Сказания Бореалис. Шипы и Розы

Он понял: для неё это не было шуткой.

Лето стало неловко — не той привычной неловкостью, когда он «сказал не то», а тяжёлым, стыдным осознанием: он правда мог быть для неё всем, а для себя сделал из этого пустое место. Он вспоминал её взгляд в саду — не злой даже, а сломанный. И понимал, насколько легко в ту ночь раздавил её, сам того не замечая.

Он отпустил её руку и сделал шаг назад, словно давая ей воздух. Сжал губы, потупил взгляд.

— Я… — выдохнул он, но слова застряли.

Мира тоже смотрела в пол. Плечи были напряжены, как струна. Будто она держала себя не разумом — силой воли, чтобы не сорваться снова. Потом, собравшись, подняла голову.

— То, что я сделала, — произнесла она ровнее, чем чувствовала, — было неприемлемо. И я… я хочу попросить у тебя прощения. Пусть поздно.

Она подошла и протянула руку — жест взрослый, почти официальный. Не ласка, не примирение «как раньше», а признание: да, было.

Лето посмотрел на ладонь и, прежде чем коснуться, коротко сказал — тихо, без позы:

— Я тоже виноват. Тогда. И сейчас. Я был слепым идиотом, Мира… Прости.

Только после этого он пожал её руку. Осторожно, будто боялся сделать больно ещё раз.

— Но если мы идём вместе, — продолжил он уже спокойнее, — мне нужно понимать, куда. Не «восток, юг», а куда именно. Иначе я не смогу ни помочь, ни защитить. Я не прошу поклонов. Я прошу доверия.

Мира тяжело выдохнула, упёрла руки в бока — привычный жест, когда её зажимают в угол вопросом. Помолчала секунду, выбирая формулировки, которые не раскроют лишнего.

— На юге, ближе к горам, есть место… что-то вроде монастыря. Туда не просто так идут: у них большая библиотека. Манускрипты, родословные, старые записи… — она на миг отвела взгляд, и это выдало её сильнее любых признаний. — Мой отец бывал там. До войны. Вернулся другим человеком. Я хочу понять, что он там нашёл. И… что он от нас скрывает.

Лето усмехнулся, но не зло — скорее так, чтобы вернуть им обоим возможность дышать.

— Настолько невыносима перспектива брака, что ты сбегаешь к книгам?

Мира смерила его серьёзным взглядом — без прежней колкости, но твёрдо.

— Я не похожа на сестёр. Тебе ли не знать.

Лето кивнул: да, знал. И всегда знал — просто раньше это казалось «особенностью», а теперь стало причиной войны с собственной жизнью.

— И я понимаю, — добавила Мира, медленно прохаживаясь по комнате, — что это место не для тебя. Не для солдата. Я не могу заставить тебя… оставаться.

Лето сел на стул, вытянул ноги, наигранно важным тоном произнёс:

— А вдруг монастырю нужна стража? Истинный рыцарь, защитник библиотек и благочестивых стен.

Она впервые за долгое время улыбнулась — осторожно, будто проверяя, не обернётся ли улыбка новой болью. Но атмосфера и правда начала отпускать.

Они поговорили ещё немного — уже без крика, без остроты, с паузами, в которых было больше смысла, чем в словах. Перед тем как выйти, Лето снял меч и спрятал его под кровать, чтобы не бросался в глаза, и, задержавшись у двери, бросил через плечо:

— Я спущусь вниз. Узнаю, что тут с ужином… и кто в зале.

Мира кивнула. Когда дверь закрылась, она только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему — и впервые за всю дорогу почувствовала: рядом с ней не мальчишка из детства, а живой, сильный человек. И это пугало не меньше, чем успокаивало.

Наконец они были внизу. Пара направилась к стойке, над которой то и дело мелькала громада Дэза. Отты не было видно; с кухни доносились звон посуды и тяжёлые удары поварёшки о котёл.

Увидев подростков, Дэз смерил их взглядом — долгим, без улыбки — и коротко мотнул головой, будто спрашивал: «Чего надо?» Лето попросил ужин и постель. Верзила молча указал подбородком на зал, на свободное место у стены, и скрылся на кухне.

Они прошли в зал.

