Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются

– Кто-нибудь, скорее! Маняша, врача! – закричала, что было сил, встревоженная Катерина Александровна…

Домашний доктор Бобровских добрался из города лишь к вечеру. Долгожданная метель, разыгравшаяся в этот злополучный февральский день столь не вовремя, замела все дороги. В заснеженном зимнем пальто с высоким воротником и в шапке «боярке» с фигурным отворотом, сшитой из куницы по последней моде и глубоко надвинутой на лицо, уставший от дороги доктор буквально ввалился в дом Бобровских. При этом он, будучи уже в серьёзных летах, заметно тяжело дышал и нарочито громко стучал друг о дружку валенками, стряхивая с них налипший снег. По намёрзшим сосулькам, гроздьями свисавшим с бородки и усов, можно было определить, что доктор и сам был слегка обморожен и совершенно выбился из сил. Превозмогая пургу и шквалистый ветер, половину пути из Орла вместе с Макаром, конюхом Бобровских, доктору пришлось под уздцы вести по сугробам лошадь, измученную встречным сильным ветром и метелью. К сожалению, Пётр Васильевич медицинской помощи не дождался… Гордый и сильный духом государственный муж, генерал-лейтенант Бобровский скоропостижно скончался, не приходя в сознание.

После похорон Катерина Александровна, удручённая тяжёлой утратой любимого супруга, была безутешна. Никогда в своей жизни она не думала, что вот так, в одночасье, её мир рухнет, и она окажется с бедой один на один. Большая и дружная семья её была подкошена под корень. Тоска и печаль поселились в доме Бобровских. Катерина Александровна, желая взять себя в руки, искала способы справиться с этим состоянием скорби, однако ничто не могло облегчить страдания её истерзанного сердца. Оставалась единственная надежда, что старший сын Пётр всё-таки жив и рано или поздно объявится! Эта мысль не покидала её вещее материнское сердце ни на минуту. Следующая важная мысль была о Борисе! Её младший сын, находившийся за многие тысячи верст от родного дома, нес службу великой Российской империи, охраняя её дальневосточные морские границы в новой строящейся крепости Порт-Артуре…

Примерно спустя месяц после печальных событий, Катерине Александровне приснился сон, в котором она отчётливо увидала своего любимого сына Петра Петровича, весело сидевшего на ледяной вершине горы Машук, да к тому же ещё и с бутылкой целебного нарзана. «Точно, сбежал на Кавказ!» – подумала она и, улыбнувшись, нетерпеливо позвонила в колокольчик.

Тут же, как Сивка-Бурка, возникла перед кроватью барыни Маняша, в белом накрахмаленном переднике и с серебряным подносом в руках, на котором стояла тарелка ароматной овсянки, приправленной сливочным маслицем и распаренными до сочной мягкости сушеными абрикосами. На отдельном блюдце дымились гренки из белого хлеба, приготовленные для барыни, что называется «с пылу, с жару». Рядом на подносе стоял стакан тёплого топлёного молока…всё, как любила хозяйка.

Улыбаясь, горничная обратила внимание, что у Катерины Александровны настроение-то нынче получше, чем было в предыдущие дни. Поэтому Маняша почувствовала некоторое душевное облегчение, услужливо спросив:

– Может, ещё чего изволите, барыня, так мы с радостью для вас исполним. Принести ли кофею после завтрака? Или же в город прикажете заложить для вас коляску? Только прикажите, мы в раз, всё исполним.

– Кофе? … Кофе можно. Свари мне, только не сейчас, а перед обедом, с пеночкой, по-турецки, сразу две чашечки. Возьми вон те, что из тонкого императорского фарфора, маленькие, с позолотой и цветами. Хочу погадать на кофейной гуще…

Она чуть было не выдала себя признанием, что хочет погадать на себя и старшего сына. Своими догадками, что Пётр жив, Катерина Александровна ни с кем пока не делилась. Сделав строгое лицо, она распорядилась отправить кого-либо из слуг в город за прессой.

– Газет пусть купят побольше, не обязательно самых свежих, можно и двухмесячной давности, но не позже. И обязательно пусть наберут тех, что издаются на Кавказе. Хочу тамошние новости почитать. В особенности, как там народ отдыхает и лечится на Минеральных водах? Надо, Маняша, знать, что в нашем дорогом Отечестве творится, пока мы в трауре пребываем. Ещё пусть привезут мне литературные новинки, особенно в журналах. Поняла? Кофе подашь одновременно с прессой, часика через два.

