Тополь, крыша и Иринка

Назад мы шли медленно. Вода плескалась, ведро тяжело покачивалось в её руке, а мой бидончик казался мне почти таким же важным. Соседи улыбались:

– Растёт помощница!

И я шла гордая, счастливая, чувствуя себя нужной.

Наверное, именно там, среди ив, яблонь и утренней яичницы под белым наливом, я впервые поняла, что счастье – это не что-то большое и далёкое. Оно пахнет черешней, горячим хлебом и холодной водой из колонки.

Но лето заканчивалось. Поезд увозил нас обратно в степь. И тогда начиналось ожидание – тихое, терпеливое. Потому что связь с тем садом не обрывалась. Она приезжала к нам в фанерных коробках.

Глава 7

Запах детства из посылки

К праздникам бабушка иногда присылала нам посылки из Украины. И не было для нас с братом события важнее.

Мы ждали их неделями. Сначала просто надеялись. Потом начинали фантазировать.

– Как думаешь, в этот раз что будет? – шёпотом спрашивал брат.

– Орехи! И сгущёнка! – уверенно отвечала я.

– А вдруг конфеты? Или мандарины?

В то время в Казахстане рынок был куда беднее. Фрукты – редкость. Орехи – почти роскошь. Да что там говорить – обычной гречки не было. Сейчас на неё и смотреть не хочется, а тогда она казалась вкуснее любого лакомства. Особенно если сварить её на молоке, добавить ложечку сахара – и есть медленно, смакуя каждую ложку.

А сгущённое молоко… Здесь его и в помине не было. А бабушка писала, что у них в Украине его продают бидонами – густое, тягучее, жёлтенькое, сладкое-сладкое. Мы представляли, как будем макать в него хлеб и облизывать пальцы. Сейчас такого вкуса уже не найти.

Обычно почтальон приносил серое извещение о том, что пришла посылка. Маленький клочок бумаги, а для нас – как билет в счастье.

С этого момента мы уже ни о чём не могли думать.

– Мам, ну пойдём сегодня! – тянули мы её за рукав.

– Сейчас не могу, дела… – отвечала она, а мы вздыхали так тяжело, будто мир рушился.

Мы изнывали от нетерпения. Казалось, время нарочно замедляется. Часы тикают медленнее. День тянется бесконечно.

И вот наступал этот час икс. Мама отправлялась на почту. Мы прилипали носами к окну и сторожили дорогу.

– Идёт! – первым замечал брат.

Мама шла медленно. Посылка была тяжёлая. Она несла её в руках, останавливалась передохнуть, снова поднимала. А мы уже не могли усидеть – выбегали навстречу.

Коробка была сколочена из фанеры, крышка прибита мелкими гвоздиками. От неё пахло дорогой, деревом и чем-то сладким, едва уловимым.

Брат мчался в сарай за топором. Мы окружали коробку, как сокровище. Торопливо поддевали крышку.

И стоило ей чуть приподняться, как наружу вырывался запах…

Антоновка. Свежая, прохладная, с лёгкой кислинкой. Этот аромат был особенный – терпкий, сочный, будто осенний сад врывался в нашу комнату. Запах листвы, солнца, деревянных ящиков, травы и далёкого бабушкиного дома.

Внутри всё было аккуратно уложено и завернуто в несколько слоёв бумаги. Газеты, чистые листы, тряпочки – чтобы ничего не побилось, не помялось.

Мы разворачивали свёрток за свёртком.

Яблоки – крупные, с румяным боком.

Грецкие орехи – тяжёлые, шершавые.

Кулёчек с сушёными грушами.

Конфеты, которые здесь было не достать.

Иногда – баночка сгущёнки. Мы открывали её осторожно, будто это драгоценность.

А ещё – ёлочные игрушки, завернутые особенно тщательно. Стеклянные, блестящие, с тонкими петельками. Детские колготки, кофточки, варежки. Иногда маленькая кукла или машинка. Всё с любовью, всё – «от бабушки».

Мы тут же начинали пробовать. Откусывали яблоко, грызли орехи, облизывали ложку сгущёнки.

– Это мне!

– Нет, это моё!

– Мам, скажи ему!

Смеялись, спорили, примеряли обновки, рассматривали игрушки. Перебирали всё по несколько раз, будто боялись, что сокровища исчезнут.

Сколько было тогда эмоций. Сколько настоящего, чистого детского счастья.

Сейчас магазины полны всего. Полки ломятся. Но нет того замирания сердца, нет того запаха антоновки, который вырывался из фанерной коробки.

Наверное, дело было не только в яблоках и сгущёнке.