Запахи — пиво, жар, мокрые плащи, пот — накрыли сразу. Работяги и солдатня всё так же шумели, играли в кости, хлопали кружками о столы. Кто-то хватал проходящих девиц за талию и ниже — и тут же получал в ответ брань или пощёчину от тех, кто не боялся. Краснолицые пьяницы спорили о чём-то, вскакивали, толкались, обливались пивом — драка каждый раз казалась неизбежной, но тут же сдувалась, стоило кому-то наткнуться на тяжёлый, неподвижный взгляд Дэза. Иногда вместо него в воздухе летел голос Отты — резкий, хозяйский, обещающий неприятности тем, кто «пачкает добро».

Мира чувствовала себя здесь чужой до боли. Она сотни раз убеждала себя, что ей не место среди родни, что она «лишняя», что её понимает только отец… но сейчас, среди грубых голосов и липких взглядов, она впервые по-настоящему захотела обратно — в чистые залы, в привычные правила, даже в ту клетку, откуда сбежала.

Лето заметил, как она инстинктивно втягивает голову в плечи и держит сумку ближе к себе, будто это щит. Он не стал трогать её, не стал «успокаивать», только сел так, чтобы Мира оказалась чуть в тени и с краю — чтобы к ней нельзя было подойти со спины.

Вскоре им принесли скромный ужин — картошку да овощную похлёбку. Мира ела почти машинально, больше слушая зал, чем ложку. Лето — внимательнее, чем казалось: взглядом он отмечал солдат, выходы, руки на поясах.

Когда они закончили, в зале стало громче. Кто-то уже получил оплеуху, кого-то Дэз без лишних слов вывел за шиворот наружу — просто поднял, как мешок, и выставил за дверь. Подойдя с посудой к стойке, они увидели, как верзила раздаёт очередную кружку. Он хмыкнул, забрал миски, сунул им постель — и уже хотел отвернуться, как рядом с посетителем, только что взявшим напиток, будто из воздуха вырос гвардеец.

Тот встал ему за спину. Посетитель развернулся — и врезался в жёсткий мундир. Пиво плеснуло на грудь гвардейца.

— Ты что, слепой?! — взвыл тот так, что половина зала повернулась.

Мужик побледнел, начал лепетать, что случайно, что он купит напитки и ему, и его товарищам… Товарищи как раз тут же нашлись — два таких же, в форме, с одинаковыми пустыми улыбками.

Но гвардейца это не устроило. Он схватил мужика за грудки и потащил к выходу.

Мира и Лето невольно стали свидетелями. Гвардеец и двое его людей выволокли неуклюжего мужика на улицу так, будто он и не человек вовсе. Тот был в одной холщовой рубахе и штанах, на ногах едва держался. Часть посетителей, подогретых зрелищем, потянулась следом. Другие улюлюкали, кто-то хмыкал, кто-то читал молитвы.

Хозяева таверны не двинулись с места. Дэз стоял, как стоял. Отта — тоже.

Мира на шаг подалась к двери: любопытство и ужас боролись в ней, как две руки. Но Лето мягко, без силы, удержал её за предплечье и едва слышно сказал:

— Не надо. Смотри, но не лезь.

Снаружи раздавались крики. Было слышно, как мужик падает на мокрую землю и снова просит пощады. Шум то затихал, то вспухал, перемешиваясь с хохотом.

Через минуту в таверну вошёл один из гвардейцев. Он подошёл к стойке, где стояли Дэз и Отта, и деловым тоном произнёс:

— Вы не поверите… у него клеймо каторжника. — Он будто гордился находкой. — Вот, держите… как полагается за беспокойство.

И кинул на стойку небольшой кошель — в нём звякнули монеты.

Отта среагировала мгновенно: цепкая рука схватила кошель, как птица добычу, и исчезла в кармане юбки. Гвардеец ушёл, не оборачиваясь.

Дэз посмотрел на карман, в который Отта спрятала деньги, потом на неё. Глаза у него были всё такие же тёмные, но в них на миг вспыхнуло что-то тяжёлое — не злость даже, а усталое отвращение. Он коротко фыркнул, словно выплюнул воздух.

Отта что-то пробормотала себе под нос — злое, недовольное — и скрылась за дверью на кухню, звякнув защёлкой.

А Лето, не говоря ни слова, взял постель и первым двинулся к лестнице, показывая Мире: вверх, сейчас же.

Наутро, когда Мира проснулась, в комнате было непривычно тихо. Лето не было.

На стуле, где он провёл ночь, аккуратно сложенным лежал его плед. Рядом — сумка с вещами. Девушка выбралась из холодной постели и подошла к окну. Внизу городок медленно оживал: где-то скрипела телега, кто-то ругался, хлопали ставни, по площади потянулись первые торговцы.