– Всё поняла. Сварить перед обедом кофей по-турецки, с пеночкой и гущей. И принести вам сразу две тоненьких фарфоровых чашечки из императорского сервиза с позолотой. Наш барин, Царствия ему Небесного, знатоком был этого напитка, любил пошутить, что настоящий кофе должен быть горячим, сладким и крепким, как поцелуй восточной красавицы… Ещё Дарья Власьевна научила меня: чтобы аромат кофейных зёрен лучше раскрылся, нужно перед тем, как их начать молоть, натереть чесноком сковородку, да, нагрев её, бросить туда зёрна, помешивать, чтобы обжарились, но не подгорели. А потом уж начать их молоть – ещё горячими… – Тараторя без умолку, довольная Маняша перехватила нетерпеливый взгляд хозяйки, а затем быстро завершила свой ответ: – Ещё надо разных газет из города привезти, в особенности, с кавказскими новостями. И побольше литературных журналов. Кофе подать вместе с прессой. Побежала исполнять…

Оставшись одна, Катерина Александровна стала размышлять о своей судьбе. Наступила пора, наконец, взять себя в руки и начинать приводить в порядок собственную жизнь. Письма от младшего сына Бориса, направленного в начале года служить в  Эскадре Тихого океана, приходили редко и с большим опозданием. Успокаивало лишь то, что он здоров и рад назначению младшим штурманским офицером на крейсер «Диана» в Порт-Артуре. Но Порт-Артур – это так далеко… А она так одинока здесь, в поместье! Столько горя свалилось на её хрупкие плечи в последние месяцы! Однако крепок оказался старинный и благородный род князей Вельяминовых. «Не в телесах сила, а в духе!» – вспомнила Катерина слова своего покойного отца и будто пробудилась от наваждения, охватившего её в последние три месяца. «Мне нужно всё хорошенько обдумать, построить новые планы. И перво-наперво разобраться со всеми загадками. Раз мне не верится, что Петруша умер, значит, нужно начинать его поиски. Как только привезут газеты и журналы, я поищу в них хоть какую-нибудь свежую информацию о старшем сыне. Вдруг Петруша, как это бывало и раньше, мне уже подал весточку о себе в какой-то небольшой публикации? Ведь он мастак на подобные штучки, знает, шельмец, что я непременно буду читать всевозможные сообщения, да и наткнусь на нужную информацию…»

Катерина Александровна почувствовала прилив сил и новых жизненных энергий, душа её запросила музыки. Спустившись в гостиную, княгиня села за фортепиано. На минуту задумавшись, решительно достала нотный сборник своего любимого Фридерика Шопена и раскрыла его на странице «Chopin. Waltz No.10 in B minor, op. 69 № 2» (Вальс номер десять, си минор, опус 69 № 2). По дому Бобровских разлились лирические, проникновенные звуки одного из лучших творений польского композитора, умершего в возрасте сорока девяти лет от болезни лёгких в Париже. У вальса имелось второе, более популярное название «Исповедь души». Мелодия, плавно кружась в темпе moderato, повторялась и уносила в далёкие дали душу музицировавшей для себя Катерины Александровны. Пока длилось произведение, она вдруг вспомнила счастливые дни, которые они провели с мужем в Санкт-Петербурге два года назад, когда приезжали на выпуск к Боре. Тогда-то, гуляя по Невскому, заглянули с Петром Васильевичем в музыкальный салон, где приобрели новый нотный сборник, выпущенный в Лейпциге через несколько десятилетий после смерти Шопена. В опусе 69 размещено всего два вальса для сольного фортепиано. Первый, написанный в тональности ля бемоль мажор, именовался как «Прощальный вальс». А второй, «Исповедь души», особенно понравился генералу. Пётр Васильевич даже прослезился, когда впервые его услышал в исполнении супруги. «Что же так его тогда растрогало? – вдруг с опозданием подумала Катерина Александровна. – Какую тайну мой Петя унёс с собой навсегда и даже у порога смерти не вымолвил ни слова, не облегчил душу, не признался и не дал своего наставления? А, меж тем, я прекрасно помню его бледное, как мел, лицо, когда он вошёл в дом после разговора с цыганкой Шукар. Но ведь и мне во время гадания она попыталась сказать что-то очень важное про другую женщину. Та умерла, но оставила маленькую дочь, которой нужна была отцовская помощь! Вот оно, самое главное! Владикавказ… Несколько лет до конца Петиной службы мы вынужденно жили врозь. Тогда-то он, ещё вовсе не старый и здоровый мужчина, вероятно, сблизился с другой женщиной… А я? Что я? Делала вид, что ничего не замечаю, ничего не вижу и не слышу… А ведь почувствовала… Только моя обида на мужа из-за разлуки со старшим сыном перевесила многое другое… Вот она, искренняя, честная «Исповедь души», спасибо тебе, дорогой Шопен…»

