Дом из эха

– Ты рисовала это ночью? – спросил он.

– Я… нет, – сказала я, и голос дрогнул, – я не помню, чтобы…

Марк медленно провёл пальцем по одной из линий.

– Это не твой стиль, – сказал он тихо.

И в этот момент дом ответил – не звуком, не движением, а резким, леденящим ощущением внутри моей памяти, словно кто-то вставил туда тонкую холодную нить, натянул её и заставил вибрировать. И вместе с этой вибрацией пришла эмоция – мягкая, печальная, как будто я всегда чувствовала вину за Еву, хотя… хотя я вдруг не могла вспомнить, за что именно, и было ли это чувство моим или подаренным.

Я впервые испугалась не дома.

Я испугалась своих мыслей – настолько перепутанных, что я уже не знала, где кончаюсь я и где начинается он.

На следующее утро Марк спустился с верхнего этажа тихо, так тихо, будто заранее знал, что любое резкое движение в этом доме может вызвать отклик, которого мы не хотим слышать. Он держал в руках небольшой динамик, похожий на игрушку, но я знала этот прибор: он издавал чистый, ровный тон, который должен был быть нейтральным, безопасным, почти стерильным, – таким, который не вызывает у человека ни эмоций, ни ассоциаций, ни воспоминаний. И именно это, наверное, было причиной того, что я уже знала: дом не позволит этому тону остаться чистым, потому что чистый звук – это территория, куда он ещё не проник.

– Я хочу проверить одну вещь, – сказал Марк, и, хотя его голос звучал спокойно, почти дружелюбно, в его взгляде было слишком много внимательности, как будто он опасался, что стоит мне упомянуть что-то неправильное, и реальность вокруг нас дрогнет, как старая плёнка. Он поставил динамик на стол, подключил к ноутбуку, и мне показалось, что дом стал слушать его движения, как животное, которое прислушивается к шагам охотника.

– Сядьте, – попросил он, и я подчинилась, хотя внутренне чувствовала тревогу, странное, липкое ощущение, будто дом тянет за тонкие нити внутри моей головы, выбирая, какую память мне показать следующей, какую эмоцию – подбросить как кость.

Марк включил звук.Это был обычный тон – высокий, ровный, нейтральный.Но едва он прошёл сквозь воздух, я почувствовала запах. Не просто запах – волна, плотная, сладкая, приторная, как цветочный сироп, пролитый на раскалённый подоконник. Я моргнула, вдохнула глубже, пытаясь понять, откуда он идёт, потому что такого запаха в доме быть не могло: это был запах лета, которое я прожила давным-давно, запах сада за школой, где мы с Евой прятались от дождя, запах первой жвачки с ароматом клубники, запах разогретого солнцем волос моей сестры, когда она обнимала меня.

Я услышала её смех.

Сквозь этот ровный, специально созданный звук – и её смех, живой, резкий, звонкий, как стеклянный шарик, упавший на деревянный пол.

Марк что-то говорил, но его голос был слишком далёким, будто утонул в том воспоминании, которое не могло вернуться, потому что в тот день, который вдруг всплыл так отчётливо, Ева была семилетней, беззаботной, счастливой – а я помнила её уже другой, взрослой, тревожной, закрытой

«Вы чувствуете что-то?» – спросил Марк, и его голос вернулся ко мне резким толчком, как удар по стеклу.

Я хотела ответить, но запах усилился.Он больше не был просто запахом.Он стал вкусом.Стал картинкой.Стал прикосновением горячей ладони к моей щеке.Стал обещанием, которое я никогда не давала.Стал виной, которая никогда не принадлежала мне.

И тогда я поняла: это не моя память.Это не моё детство.Это – чья-то история, навязанная мне.Дом подбрасывал её так мягко, так нежно, будто заботился обо мне, но внутри этой заботы была стальная рука

. «Анна?» – Марк подошёл ближе, и его движение было слишком резким, слишком плотным, и звук от его шага вдруг стал болью: реальной, острой, как будто кто-то изнутри нажал на нерв в затылке.

Я вздрогнула.Звук стал запахом.Запах – ударом.Удар – словом.Слово – криком. И я услышала этот крик не в комнате.Внутри.

«Ты должна была остаться со мной».

Голос принадлежал Еве.Но не той, что жила.Той, которую дом создавал прямо сейчас.