Мира переоделась в высохшую одежду и, как по привычке, сразу проверила свою сумку — ту самую, тяжёлую. Пальцы нащупали внутри плотный шорох: пергамент, бумага, какие-то свёртки. Всё на месте.

Дверь медленно открылась. Вошёл Лето, стряхивая с плаща капли, хотя дождь уже стих.

— Проверил лошадей, — сказал он вполголоса. — И договорился о завтраке. Погода ясная. Поедем сразу, как соберёмся.

Внизу, в полупустом зале, было на удивление спокойно. Кроме них — один постоялец у стены да горстка торговцев, которые, жуя хлеб, обсуждали товар и цены. Мира почувствовала, как ночной страх отпускает, будто её действительно накрыли крышей — пусть чужой, пусть шаткой.

Они доели быстро. Лето не задерживался, даже не смотрел по сторонам — лишь коротко отметил вход, стойку, лестницу. Когда они направились наверх за вещами, дверь таверны хлопнула, и в зал вошёл кто-то с улицы. Голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все:

— Тут, говорят, детки графские пропали. Не слыхала такого?

Мира замерла на ступени, как столб. Сердце ухнуло вниз. Она будто вросла в дерево лестницы — ни шагнуть, ни вдохнуть. Лето, шедший за ней, подошёл ближе и почти беззвучно произнёс:

— Идём. Сейчас же.

Но Мира не могла двинуться. Её внимание, как крюк, зацепилось за разговор.

— Да что ты говоришь, — ответила Отта, и в её голосе не было ни удивления, ни сочувствия — только привычная деловая оценка. — Даже не знаю, Стэн… а какой мне с этого прок?

Стэн хмыкнул.

— Как всегда — больше, чем от стражи получишь. Давай, выкладывай: слышала что? Только сегодня новости пришли из имения графа. Там заварушка, говорят. Награда большая. Так что хорошо получишь, как всегда.

Слова «награда большая» Мира услышала особенно отчётливо — как удар по виску.

Лето осторожно, но настойчиво толкнул её плечом, словно возвращая к телу.

— Иди, — повторил он. — Пожалуйста.

Наконец Мира моргнула, будто проснулась, и они поспешили наверх.

В комнату они влетели. Лето схватил свою сумку и меч — привычным движением, без паники. Мира подхватила тяжёлую сумку так, будто держала не вещи, а собственную жизнь. Они уже собирались выскочить обратно в коридор, как дверь открылась — и проход заслонила высокая фигура.

Дэз.

Он стоял молча, заполняя собой весь дверной проём. Руки — оголённые, жилистые — были напряжены, костяшки побелели, словно он только что сжимал что-то до хруста. Он сделал шаг вперёд — уверенно, прямо, будто шёл на таран.

Лето дёрнулся к мечу.

Дэз перехватил его руку одним движением — крепко, без боли, но так, что стало ясно: спорить бесполезно. Взгляд великан перевёл с Лето на Миру — и задержал, словно взвешивал её, как мешок с зерном: правда или обман?

— Уходить надо, — тихо произнёс он.

Мира не сразу поверила, что услышала. Голос у Дэза оказался низким и хриплым — как у человека, который редко пользуется словами.

— Вы… говорите? — выдохнула она, сама испугавшись своего вопроса.

Дэз кивнул.

— Говорю. Не люблю.

Он отпустил руку Лето. Тот медленно убрал меч, не сводя глаз с великана.

Дэз поманил их пальцами и жестом велел тише. Вывел в короткий коридор, где пахло мокрым деревом и дымом. Открыл окно. Снаружи, прямо под подоконником, виднелась узкая лестница, ведущая вниз, к навесу и лошадям.

— Быстро. И без шума, — сказал он.

Мира, уже держась из последних сил, спросила, почему.

Дэз опустил взгляд — будто ему было неприятно произносить это вслух.

— Вы дети. Не преступники. Просто бежите.

Лето не стал спорить. Он первым полез вниз — и, оказавшись на земле, поднял руки.

Мира скинула ему сумку. Она глухо стукнула о его плечо — тяжёлая, набитая так, что внутри снова зашуршал пергамент. Лето только сильнее сжал ремень — ни вопроса, ни попытки забрать у неё «поудобнее».

— Спасибо вам, — сказала Мира, спускаясь.

Дэз ответил не сразу. Словно выбирал, стоит ли говорить ещё одно.

— Будьте хорошими, — произнёс он наконец.

И закрыл окно.