В гостиную заглянула суетливая Маняша и, не заметив слёзы барыни, быстро протараторила, что посланный в город кучер доставил в Бобровку свежую прессу, а, значит, пора подавать кофе, который также готов.

– Прикажете кофей подавать, Катерина Ляксандровна?

– Неси поскорее, и больше меня не беспокоить! – распорядилась княгиня.

К ней снова вернулось хорошее расположение духа. Обдумывая нахлынувшие мысли в ожидании появления прислуги, Катерина Александровна снова воспоминаниями унеслась в прошлое. Она светло улыбнулась, представив, как в Бобровку во второй раз прошлым летом прикатил Михаил Бобровский, вернувшийся из Европы похорошевшим и окончательно выздоровевшим. Но, главное, он виделся в Париже с их старшим сыном Петром и привёз от него не только свежие новости, но и связку новых ключей от их парижской квартиры с запиской о том, что сын поменял прежние замки, а ключи передаёт родителям оказией, на всякий случай. Вдруг, мол, им захочется посетить Францию, а его не будет дома…

Конечно, здоровье Миши поддержали лечение и новаторские процедуры в одной из лучших европейских клиник Роберта Коха, которую Прусское правительство помогло организовать в пригороде Берлина этому известнейшему микробиологу, открывшему вредоносные бактерии туберкулёза. Своевременно оказанная квалифицированная медикаментозная помощь профессора Вельяминова, сумевшего провести рентгенологическое обследование Михаила Павловича Бобровского в Военно-морском госпитале Кронштадта, также сыграла важную роль в успешном исцелении сына управляющего имением Павла Лукича. Михаил Бобровский был очарован Германией, а затем и Францией. И со светящимся взором в глазах постучался в двери парижской квартиры графа Бобровского, приобретённой генералом специально для проживания старшего сына. Сам Пётр Петрович, неплохо за долгие годы изучил Европу, изъездив вдоль и поперёк её красивых уголков и осмотрев достопримечательности. В пространных философских беседах с Михаилом русский писатель сумел-таки переубедить выпускника аспирантуры Санкт-Петербургского Университета, что вся эта старушка-Европа, с её чистотой улиц и упорядоченной, размеренной жизнью, «в подмётки не годится великой Российской империи»!

Приехав в Бобровку, будучи уже в гостях в генеральском доме, Миша с удовольствием и не меньшим восторгом практически дословно, цитировал Петра.

– Вот, что он говорил мне: «Эх, как жаль, что ты, Михаил, не смог приехать в Париж в 1900-ом году на Всемирную выставку! А меж тем, её посетило с апреля по ноябрь более пятидесяти миллионов человек со всего света. Конечно, Российская империя нынче является ближайшим союзником Франции, однако на Марсовом поле свои павильоны разместили 35 стран. К открытию выставки Россия успела построить одно арочный мост через Сену между Домом инвалидов и Елисейскими полями, который Николай II назвал в честь своего венценосного родителя Александра III». По совету Петра Петровича я вскоре посетил это грандиознейшее сооружение. Как и построенный одновременно Троицкий мост в Санкт-Петербурге, оба моста теперь стали символами Франко-Русского Союза.

– А Россия? Как была представлена наша Россия? Мы читали в газетах, что очень неплохо! – переспросил Михаила генерал Бобровский. – Вице-президентом Всемирного жюри выставки был ведь не кто иной, а сам великий Дмитрий Иванович Менделеев!

– Во-первых, из восемнадцати построенных тематических дворцов-павильонов, свои экспозиции Российская империя развернула практически в каждом, кроме одного. Мы, разумеется, не участвовали в разделе колонизации. При этом для некоторых наших экспонатов пришлось строить отдельные здания. Это Центральные Павильоны русских окраин, повторившие архитектуру Московского и Казанского кремлей. За написанное для отдела Сибири пейзажное панно художник Михаил Коровин был удостоен золотой медали. А всего за время выставки за удивительные и уникальные достижения в науке и технике Россия получила около тысячи шестисот наград. Вот тогда-то мне Пётр и признался: «Я горд, что я русский!»