А в том, что вместе с посылкой к нам приезжала бабушкина любовь.

Детство вообще состояло из ожиданий – посылок, каникул, грозы, чуда. А рядом всегда находился кто-то, кто умел это чудо немного приукрасить.

Глава 8

Брат

Он с детства был упрямый. Не просто «характерный», а именно упрямый – с фундаментом. Всё должно было быть так, как он сказал. Если что-то шло не по его плану, он мгновенно переходил к тяжёлой артиллерии: падал на пол и начинал стучать лбом об доски.

Доски глухо отзывались, бабушка хваталась за сердце, взрослые пытались его поднять, а он – ни в какую. Получал потом по мягкому месту, шмыгал носом, но всё равно настаивал на своём.

Однажды бабушка повезла его в Москву к двоюродному дедушке Володе. Для провинциального мальчишки это было почти путешествие в космос. Огромный город, шум, витрины. Они пошли в ГУМ – покупать тёплую зимнюю шапку.

В отделе шапок пахло новой тканью и нафталином. Продавщицы вежливо предлагали меховые ушанки. Бабушка уже выбрала добротную, тёплую, с подкладкой.

И тут Юрка её увидел.

Будённовку.

С красной звёздочкой, с остреньким верхом, как у настоящего кавалериста.

– Мне не нужна тёплая! – раздалось на весь магазин. – Мне нужна военная!

Бабушка пыталась объяснить, что в будённовке зимой уши отвалятся. Продавщица улыбалась, потом перестала улыбаться. А Юрка уже лёг на пол, раскинув руки, и по отработанному сценарию начал стучать лбом о блестящий кафель.

Весь отдел замер.

– Онучек, вставай… – шептала бабушка, краснея.

Дедушка Володя попытался подкупить его мороженым. Продавщица принесла воды. Кто-то из очереди сказал: «Ну купите ему эту… пусть марширует».

В итоге компромисс был найден. Купили и тёплую шапку – «для бабушки», и будённовку – «для Родины». Юрка вышел из ГУМа победителем, в военной шапке, с серьёзным лицом, будто только что подписал важный государственный договор.

Он был старше меня и постоянно меня надуривал.

На Украине летом часто шли грозовые дожди. Сначала небо темнело, воздух становился густым, липким. Потом вспарывала небо молния – резкая, белая, как трещина. И только через несколько секунд раздавался гулкий раскат грома.

В один такой вечер Юрка открыл форточку.

– Я волшебник, – сказал он таинственным голосом. – Сейчас махну рукой – и будет гром.

Он высовывал руку наружу, ждал вспышку молнии, быстро размахивал ладонью – и через пару секунд раздавался раскат.

Я замирала.

– Видишь? – торжествовал он. – Это я.

На самом деле всё было просто: свет молнии доходит до нас мгновенно, а звук грома – медленнее. Юрка просто ждал вспышку и заранее «назначал» гром своим волшебством.

Но для меня это было настоящее чудо.

Конечно, потом он получал от бабушки.

– Ты что делаешь?! Во время грозы окно открывать нельзя!

Форточка с хлопком закрывалась, Юрка виновато опускал голову, но в глазах всё равно плясали смешинки.

И, наверное, именно благодаря таким «волшебникам» детство кажется длиннее, ярче и немного громче – как летняя гроза за открытой форточкой.

Детство долго казалось бесконечным. Грозы – игрой, шапки – победой, будённовка – подвигом.

Но однажды жизнь перестаёт играть. И тогда приходит день, после которого всё уже делится на «до» и «после».

Глава 9

Шторы

Мне было шесть лет, когда погиб отец.

Он разбился на мотоцикле. Зацепился за борт огромной машины с прицепом, в котором возили скот. Я тогда плохо понимала, что значит «разбился». Мне казалось – это как чашка. Упала и разбилась. Можно склеить.

Но людей не склеивают.

В те дни у нас гостила бабушка. Она приехала из Украины. Маленькая, сухонькая, с узелком платков и колодой карт в сумке. Бабушка хорошо гадала.

В тот вечер мама тревожилась. Было уже поздно, а отец не возвращался с работы. Я помню ту тревогу – она висела в воздухе, как дым от печки.

– Мама, раскинь карты— попросила мама.

Бабушка молча села за стол.

Карты шуршали.

За окном было темно.

Я не понимала значений карт, но помню лицо бабушки. Сначала сосредоточенное. Потом – будто потемнело.

Она резко собрала карты.

– Все добре. Скоро вернётся, – сказала спокойно.

Но позже я слышала, как она тяжело вздыхала на кухне. Долго. Глухо.

Глубокой ночью раздался стук в окно.

Мы подумали – отец.