Я закрыла глаза, но это ничего не изменило – картинка не исчезла. Наоборот, стала ярче. Я увидела себя, маленькую, в той комнате, которой никогда не было в нашем доме. Сквозь закрытые двери пробивался свет, и я знала: за этими дверями стояла Ева, но не моя Ева, не реальная, а та, которую дом создаёт, как создатель создаёт персонажа – немного правды, немного лжи, и огромная доля того, что он хочет, чтобы я чувствовала. «Анна, открой глаза», – Марк говорил рядом, его голос был дрожащим, но он пытался быть спокойным. – «Это реакция. Просто реакция на звук». Но это был не звук.Это был приказ.Приказ дома.

Я открыла глаза.И увидела, что стены комнаты едва заметно колышутся, как если бы дышали вместе со мной, и воздух вибрировал, становясь плотнее, и мой собственный внутренний голос звучал уже не так, как прежде – он стал тише, мягче, податливее, словно дом подцепил его и потянул на себя, перестраивая под свой ритм.

Я больше не могла отделить свои чувства от чужих.Свою память – от ложной.Свою боль – от навязанной. И впервые за всё время я по-настоящему испугалась не дома.

А себя.

«Скажи мне, Анна, каким ты чувствуешь этот звук?», и это «чувствуешь» показалось мне странным, но я всё равно попыталась сосредоточиться, однако звук вдруг начал растягиваться, расплываться, становиться тёплым, как солнечное пятно на подоконнике, а потом – густым, словно запах печёных яблок, тех самых, которые Эва чистила ножом с зелёной ручкой, и я почти увидела её руки, увидела свет в кухне, увидела тени, которые падали под ноги, но понимала, что это не воспоминание, а подмена, аккуратно, ловко вставленная в мою голову, как фальшивая запись на чистую ленту; и когда Марк повторил вопрос, я уже чувствовала не звук, а целую волну запаха – тёплый, плотный, тягучий, наполняющий меня таким странным, липким счастьем, которого я точно не должна была чувствовать.

Я сказала это вслух – что звук пахнет яблоками, и в тот момент Марк резко повернул голову, словно хотел рассмотреть моё лицо в другом освещении, словно подозревал, что черты у меня тоже начали смещаться, и я увидела, как он медленно моргает, пытаясь скрыть растущую тревогу, хотя он старался быть осторожным – слишком осторожным, чтобы это не выглядело тревогой. Он отключил колонку и сказал, что никакого запаха не было, что звук чистый, стерильный, лабораторный, созданный для тестирования восприятия, и я почувствовала, как под кожей что-то дрогнуло, будто дом отступил на шаг, но не ушёл, а лишь сменил тон, и в этом дрожании было такое странное, болезненное удовольствие, словно мне позволили прикоснуться к чужой памяти, сделать её своей, и я неожиданно вслух произнесла фразу, которую, как уверенно сказал Марк, он не задавал: «Да, яблоки были сладкими, но слишком мягкими, они пахли летом, и Эва добавляла в них корицу», – и когда я сказала «корица», мне стало холодно, как бывает, когда понимаешь, что произнёс чужие слова, чужой голосом, чужую мысль, и Марк тихо спросил, кто такая Эва, хотя он прекрасно знал, кто она, но, кажется, хотел проверить, не изменился ли и этот факт вместе со мной.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова не пришли, потому что в этот момент дом вмешался так резко и так безжалостно, будто потянул меня за внутреннюю нить, и звук в колонке, который был отключён, вдруг снова возник – но на этот раз он был не звуком, а чем-то густым, почти осязаемым, как туман, который прокатывается по полу и касается щиколоток, и в нём было что-то металлическое, похожее на вкус крови, и запах яблок исчез, растворился, как будто его вырезали ножом, а вместо него пришла острая боль – не физическая, а эмоциональная, такая резкая и хрупкая, что я едва не потеряла ориентацию в комнате.

Марк в этот момент что-то сказал – кажется, он звал меня, но голос его звучал слишком далеко, словно мы были разделены толстой стеклянной перегородкой, и я вдруг услышала свой собственный ответ на его несуществующий вопрос – услышала, как говорю: «нет, Ева не была там, ты путаешь», хотя он ничего об этом не спрашивал, и его лицо побледнело так аккуратно, будто и оно было подменено, и я поняла, что начинаю отвечать не на его слова, а на слова дома, на его невысказанные вопросы, на его скрытые инструкции.