Мира спрыгнула вниз. Лето уже держал поводья. Она вскочила в седло, не оглядываясь. И через минуту они были в дороге — прочь из городка, прочь от этой таверны, от цепких рук Отты и от слова «награда», которое теперь преследовало их, как лай за спиной.

Глава 7

Когда Теодор прибыл в Астарию, столицу империи, он направился прямиком к дому Трана — младшего брата Галена. Тран служил в гвардии императора, в личной охране Его Высочества.

Дом оказался скромным, почти тесным для человека такого положения: узкий фасад, низкие окна, ухоженный, но без лишней роскоши. Теодор отметил это мельком — в столице, где камень стоил дороже земли, даже верные люди Трона жили не так, как о них судачили в провинции.

Хозяйка встретила его на пороге. Набожная, тихая женщина, она помогла Теодору устроиться, хлопотала у очага и то и дело благодарила Отца и Мать за гостя, словно боялась сказать лишнее слово без молитвы.

— Сегодня прилетел ворон, письмо для вас, милорд, — сказала она, протягивая аккуратно свернутый свиток. — Супруг во дворце. Ваш слуга уже к нему направился — сообщат императору о вашем приезде. Гален писал, дело срочное… Будем надеяться, государь примет вас в ближайшие дни. А пока прошу к столу: всё накрыто.

Теодор поблагодарил хозяйку и, оставшись один, разломил печать. Письмо было от Раэлин. Поиски детей успехом не увенчались, и она приняла решение объявить об их пропаже официально.

У Теодора неприятно сжало внутри. Он хотел избежать огласки — не из трусости, а потому что понимал, как быстро слух становится оружием. Пропажа Мирайн и Лето могла сыграть на руку тем, кто и так готов был искать в его словах слабину — особенно в деле против Рейтрана.

Приняв, что обратного хода уже нет, он заставил себя отложить письмо и спустился к обеду. Сидеть за столом было трудно: мысли возвращались то к кухне, где нашли тело, то к восточной роще, по которой ускакали дети. После он написал ещё несколько писем в имение — коротких, распоряжательных, и отдельно попросил Раэлин сообщить о положении старшей дочери, о котором она в письме умолчала.

Едва он успел отправить воронов, как в дом вбежал запыхавшийся слуга.

— Милорд… вас ждут во дворце. Немедля.

Хозяйка всплеснула руками, на её лице мелькнуло одновременно благоговение и тревога.

— Видно, император считает вас важным господином, милорд… Да ниспошлёт Матерь благодать вашим деяниям.

Теодор взял необходимое, велел оседлать лошадей и вместе со слугой направился ко дворцу. День клонился к вечеру, улицы густели людьми: торговцы сворачивали лотки, носильщики ругались у телег, мальчишки сновали между плащами, а в узких переулках пахло дымом, горячим жиром и сыростью камня. Жизнь столицы текла иначе, чем в графствах, и Теодор уже отвык от этой толчеи и шума, который не умолкал даже на закате.

У дворцовых ворот их ожидал Тран — в белой, до слепоты чистой броне с золотым солнцем на груди. Рослый мужчина, с густыми тёмными волосами, в которых только-только проступала седина, он выглядел так, будто сам был частью той стены, что отделяла Трон от остального мира.

— Граф Олластер, — прозвучал его низкий голос. — Его Высочество ждёт вас. Совет тоже собран… Значит, дело и правда серьёзное.

Теодор кивнул и, прежде чем двинуться следом, отметил взглядом гвардейцев у ворот: их было больше, чем он помнил по прошлым визитам.

— Здесь всегда столько охраны? — спросил он, стараясь говорить ровно.

Тран на мгновение задержал взгляд на карауле, будто сам прислушивался к камню под ногами.

— Сегодня утром император приказал усилить стражу. Причин не назвал, — ответил он. И, не давая продолжить расспросы, добавил уже привычным деловым тоном: — Я вас провожу.

Он положил ладонь на рукоять меча и повёл Теодора к дверям дворца — бодрым шагом человека, который давно привык не спрашивать “почему”, если приказ уже отдан.

Вокруг становилось всё темнее. Лампы ещё не зажгли, и Теодор осторожно поднимался по лестнице, прислушиваясь к трости и шагам, чтобы не оступиться.

Они прошли через череду холлов — холодных, пустых, звенящих эхом — и наконец оказались в большом парадном зале императора.