Но это пришло горе.

Мама открыла дверь. На пороге стоял брат отца, дядя Володя, со своей женой Галиной. Они говорили тихо. Очень тихо. А мама вдруг осела.

Я не помню крика.

Я помню шторы.

Почему-то именно это врезалось в память. В зале начали снимать шторы. Я тогда решила: когда в доме кто-то умирает – обязательно снимают шторы.

Потом поняла – их просто хотели освежить. В домах были печи, они дымили, копоть оседала на ткани. Шторы часто стирали.

Но в тот день они стали для меня знаком беды.

И ещё – запах.

Отца привезли в новом костюме, в блестящих чёрных туфлях. Он лежал в гробу в зале.

И от него шёл сильный запах одеколона.

Я не помню, как он назывался. Может быть, "Шипр". Скорее всего, он. Мама работала в парикмахерской, у неё этого «Шипра» было много.

Этот запах потом преследовал меня годами. Стоило кому-то пройти мимо с похожим ароматом – и я снова видела тот зал, те шторы, тот гроб.

Отец лежал там.

А я сидела в своей маленькой спальне.

Я не могла выйти.

Не могла подойти.

Не могла заплакать.

Будто всё происходило не со мной.

Я вспоминала, как несколько дней назад он пришёл с работы. Поужинал. А я уже ждала его на нашем любимом месте – на диване в зале.

Он садился.

Я забиралась к нему на плечи.

И скатывалась вниз по его животу, по ногам – прямо на пол. Как с горки.

Смеялась.

Снова лезла наверх.

Снова скатывалась.

Раз пятнадцать. Двадцать.

Пока он не говорил:

– Всё, доча. Устал. Пора спать.

И я тогда думала, что так будет всегда.

Когда гроб вынесли и поставили в кузов грузовика, родные сели по бокам на лавках. Меня посадили в кабину рядом с шофёром.

Я сидела тихо.

Он посмотрел на меня.

– Папка твой?

– Да.

Пауза.

– Жалко?

И вот тогда.

Именно тогда.

Своим шестилетним умом я вдруг поняла.

Что он не вернётся.

Никогда.

Слёзы хлынули градом. Я плакала так, будто внутри что-то прорвалось.

Шофёр тихо сказал:

– Поплачь. Поплачь. Тебе легче станет.

И правда – стало.

Не сразу. Не навсегда.

Но слёзы тогда сделали главное – они позволили мне понять.

Иногда память хранит не саму боль.

А запах одеколона.

Шуршание штор.

И диван, с которого больше никогда нельзя будет скатиться, как с горки.

После смерти отца многое в жизни будто остановилось.

Слова стали тише, дни – длиннее, а воспоминания – ярче.

И странно: чаще всего память возвращает не к важным событиям, а к простым картинам детства.

К нашему двору.

К огороду.

К той самой халабуде, которая казалась нам тогда целым миром.

Глава 10

Халабуда детства

Раньше, когда мы были маленькими – это были восьмидесятые годы – у каждого в огороде была своя халабуда. Настоящим шедевром считалось, если она была сделана из досок, умело сколоченных старшими братьями. Мальчишки брали ненужные доски, стягивали их гвоздями, подбирали двери или крышки от старых шкафов, иногда использовали фанеру. А внутри – своя маленькая вселенная.

В халабуде было всё, что можно было выпросить у родителей: старая пружинная кровать, сломанный стол, табуретки, самодельные полки из досок, на которых ставили банки с песком или камушки. Кое-где висели тряпки вместо штор, за которыми можно было прятаться, если кто-то заходил с улицы. В некоторых халабудах появлялись маленькие подушки, коврики, даже коробочки с игрушками. А уж запах! Там пахло деревом, пылью, травой с огорода и чем-то домашним – печеньем или яблоками, которые оставались после игры.

У нас в огороде мой брат Юрка построил халабуду. Она примыкала одной стороной к сараю, а другой выходила прямо на огород. Внутри было уютно: маленький столик, табуретки, топчан из досок. Мальчишки иногда ночевали там компаниями – одному, конечно, было страшновато. А у Иринкиного брата Володи во дворе тоже была халабуда. Он соорудил её чуть сложнее: с маленьким окном, через которое можно было выглядывать, крыша была чуть наклонена, чтобы вода стекала, а внутри была кровать и полочка для «сокровищ». Вечерами ребята собирались там и играли, рассказывали страшные истории, а потом усаживались, обсуждая, кто придумает следующую выдуманную игру.