И тогда Марк тихо, почти неслышно, произнёс: «Анна, ты слышишь то, чего нет», но эти слова были не обвинением, не предупреждением – они были констатацией, уставшей, беспомощной, но честной, и в этот момент мне стало страшно, потому что впервые я испугалась не дома, не лент, не памяти, а самой себя, той, которая уже не различает, где её мысль, а где мысль, вложенная в неё чужой, тихой, мягкой, но настойчивой силой.

В этот момент дом будто наклонился ближе,и я ясно почувствовала:он утяжеляет воздух,чтобы мне было труднее дышать правильно,чтобы каждое воспоминание звучало так, как нужно ему,чтобы я перестала быть Анной,и стала – его.

Он нахмурился, его дыхание стало тяжелее, и он повторил вопрос – что именно я слышала, какой звук, какой тон – но я уже не могла различить звук как звук, потому что тон расплавился в запах, запах стал воспоминанием, а воспоминание оказалось наполнено такой острой, яркой болью, что я не удержала дрожи. Дом будто поднес ко мне чужую, слишком горячую эмоцию и заставил принять её как свою, и я пыталась объяснить Марку, но слова не складывались, они выпадали изо рта, как камешки, слишком тяжёлые, чтобы стать предложением.

Он осторожно положил руку на прибор, отключая звук, и в комнате воцарилась такая глубокая пауза, что я почувствовала: дом слушает. Не наши слова – а тишину между ними. Тишина стала тяжёлой, почти физической, плотной, как влажный воздух перед грозой. Марк что-то сказал – возможно, моё имя, возможно, вопрос – но я услышала не его, а как будто тихий двойной шорох за его спиной, и когда я посмотрела в ту сторону, я увидела, как в воздухе дрогнула пелена света, словно кто-то прошёл мимо – мелькнула тень, лёгкая, как движение волос, и я поднялась слишком резко.

– Там кто-то был, – сказала я слишком уверенно, хотя умом понимала, что этого не могло быть, что коридор пустой, что мы здесь одни. Но Марк обернулся, посмотрел в ту же сторону, и в его лице было непонимание – только пустота, комната, пыль и неподвижный воздух.

Но в этот момент половая доска у стены дрогнула, лёгко, почти незаметно, как если бы невидимая ступня перенесла вес с пятки на носок, и я увидела это движение всем телом – оно не было зрительным, оно было чувственным, вибрационным, как если бы дом шевельнул кожей под ковром.

– Никого? – спросила я, но мой голос сорвался, стал тонким, не похожим на мой собственный. Марк подошёл ближе к стене, коснулся доски ладонью – и ничего не произошло. Ни вибрации, ни звука, ни тени. Только холод дерева.

Но когда он повернулся ко мне, за его плечом на секунду мелькнул силуэт – маленький, хрупкий, будто из воздуха, будто из пыли под светом – и я поняла: это не Ева. Это было что-то другое. То, что дом мне навязывал. То, что хотело стать памятью. Я моргнула – и силуэт исчез.

А Марк сказал тихо:

– Анна… вы ответили сейчас на вопрос, который я не задавал.

Он смотрел на меня с вниманием, которое раньше казалось просто профессиональным интересом, а теперь было больше похоже на настороженность человека, который боится спугнуть нечто невидимое, сидящее прямо у него за плечом, и я то ли почувствовала эту осторожность, то ли дом подсказал её, потому что в груди появилось лёгкое шипящее напряжение, как будто воздух вокруг меня стал плотнее и начал давить на кожу изнутри.

– Ты бледная, – сказал он наконец, чуть наклонившись, и в его голосе было что-то, чего я раньше не слышала, может быть, излишняя мягкость, не свойственная Марку, и мне показалось, что он не столько говорит со мной, сколько пытается услышать, что я скажу не словами, а теми паузами, что возникнут между ними, и именно эти паузы были важнее всего.

– Я просто… вспомнила кое-что, – ответила я слишком быстро, чувствуя, как под языком растекается странный привкус металла, будто я ненароком прикусила время, и оно дало мне вкус своего края, и от этого края пошла холодная дрожь вдоль позвоночника.

– Что именно? – спросил Марк, но его голос на секунду раздвоился, и я услышала два вопроса сразу: один сказал мужчина, стоящий передо мной, а второй сказал дом, только глубже, медленнее, почти ласково, и я не сразу поняла, кому именно должна отвечать.