– Да здравствует наша Россия, с её талантливыми мастерами, гениями науки, слава русскому народу! – расчувствовавшись, произнёс Петр Васильевич Бобровский. – Так, ты, Михаил, говоришь, что наш старший сын стал настоящим русистом, патриотом родной державы? Похвально, нам с Катериной Александровной это особенно приятно слышать…

Погрузившись в приятные воспоминания, княгиня вдруг спохватилась, вспомнив про переданные старшим сыном ключи. «Ключи! Ну, конечно! Он уже тогда планировал тайное исчезновение из Европы! Это был знак, на который мы с мужем тогда почти что никак не отреагировали. Я их машинально положила в шкатулку у себя в спальне. И тотчас же забыла». Она обратила внимание, что кофейные чашки немного остыли, и пора выпить кофе. «Значит, так, как учили: если пить кофе мелкими глоточками, держа чашку в правой руке, то нужно думать о себе. Что я хочу узнать о своём будущем? А если сделать всё также, но держать чашку в левой руке, то нужно пить по глоточку и думать о том, о ком я хочу узнать. Пока пью и думаю, чашку на стол ставить нельзя. Конечно, чашка в левой руке посвящается моим мыслям о старшем сыне», – вот так сосредоточилась на гадании Катерина Александровна.

Ещё до замужества у них в имении было в моде гадание на кофейной гуще. Она с юности в точности знала все гадальные символы и специальные знаки, которые можно увидать в рисунках на стенках кофейной чашки. «Вот и пригодились мне самой цыганские знания, которым меня научила старая шувани из табора, что стоял неподалеку от нашей деревни», – подумала княгиня Бобровская. Она взяла в правую руку кофейную чашку и стала пить кофе маленькими глоточками до тех пор, пока ни показалась кофейная гуща на донышке чашки. «Хочу знать, что меня ждёт в ближайшем будущем, ну, скажем, в течение трёх месяцев». – Загадала Катерина Александровна.

Когда напитка остался примерно один глоток, и на донышке уже показалась кофейная гуща, княгиня быстро наклонила чашку по очереди на обе стороны и затем вылила из неё в блюдце всё, что там было. Ловко перевернув чашку, Бобровская хотела её поставить на заранее приготовленную старую газету. Но из чашки большой коричневой кляксой на газету успел вывалиться кусочек гущи, и сверху по обе стенки через донышко, от края до края снаружи образовалась широкая светлая полоса.

«Вот как! Ждет меня срочная, важная новость, а ещё предстоит дальняя дорога…» – истолковала увиденные знаки княгиня. А пока то, что было в чашке, медленно стекало и там, внутри, происходило некое таинство для подготовки к будущему гаданию, княгиня взяла вторую чашку в левую руку. Она стала думать о Петре Петровиче, делая маленькие глотки кофе. Затем также, слегка покрутив по часовой стрелке, перевернула вторую чашку и поставила её донышком вверх на газету. На этот раз чашка снаружи осталась чистой. «Пусть всё пока стекает, а я полистаю газеты и журналы», – подумала Катерина Александровна.

Она снова захотела музыки. Завела граммофон, где уже стояла любимая пластинка с романсом на стихи Петра Андреевича Вяземского2 «Ещё тройка», и снова уселась на тахту, усыпанную привезенными из города журналами и газетами, просматривая особенно внимательно литературные новости и вести о культуре…

Звучащий в доме романс, который они так любили слушать вместе с мужем, вдруг создал иллюзию, что Пётр Васильевич вот-вот спустится из своего кабинета в гостиную. Однако песня и выпитый кофе, с любовью и знанием дела приготовленный горничной, придали ещё больше сил и энергии хозяйке дома. Впервые за долгое время траура, одиночества и печальных мыслей на душе у Катерины Александровны полегчало. Слушая слова романса, она поглядывала в нетерпеливом ожидании на перевёрнутые чашки, в особенности на свою, ту, что справа, поверх которой случайно вырвавшаяся наружу кофейная капля прочертила от края до края извилистую коричневую дорожку…

«Тройка мчится, тройка скачет,

Вьётся пыль из-под копыт,

Колокольчик, заливаясь,

Упоительно звенит.