Мы с Иринкой, конечно, всё это повторяли. И вот однажды она меня уговорила: давай ночевать в её халабуде. Я долго не соглашалась, боялась темноты, но она была настойчива. Мы натащили туда еды: хлеб, сыр, яблоки, банку компота. Взяли тёплое одеяло, подушки. Пока только смеркалось, было ещё не так страшно. За забором соседей ещё слышались голоса – они поливали огород, переговаривались, ужинали на улице. А потом всё стихло, и даже лай собак прекратился.

Ночь опустилась. Темнота была такой густой, что не видно ни зги, только звёзды бледно мерцали на небе. И чем темнее становилось, тем страшнее нам казалось. Мы представляли, что вокруг нас шуршат странные звери, что по стенам ходят таинственные силуэты, что под досками спрятались привидения. Мы шептались, пытались подсветить фонариком, но только сами пугались ещё больше.

И всё-таки сон нас победил. Мы уснули, свернувшись под одеялом. Утром долго спали, а когда пришла мать Иринки и разбудила нас с улыбкой:

– Сколько можно спать! – мы открыли глаза, увидели солнечный день, огород, привычный двор, соседей, шумящих уже по своим делам, и ночные страхи показались нам смешными. А халабуда… осталась маленьким уголком нашей детской смелости, приключений и тайн.

Халабуды постепенно исчезали.

Доски разбирали на дрова, крыши проваливались, а мы сами как-то незаметно вырастали из своих маленьких тайных домиков.

Но друзья детства никуда не девались.

Некоторые из них были такими яркими, что до сих пор вспоминаются так живо, будто вчера пробежали по нашей улице.

Одной из таких была Ленка.

Глава 11

Ленка

Ленка с детства жила на два дома. Один – у родителей, в микрорайоновском общежитии на самом краю города, почти в степи. Второй – на нашей улице, у бабы Оли. И самое интересное – Ленка сама решала, где будет жить сегодня.

– Ты где сегодня будешь? – спрашивали родители.

– Не знаю.

– Тогда подумай.

– Не хочу думать.

И всё. Разговор окончен. Девочка с характером.

С годами Ленка всё чаще оставалась у бабы Оли. Здесь была настоящая жизнь: друзья, шум, свобода. Можно было допоздна сидеть на брёвнах у Куренёвых, болтать, грызть семечки, смотреть, как гаснет закат. Можно было просто гулять по улице, не оглядываясь на часы.

Дом у бабы Оли был особенный. Говорили, его когда-то строили чеченцы, потому что он был разделён на две половины – мужскую и женскую. Большие комнаты с высокими потолками, широкие двери. Посередине – просторная кухня и длинный коридор, который эхом отзывался на каждый шаг. Полы скрипели, стены хранили прохладу даже в самую жару.

Двор был огромный. Сараи, летняя кухня, гараж. А за домом – огород с паслёном, который мы тайком пробовали, хотя баба Оля ворчала, что «зелёное есть нельзя». Вечером над огородом висел тёплый запах земли и травы.

Сама баба Оля была крупная, высокая, под стать своему дому. Если она смеялась – смех разливался по всей улице. А если была не в духе – её зычный голос был слышен на соседней улице.

– Ленааа! Ты где опять шляешься?!

И даже мы, не виноватые ни в чём, невольно втягивали головы в плечи.

Я никогда не знала, где сегодня Ленка. Забегу к бабе Оле – нет её. Значит, нужно идти в общежитие. А это – через полгорода, к самой степи.

Общежитие стояло серым длинным зданием. Первый этаж, общий коридор с линолеумом, запахом борща и стирального порошка. Двери в комнаты почти всегда были приоткрыты. Чужие голоса, телевизоры, детский плач – всё смешивалось в один фон.

Ленка иногда заходила в свою квартиру через окно. Просто чтобы не идти через весь коридор.

– Быстрее так, – говорила она.

И я лезла за ней. Конечно же.

Когда мы подросли, Ленка решила учиться… на две школы. Вернее, из одной перейти в другую. Родители долго не разрешали.

– Зачем?

– Потому что хочу.

– Тебе и здесь нормально.

– Мне скучно.

А если Ленка что-то надумала – всё. Это как поезд без тормозов. В итоге родители сдались.

Фантазии у неё было – хоть отбавляй. Она не умела жить скучно. Постоянно что-то придумывала.

Однажды родился грандиозный план.

По соседству жила Таня – чуть младше нас, наивная, доверчивая. Ленка заговорщически сказала:

– Давай её разыграем.

У меня был новогодний костюм Кота в сапогах – с хвостом, ушами и шляпой. Ленка разработала целый сценарий.

– Я заведу её в огород. Начну колдовать. Говорить заклинания. А ты в это время тихонько залезешь на крышу сарая. Когда я дам знак – появишься внезапно. Представляешь её лицо?!