– Яблоки, – сказала я, и с этим словом что-то изменилось в воздухе, потому что запах яблок снова возник рядом, слишком насыщенный, слишком правильный, словно вырезанный из чужой памяти и вложенный в мою, и Марк сдвинул брови, потому что он не чувствовал ничего, кроме сырости старого дерева, и его удивлённый взгляд впился в меня, как если бы я сказала что-то невозможное. Он протянул руку к столу, взял маленький динамик, подключённый к одному из его приборов, включил тихий чистый тон – ровный, без примесей, идеальный контрольный звук, которым проверяют реакцию микрофонов, но динамик едва начал вибрировать, и в этот момент звук исказился, расплылся, стал мягким, почти бархатным, и то, что должно было быть нейтральной частотой, превратилось в запах – сладко-кислый, зелёный, слишком живой, как если бы звук сам стал фруктом, и я резко вдохнула, потому что почувствовала его под кожей, а Марк – нет, он смотрел на динамик, на меня, на прибор, и лицо его впервые приобрело выражение настоящего страха.

– Анна, – произнёс он медленно, почти растягивая каждую букву, – что ты сейчас почувствовала?

Я хотела сказать “ничего”, но дом шагнул ближе, не физически, а какой-то своей внутренней сутью, как если бы стены слегка наклонились ко мне, и воздух стал тянуться к коже, и я услышала собственный голос, только не произнесённый, а подуманный – мягкое “яблоко”, и этот голос вплёлся в мою мысль так естественно, будто это я сама себе отвечаю, хотя я точно знала, что мысль не моя.

– Ты чувствуешь запах? – спросил Марк.

– Да, – сказала я, и в эту секунду поняла, что дом радуется моему ответу. Он не просто вмешивался.Он учился говорить через меня.

Марк приблизился, пытаясь всмотреться в моё лицо, как если бы хотел поймать тень, пробегающую по зрачку, и возможно, он действительно что-то увидел, потому что шагнул обратно, как от слишком яркого света, хотя вокруг было тускло и спокойно, но его дыхание сбилось, а руки дрогнули, и он прошептал:

– Ты отвечаешь мне… до того, как я задаю вопрос.

Я вздрогнула.И только тогда поняла, что он прав.Моё “да” прозвучало на долю секунды раньше, чем его слова вышли в воздух.

Дом наслаждался этим.

Я чувствовала это так ясно, как если бы он был живым существом, сидящим на моей груди и слушающим, как меняется ритм моего сердца.

Марк сделал шаг к двери, будто хотел выйти, набрать воздуха, но замер, потому что заметил движение сзади меня, лёгкое, еле различимое, как дрожь в тени, и его взгляд на мгновение стал острым, почти животным, и он приложил палец к губам, показывая мне не поворачиваться.

– Что ты видишь? – спросила я одними губами.

– Ничего, – сказал он слишком быстро, но голос его сорвался, будто запнулся обо что-то невидимое, и я медленно повернулась, чувствуя, как тело становится лёгким, как если бы я сделана была из дыма.

Позади – пустота.Пустая стена.Но в пустоте шелохнулась струйка света, будто дрогнул воздух,а Марк побледнел так, как бледнеют люди, увидевшие то, что не вписывается в привычную форму мира.

Я поняла: то, что я видела, он не видел.То, что он видел – не видела я. И между нами, как мягкая, живая плёнка,медленно проступала реальность дома,которая не принадлежала ни ему, ни мне,но теперь хотела принадлежать нам обоим.

Марк вышел и вернулся спустя несколько минут, хотя я была уверена, что прошёл почти час, и в его взгляде было то раздражающе спокойное недоумение человека, который не знает, спрашивал ли он уже что-то или только собирался это сделать, потому что я, кажется, уже ответила на вопрос, который он ещё не задавал, и его глаза, внимательные, внимательнее обычного, скользили по моему лицу, пытаясь определить, не переутомилась ли я, не слишком ли глубоко ушла в собственные мысли, потому что он, пожалуй, заметил то, чего я сама старалась не замечать, – что мне становится трудно отделить свой внутренний голос от того шёпота, который дом вкладывает в мои паузы, в мои вдохи, в движения воздуха вокруг головы.