Едет, едет, едет к ней,

Ах, едет к любушке своей!

Едет, едет, едет к ней,

Едет к любушке своей!»…

Разложив по тахте газеты, Катерина Александровна стала читать всевозможные новости, интуитивно выбирая взглядом строки: «1903-ий год начался в четверг по григорианскому календарю… 6 мая эсером Дулебовым был застрелен губернатор Уфимской губернии Богданович… В июле-августе 1903-го года планируется провести II съезд РСДРП в Брюсселе и Лондоне…»

– Не то, не то… – тихо шептала Катерина Александровна, листая журналы и просматривая газеты. – Ага, вот и литературный раздел: «В «Журнале для всех» № 12 напечатан рассказ Антона Чехова «Невеста»… В Великобритании выходит новый рассказ Артура Конан Дойля «Пустой дом» о Шерлоке Холмсе. По мнению самого автора, этот рассказ один из самых лучших его повествований о легендарном сыщике» … – Близко, но не то, – снова прошептала Екатерина Александровна, теперь берясь за кавказские периодические издания, разворачивая их и просматривая страницу за страницей. И тут ей на глаза попалось короткое информационное сообщение в газете недельной давности «Современная Русь»:

«В начале зимы тысяча девятьсот третьего года Кабардино-Балкарию вновь посетил проездом знаменитый российский писатель, автор детских повестей и рассказов, признанный мастер детективного жанра, граф Пётр Петровский-Бобрович». Поговаривают, что он прибыл в горский район, где с детства оставил своё сердце, для написания нового романа. Ходят также и другие слухи, что Пётр Петрович собирается учредить и начать издавать в Пятигорске свою собственную газету под названием «Кавказский край».

– Вот!!! Это о моём сыне, чувствовала моя душа, что Петруша жив. И вот она, важная и срочная новость, о которой только что мне поведало гадание, – княгиня с волнением взглянула на кофейную кляксу на газете. – Мать обмануть невозможно. Мне нужно срочно, срочно ехать на Кавказ… Именно на Кавказ, на Кавказ! – ещё раз повторила Катерина Александровна.

Сердце её забилось от волнения и радости. Она даже, накинув на себя вязанный вручную оренбургский платок из лебяжьего пуха и беличью шубку, вышла на пару минуток на крыльцо, чтобы глотнуть свежего морозного воздуха. Вдали красный шар солнца медленно опускался за излучину скованной льдом реки, перламутрово-розовым светом окрашивая всю округу – и лес, и Орловские просторы. От этих прощальных солнечных лучей на закате дальние сёла весело сверкали сигнальными огоньками оконных стёкол. Да так ярко, что Катерина Александровна даже зажмурилась.

На Орловщине наступала весна. Несмотря на то, что март практически был ещё схож по минусовой температуре и зимнему пейзажу с недавно ушедшим февралём, весна чувствовалась в каждом звуке, в каждом весёлом крике гомонящих птиц. В эти минуты весна подарила княгине надежду на то, что впереди вот-вот наступят счастливые перемены…

«Не одна же я поеду на Кавказ, – уже спокойно рассуждала Бобровская, – нужно написать в Петербург письмо брату, чтобы на время летних студенческих каникул он оформил как лечащий врач Михаилу направление на Минеральные воды. Горный воздух и лечение целебными нарзанами на лучших курортах Пятигорска или Кисловодска благоприятно скажутся на здоровье Бориного друга детства. И мне будет прекрасный повод для поездки. Беспокоиться о репутации в моём вдовьем положении тоже важно».

Постояв ещё немного на крыльце, барыня снова вернулась в гостиную, не забыв взглянуть попутно на себя в зеркало. Оттуда ей улыбнулась свежая, румяная от мороза, красивая русская женщина из высшего светского общества. Судя по всему, своим отражением княгиня осталась довольна.

Катерина Александровна до позднего вечера внимательно разглядывала своё гадание на кофейной гуще, первым делом заметив у себя в чашке, почти, как нарисованный тончайшей кистью художника, портрет грустной девочки лет одиннадцати-двенадцати. Присмотревшись, рядом с ней княгиня отчетливо разглядела кофейное изображение невысокого, кривоногого и пузатого мужчины с бородой и тремя хвостами за спиной. «Старый, женатый горец, имеющий трёх жён, очевидно, богатый», – истолковала гадание княгиня и, глубоко вздохнув, тихо сказала вслух, обращаясь к неизвестной ей маленькой сиротке:

– Не плачь, маленькая, где бы ты ни была, я тебя обязательно найду и привезу в дом твоего отца – твой дом! А мальчики, Петя и Миша, мне помогут.