Пол там будто светился белизной мрамора. Камень уходил ввысь, перетекая в колонны, которые держали огромный купол, обитый золотом. В центре купола распласталось солнце — не просто знак, а символ, превращённый в приказ: смотри, помни, преклонись. В этом помещении человек невольно чувствовал себя ничтожным — маленьким, слабым, как будто забытым богами.

В конце зала тянулись ступени к трону. За троном возвышался витраж — то же солнце, что и наверху, только в стекле, в огнецветных прожилках, как рана. Герб императорского дома Вигилиусов. Сотни лет назад они пришли сюда с Севера, объединили разрозненные земли и назвали их империей Бореалис. Первые императоры возводили дворцы так, словно строили не дом, а доказательство собственной божественности — и этот зал, как и весь дворец, был создан именно для этого.

На троне сидел гладковыбритый мужчина. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были зачёсаны назад, лицо — спокойное, почти безличное. На голове — корона: из венца, будто лучи, поднимались зубцы; каждый украшен камнем — знаком графства империи.

У подножия ступеней по трое с каждой стороны расположились представители Совета. Дорогие одежды, перстни, цепи — всё сияло, но сами они держались в тени, словно предпочитали оставаться частью декора, а не голосом. На фоне Трона они казались меньше, чем были на самом деле.

Теодор пристально посмотрел на императора и на полукруг Совета, затем пошёл вперёд. Глашатай объявил его прибытие так громко, будто выводил на середину не человека — приговор.

Лорды и придворные следили за каждым его шагом: кто-то усмехался, кто-то перешёптывался, кто-то откровенно ждал зрелища. За Теодором шёл Тран. Он ступал ровно, по-гвардейски, будто и здесь сохранял строевой ритм. У основания ступеней Тран остановился и встал рядом с остальными слушателями, оставив Теодора одного под взглядом Трона.

Теодор преклонил колено.

— Граф Олластер, владыка Алитеи, герой Войны… Встаньте, — голос императора прозвучал ровно и властно, и зал сразу стих. — Что привело вас ко мне? Случилось нечто важное?

— Ваше Величество, — ответил Теодор, поднимаясь медленно; колено отозвалось болью так резко, что на миг потемнело в глазах. — В моём доме совершено преступление. Убийство. И я прошу у вас справедливого решения.

При слове «убийство» по залу прокатился шорох — как ветер по сухим листьям. Где-то вскрикнула женщина, кто-то поспешно воздал молитву, кто-то усмехнулся.

Император едва заметно качнул головой, позволяя продолжать.

— Во время свадьбы моей дочери была убита служанка…

— Убили вашу девку — и с этим вы явились тревожить императора? — раздался голос из рядов. Лорд Улиссес, хранитель печати, даже не пытался скрыть насмешки. Смешки отозвались в толпе. — Или служанка была… особая?

Он лениво провёл пальцами по залысине и улыбнулся так, словно говорил о забавной придворной сплетне.

— Нет, милорд, — отрезал Теодор, не повышая голоса. — И вы прекрасно понимаете, что дело не в ваших намёках.

Ожидаемая манера для того, кого называли за глаза Псом Трона: Улиссес любил унижать и проверять, сколько крови у человека в жилах, прежде чем он осмелится говорить вслух.

Теодор продолжил, глядя уже не на насмешника — на трон.

— Дело не только в том, что убита служанка, принадлежавшая моему графству. Меня волнует то, кем совершено это злодеяние.

В зале повисла тишина — будто кто-то стянул струну. Теодор вдохнул глубже: внимание было поймано.

— Прежде чем назвать имя, — произнёс он, — с позволения Вашего Величества я зачитаю запись лекаря, осмотревшего тело. Я не стану вдаваться во всё, что было сделано с этой девушкой, — здесь присутствуют дамы. Но сказанное в сухом докладе и так достаточно, чтобы понять: это было не несчастье и не драка. Это было намеренное зверство.

Император коротким жестом разрешил.

Теодор развернул лист. Голос его звучал медленно и отчётливо, без дрожи — только с той тяжестью, которая появляется, когда человек читает не слова, а чужую смерть. Он не смягчал формулировок, но и не смаковал: называл факты, раны, следы насилия — ровно столько, чтобы каждый в зале перестал воспринимать «служанку» как слово.

Когда он закончил, зал будто выдохнул разом — и тут же взорвался.

Кто-то из дам вскрикнул, прикрыв рот ладонью; несколько человек отвернулись. Советники переглядывались нервно, словно проверяли друг друга: кто первым решится сказать, что это уже не пустяк и не домашнее дело.