Он поставил на стол маленькую металлическую коробочку, похожую на детскую игрушку или примитивный датчик, и сказал, что хочет провести простой эксперимент, всего несколько чистых частот, тонких, почти неслышных, чтобы проверить мою реакцию, и это прозвучало так безобидно, будто он предлагал мне попробовать чай или посмотреть на старую фотографию, но внутри меня что-то дрогнуло, потому что я уже слышала звук, которого ещё не было, как слышишь приближающийся поезд по дрожанию земли, и мне показалось, что дом напрягся, весь целиком, как животное, почуявшее угрозу. Марк включил устройство.

Это был едва ощутимый писк, тонкий, почти невесомый, как свет, который ты видишь лишь краем глаза, но для меня звук расплавился сразу же, распался на слои, словно нить, которую тянут в разные стороны, и я почувствовала не звук, а запах – влажный, тёплый, с примесью прелых яблок, и в этом запахе было воспоминание, развернувшееся медленно, болезненно, как старый цветной снимок, который слишком долго хранился на солнце.

Я увидела руку Евы, тонкую, с едва заметным шрамом вдоль большого пальца, и эту спираль яблочной кожуры, падающую в плошку, и услышала её смех, но смех не совпадал с движением её губ, и звук не совпадал с воспоминанием, и запах был слишком густым, слишком тёплым, таким, каким не пахнет ни одно реальное яблоко – и в этот момент я поняла, что дом не воспроизводит мои эмоции, а переписывает их так, чтобы они ложились в те пустоты, которые он хочет заполнить, как будто я стала его инструментом, который он настраивает по своему слуху.

– Анна? – спросил Марк тихо, но его голос утонул где-то под поверхностью сознания, так что я услышала его лишь наполовину и почти уверилась, что это не он сказал моё имя, а дом, который использовал его интонацию, потому что Марк выглядел так, будто не произносил ничего.

– Ты слышишь? – спросила я.

– Что именно? – он нахмурился. – Частоту? Запах? Ты сказала о запахе.

Я не могла объяснить, что звук стал запахом, а запах – памятью, потому что слова казались слишком грубыми, слишком прямолинейными, чтобы вместить то, что происходило, и я просто кивнула, хотя понимала, что это не объяснение, а отказ от объяснения, и Марк сделал шаг ко мне, но потом замер, словно боялся, что любое движение нарушит хрупкий баланс между мной и домом.

И тогда произошло первое.То, что нельзя было объяснить.То, что нельзя было списать на усталость или на эмоциональную перегрузку.

Я увидела, как по стене рядом с нами скользнуло движение – длинная, вытянутая тень, как будто кто-то прошёл мимо быстрым шагом, но тень была слишком гладкой, слишком уж однородной, лишённой детали, будто силуэт, вырезанный из темноты, и она остановилась рядом с девятой дверью, той самой, что всегда казалась мне чуть теплее, чем остальные, и я увидела, как ручка дернулась, едва заметно, почти как дыхание спящего человека, и дверь дрогнула, сделала едва ощутимое движение вперёд, словно крошечный жест приглашения.

– Ты видел? – спросила я слишком быстро, слишком резко.

Марк обернулся на стену.

– Что именно?

Там была пустота.Голая, тихая, неподвижная стена.Даже свет не менялся.

– Здесь что-то… прошло, – сказала я. Марк долго смотрел на поверхность стены, словно пытаясь заставить её признаться, и наконец повернулся ко мне с той осторожностью, с какой говорят с человеком, который балансирует на грани между логикой и чем-то необъяснимым, и он произнёс спокойно, холодно, как врач, ставящий диагноз:

– Анна, здесь никто не проходил.

И в этот момент дом будто согнулся, шумно, хищно, как если бы его пространство сложилось внутрь себя, и мой желудок сжало, как от резкого падения в темноту, и я поняла: теперь дом показывает мне то, что принадлежит только ему, и делает это намеренно, чтобы отделить меня от Марка, чтобы разделить наши восприятия, чтобы у каждого из нас был свой мир, и чтобы только я могла видеть, как дверь номер девять дышит, как живое горло, скрытое в стене.

Он смотрел на меня, и мне отчётливо почувствовалось, что он изучает моё лицо, словно пытается понять, где именно произошёл надлом: в моих глазах, в дыхании или в том, как я держу ручку, которой рисовала звуковую карту, и мне стало неловко оттого, что я не знаю, что он видит, и знает ли он уже о том, что дом подменяет мои эмоции так осторожно, будто перебирает мои нервы пальцами, выбирая, на какую струну нажать, чтобы вызвать нужный отклик.