Заметив, что уже наступила ночь, Катерина Александровна позвонила в колокольчик.

– Барыня, это что же такое! – тут же появившись, запричитала Маняша. – С утра почти ничего так и не ели…

– Не хочется…

– А давайте принесу тёплую дрожжевую булочку с сахарной помадкой тока-тока из духовой печи, да с топлёным молочком. У меня и кувшинчик на подносе стоит, Вас, Катерина Ляксандровна, дожидается.

– Ну, принеси, Маняша. Вот молочка-то с булочкой – с удовольствием! – рассмеялась барыня. – Пораньше сегодня лягу. А завтра поутру, передай, что собираюсь в город. Думаю, новый день будет погожий. Вели Павлу Лукичу заложить сани. Нынче, хоть и весна, снова снега много…

– Тотчас же передам, барыня. И пусть на дугу лошадке колокольчиков-бубенчиков подвесят – вам для весёлого настроения.

– Ступай, затейница.

Через минуту Маняша принесла блюдо с ароматными булочками с маком и изюмом, залитыми поверх уже застывшей сахарной помадкой. Затем сбегала на кухню за кувшином ещё теплого топлёного молочка:

– На утречко свежая ряженка подоспеет к завтраку, – щебетала Маняша. Но вдруг замерла, замешкавшись, и спросила: – Катерина Ляксандрывна, а можно и я с вами в город прокачусь? Мне б обновы, какой, купить давно пора: юбку али платье. За зиму-то ещё больше раздобрела…

– О, я заметила, конечно, собирайся. И мне не грех по магазинам прогуляться. Хочу присмотреться, что нынче в моде. Да и дело у меня недолгое завтра. Примерно на час. Вот мы всё с тобой и успеем, моя хорошая. Вдвоём-то в дороге веселее.

***

…Пока княгиня Екатерина Александровна Бобровская строила свои личные планы и приводила в порядок семейные дела в имении, в пригороде столицы Российской империи, в Царском Селе, в эти мартовские деньки тоже выпало много снега, словно зима передумала уходить. Императрица Александра Фёдоровна, заглянув ненадолго в кабинет мужа, сообщила ему, что они с дочками и фрейлиной Анной Вырубовой решили пойти покататься на горке.

– Не хочешь ли ты прогуляться и поиграть вместе с нами, дорогой? Нынче снега нападало, просто благодать в нашем парке. С утра солнце, и небо голубое… Анна предложила нам с девочками прямо сейчас из этого мартовского пушистого снежка вылепить снежную бабу и уже отправила няню на кухню за морковкой для носа…

Императрица не успела закончить фразу, как в кабинет Николая II Александровича с хохотом ввалилась весёлая стайка из Великих Княжон, одетых в одинаковые меховые шубки и шапки. Теплые сапожки тоже были одного цвета и одного фасона, различались лишь по размеру. Младшую, полуторагодовалую Анастасию, бережно поддерживая с обеих сторон под мышки, привела к отцу старшая из сестёр, Великая Княжна Ольга.

– Опять ОТМА озорует! – рассмеявшись, воскликнул Государь. Он легко и быстро поднялся из-за стола. Поцеловав супругу, стал приветствовать и обнимать дочек. Со стороны было видно, что он души не чает в своих любимицах.

– ОТМА озорует всегда! – довольно крикнула семилетняя Великая Княжна Ольга Николаевна и, сделав нарочито строгое лицо, громко скомандовала сёстрам: – Татьяна, Мария, Анастасия, марш за мной гулять. Вы же видите, что папа занят.

– Татьяна, Ольга, возьмите Настеньку за руки, – зная шустрый, непоседливый нрав, неуклюжесть и неуёмное любопытство своей самой младшей дочки, попросил заботливый отец с беспокойством, что она упадёт и больно ударится.

– Папочка, не волнуйся! Я лично слежу за нашим «швыбзиком»3, – прокричала, выходя уже из другой комнаты, Ольга.

Немного виновато взглянув на любимую супругу, Николай II сообщил, что не вышел к завтраку, так как пригласил с утра Военного министра Куропаткина и хочет подготовить документы, чтобы обсудить с ним некоторые государственные вопросы.