— Так вы готовы произнести имя этого… нарушителя? — спросил император, когда слуга передал ему документ от Теодора.

— Да, ваше Величество. Есть показания свидетельницы. По всему, что мы имеем, мы можем утверждать: убийца — Рейтран Тоссер.

По залу прокатился глухой вздох. Те, кто стоял ближе к Генри Тоссеру, невольно отступили на шаг, будто боялись коснуться его тени.

Император чуть подался вперёд.

— Вы понимаете, насколько серьёзно ваше обвинение, граф?

Пауза — и голос стал ровнее, почти будничным:

— Вы обвинили Рейтрана Тоссера, племянника графа Тоссера и, по линии императрицы, моего родственника — пусть и не кровного — в убийстве. И сделали это при свидетелях. Отказаться от сказанного уже не получится.

Теодор обернулся — на Совет, на ряды придворных, на лица, где любопытство мешалось с ожиданием крови. Потом снова посмотрел на трон.

— Я уверен, ваше Величество. Свидетельница видела убийцу достаточно близко: описала внешность, одежду… и герб Тоссеров на поясе. Других представителей их дома в тот день в моём имении не было.

— И кто ваш свидетель? — сухо спросил лорд Травис, щуплый старик из Совета, ведавший внутренними делами.

— Служанка, милорд.

Травис медленно покачал головой.

— То есть обвинение держится на словах вашей же служанки… Слабый свидетель, граф.

Шёпот в зале поднялся снова, как ветер под куполом. Теодор почувствовал, как сомнение, едва поселившись, начинает расползаться.

Император перевёл взгляд на фигуру за плечом Теодора.

— Я правильно понимаю, вашим поверенным лицом выступает Тран Рейнхарт, служащий в моей гвардии, младший брат графа Галена Рейнхарта, владыки Вермейи?

Тран шагнул вперёд и склонил голову. Император спросил, что он знает о происшествии.

— Ваше Величество, — отчеканил Тран, будто по строевой привычке, — несколько дней назад мой брат сообщил мне о случившемся. Он находился в поместье графа Олластера и присутствовал при расследовании. Подтверждает: тело осмотрел лекарь, запись составлена по правилам. И слова свидетельницы он слышал лично — говорил с ней.

— То есть и второй герой войны, граф Рейнхарт, участник этого обвинения, — уточнил лорд Улиссес с неприятной усмешкой. — Тогда почему он не явился сам? Его слово весит куда больше, чем речь гвардейца.

Теодор замялся. Он не хотел говорить о пропаже — не здесь, не сейчас, не при этих глазах. Но Улиссес уже держал поводок, и дернуть было поздно.

— Моя дочь… и сын графа Рейнхарта пропали, милорд.

Улиссес улыбнулся шире — ровно настолько, чтобы улыбка казалась ножом.

— Пропали? Какое удобное слово. Их украли? Или, быть может, они сбежали?

— Доказательств похищения нет. Поиски продолжаются.

— И всё же… — не отпускал Улиссес. — Почему о пропаже объявили только сегодня?

— Сначала мы пытались найти детей своими силами.

Теодор уловил, как лорд готовится к следующему удару, и опередил его — повернулся к трону.

— Ваше Величество, я прибыл просить справедливости по преступлению, совершённому в моём доме. О пропаже детей я готов говорить после — если вы сочтёте это уместным.

Император чуть склонил голову.

— Я понимаю ваше желание, граф. Вопросы лорда Улиссеса и впрямь не относятся напрямую к делу об убийстве… но у него, возможно, есть причины для таких уточнений.

Улиссес покорно наклонил голову перед троном — и тут же, не скрывая, посмотрел на Теодора сверху вниз.

Император продолжил:

— Как было сказано, обвинение чрезвычайной тяжести. Обычно решение по таким делам принимает Совет совместно со мной. Однако сегодня здесь присутствует и вторая сторона. Граф Тоссер… мне доложили, что у вас есть, что сообщить по этому делу.

Теодор отступил, освобождая место. Генри уверенно вышел в центр зала. С высоты своего роста он бросил на Теодора быстрый взгляд — ровно настолько долгий, чтобы тот почувствовал: его уже «поставили» на доску.

— Мой император… — разлился по залу елейный голос графа. — Вы правы: я наслышан об описанном графом событии. Оно ужасно. Только чудовище способно на такое. Если бы подобное случилось в моём замке, я бы поднял всех людей и собственноручно лишил виновного жизни.