена и пока не знает, чем может помочь тебе, а я знаю! У меня есть небольшие сбережения, я готова отдать их тебе при одном условии… – Девушка на мгновение замолчала и, наконец, поборов смущение, сказала тихо, но внятно:

– Возьми меня в жены…

– Что? Вот так сразу? Ну, Софья Андревна, ты меня сразила, голубушка, наповал! – удивлённо глядя на девушку, ответил Михаил.

– Ты отказываешься от меня? – чуть слышно спросила она…

– Что ты, милая, я не отказываюсь от тебя, напротив! Ты прекрасна, но мы так мало знакомы… А вдруг меня и впрямь отправят на каторгу? Ты последуешь за мной или будешь ждать моего возвращения? Через десять лет я уже буду стар и немощен, если выживу, поскольку каторга меня непременно сломает, а то и вовсе угробит. Здоровье моё, не как у моих отца и брата, образ жизни у меня совсем иной, моя милая фея!

– Фея?! Шутишь?! А я не шучу! Ты не видишь во мне женщину! Я хочу быть с тобой, неужто ты не понимаешь? – воскликнула девушка и, сломав пополам берёзовую ветку, которой до того отмахивалась от назойливых комаров, быстро встала и поспешила прочь…

– Ну, подожди, куда ты? – Михаил поспешил за ней…

Сумерки, сгустившиеся над заводью реки, плавно перешли в ночь, и над миром ярко засияла полная луна, улыбаясь лукаво происходящему перед её дивным взором и навевая волшебные флюиды на все живое…

– Не смей касаться меня! Ты такой же, как все! Ты, как мой отец – холодный, бездушный чурбан! У тебя нет сердца! Неужели ты ничего так и не понял?! – девушка гневно посмотрела на Михаила, схватившего её за руку…

Ни слез, ни намека на женскую слабость, ни отчаяния в её словах не было. Михаил был не на шутку удивлен её поведением. Сильная молодая женщина стояла перед ним, отнюдь – не воплощение строгих манер. Эта внутренняя сила Софьи поразила его, и он, не говоря больше ни слова, резко привлёк её к себе и, словно измученный жаждой путник, отыскав, наконец, чистый родник с живительной и свежей водой, впился жадным поцелуем в её влажные нежные губы…

Над рекой расстилался густой туман. Необыкновенная тишина оглушала всё вокруг… Полная луна, степенно выкатившаяся на середину небосвода, лукаво улыбалась, глядя на землю… Природа, задремав всего на пару часов после душного летнего дня, казалось, пребывала в полудрёме. Вдруг, где-то совсем рядом, в ивовых зарослях, запел сначала один, а за ним и другой соловей… «Моя прекрасная мелодия летит по миру и славит всё живое!» – будто говорил ночной певец своим собратьям. «Мои рулады – лучший гимн Богом созданному миру!» – вторил другой. Вслед за ними очнулись от короткого сна малиновки и дрозды, скворцы-пересмешники и пророчицы кукушки. Вселенская музыка, красивее которой не бывает на свете, звучала ото всюду, объединяясь в единую мелодию лесного оркестра.