– Ты выглядишь… рассеянной, – тихо сказал он, и голос его был ровным, почти заботливым, но слишком внимательным, как у человека, который проверяет температуру воздуха не ради комфорта, а чтобы понять, не начался ли пожар.

– Я просто устала, – ответила я, хотя усталость здесь была не тем словом, которое могло описать чувство расползания, медленного растворения границ собственного восприятия, когда память перестаёт быть моим личным архивом и становится общим пространством с домом, и мне хотелось сказать ему это прямо, но слова застревали в горле, превращаясь во что-то липкое и неловкое.

Когда Марк опять включил запись, по комнате прокатилась почти нечутная вибрация, мягкая, гладкая, едва ощутимая, как движение крови под кожей, и я была уверена, что это звук, но в какой-то момент он изменился, стал запахом – сладким, тёплым, узнаваемым, таким, каким пахли волосы Евы в детстве, когда мы обе лежали на полу и слушали дождь, и я вдруг почувствовала тот старый уют, которого давно не было, и в этом уюте была ложь, потому что я помнила, что в тот день мы ссорились, а сейчас дом возвращал мне не память, а её отредактированную версию, мягкую, правильную, с чистым запахом яблок и солнца.

– Ты что чувствуешь? – спросил Марк, и его голос был где-то сбоку, не в комнате, а в какой-то другой полосе реальности, где звук не имеет веса.

– Запах… – сказала я и сразу пожалела, потому что он не должен был быть запахом.

Марк нахмурился.

– Каким образом? Это… просто низкочастотный сигнал. Он не может быть запахом, Анна.

Я хотела ответить, что знаю, что он не может, но он есть, он такой реальный, что в горле встала сладость, и в этот момент свет над нами дрогнул, словно кто-то провёл рукой по потолку, и лампа качнулась на миллиметр – но этого было достаточно, чтобы вся комната на секунду сместилась, как если бы кто-то взял картинку и слегка потянул её в сторону, оставив после себя едва заметный след, не провал, не разрыв, а мягкое искривление. Я почувствовала, что тень от стула удлинилась, хотя стул не двигался, и это была первая по-настоящему пугающая деталь, потому что я видела, как тень дышит, медленно, тягуче, точно в ней кто-то живёт.

– Ты это видишь? – прошептала я.

Марк повернулся.

– Что именно?

Тень уже была обычной, неподвижной, ровной.Дом аккуратно стер её движение, как вытирают крошку со стола.

– Ничего, – сказала я, хотя голос дрогнул, и Марк это заметил. Он смотрел на меня слишком пристально, и я поняла, что он слышит что-то в моём дыхании, что-то неестественное, будто я отвечаю не ему, а дому, и он понимает, что между моими словами есть паузы, которых он не ставил.

– Анна… – начал он, но я не дала ему договорить, потому что в этот момент дом сделал что-то новое, почти наглое: он вложил в мою голову мысль, которая была не моей, но я почувствовала её как собственную память, неотличимую, гладкую, уверенную.

Ева стояла у девятой двери.

Я это увидела так ясно, будто это было вчера, и комната вспыхнула этим образом, запахом её духов, прохладой её ладоней, но я знала, что этого никогда не было, и именно поэтому стало трудно дышать, потому что дом начал говорить моими воспоминаниями, как если бы он был вторым сознанием – мягким, ласковым, настойчивым. И когда Марк подошёл ко мне ближе, я услышала его слова, но поняла, что отвечаю не ему, а тишине, которая стояла между нами, тишине, которую дом выставил как посредника.

И в этот момент я впервые испугалась не дома и не звуков, а собственной головы, собственной способности принять ложь как неизбежную правду, потому что если дом умеет создавать воспоминания, которые ощущаются как мои, то я могу потерять не рассудок – гораздо страшнее – я могу потерять себя.

На следующий день я сидела за столом, и мир казался мне чуть более мягким, чем обычно, словно воздух стал вязким и медленным, как густой сироп, через который приходится проталкивать движение, и даже собственные мысли словно двигались не по прямой линии, а по какой-то извивающейся траектории, как если бы их кто-то аккуратно, терпеливо перенаправлял, умолял смотреть не туда, куда смотрели глаза, а туда, где дом хотел, чтобы я увидела.