План казался гениальным.

Жаркое лето. Солнце палит. Мы пробираемся в огород. Ленка с серьёзным видом начинает «колдовать»:

– О великие силы трав и ветров… явись нам знак…

Таня смотрит широко раскрытыми глазами.

Я, пыхтя, в костюме Кота в сапогах, с хвостом и шляпой, начинаю карабкаться на крышу сарая. Доски горячие, руки скользят, сердце колотится от смеха.

И в этот самый момент в огород заходит мой старший брат.

Он останавливается.

Картина маслом: лето, жара, голубое небо. И я – в новогоднем костюме кота – лезу на крышу.

– Ты что творишь?!

Он остолбенел, потом рассердился, стащил меня вниз и загнал в дом.

– Совсем с ума сошли!

А Ленка тем временем продолжала вдохновенно:

– Заклинаю, вызываю, повелеваю…

Таня ждала чуда.

Но чуда не случилось.

Я так и не появилась.

Позже Ленка только пожала плечами:

– Ничего. В следующий раз получится.

И я тогда поняла: Ленка – это не просто подруга. Это ураган. Фонтан идей. Человек, который живёт сразу на два дома, на две школы, на две жизни.

И рядом с ней никогда не было скучно.

С Ленкой детство было шумным, непредсказуемым и немного безумным.

Рядом с ней постоянно происходили какие-нибудь истории, и казалось, что так будет всегда.

Но время тихо двигалось вперёд.

Мы росли, улица постепенно менялась, и вместе с этим менялись наши чувства.

Однажды в мою жизнь пришла осень.

И вместе с ней – Сашка.

Глава 12

Осень, Сашка и звёзды

Я не помню, как мы познакомились.

Честно.

Ни первого слова, ни первого взгляда, ни кто к кому подошёл.

Помню только – была осень.

Тёплая, прозрачная, золотая.

Такая, когда воздух пахнет дымом от костров, свежевыкопанной картошкой и чуть-чуть холодной землёй. Когда листья шуршат под ногами, как бумажные письма, а небо вдруг становится высоким-высоким, будто его помыли.

С тех пор каждую осень у меня обостряется вкус жизни.

Сколько бы лет ни прошло.

Стоит только услышать этот сухой шелест листвы – и внутри снова щемит, как тогда.

Сашка был старше меня лет на пять.

Невысокий, худой, с вечно растрёпанной чёлкой. Он жил в самом конце нашей улицы. У них там была своя компания – старшие ребята, серьёзные, шумные. Для нас они казались почти взрослыми, почти недосягаемыми.

И вдруг каким-то чудом он оказался в наших краях.

Зашёл раз.

Потом ещё.

И как-то незаметно… застрял.

Будто всегда здесь и был.

Всё начиналось совсем по-детски.

По вечерам мы кучковались на лавочке возле дома Куренёвых: болтали, смеялись, щёлкали семечки, спорили, кто быстрее бегает и у кого строже родители.

Постепенно все расходились.

Сначала младшие.

Потом девчонки.

Потом даже самые упрямые.

И вдруг оказывалось, что на лавочке оставались только мы.

Тишина.

Только сверчки и далёкий лай собак.

Над головой – звёзды. Такие яркие, будто их рассыпали прямо над нашей улицей.

Мы сидели рядом.

Сначала просто рядом.

Потом – плечом к плечу.

Потом он осторожно брал меня за руку.

И всё.

Сердце начинало стучать так громко, что мне казалось – его слышно на другом конце улицы.

Мы могли молчать по полчаса.

Смотреть на небо. Считать спутники. Придумывать, какая звезда чья.

Иногда он вдруг наклонялся – и касался губами моей щеки.

Так осторожно, будто боялся спугнуть.

А у меня по всему телу пробегала дрожь.

Не от страха.

От какого-то нового, непонятного счастья.

Потом он провожал меня до калитки.

Мы стояли там ещё минут десять, прощались, снова смеялись, снова молчали.

И никак не могли разойтись.

Так повторялось каждый вечер.

Без опозданий.

Без пропусков.

Без уважительных причин.

Только если кто-то сильно заболеет.

У Сашки была удивительная пунктуальность.

Как только начиналась программа "Время" – половина десятого, – раздавался тихий стук в окно моей спальни.

Тук-тук.

Еле слышно.

Мама, не поднимая головы от телевизора, говорила:

– Иди, твой пунктуальный немец пришёл.

Я накидывала кофту и выбегала.

Он всегда стоял под окном.

И всегда улыбался так, будто ждал целый год, а не один день.

Любовь росла вместе со мной.

Медленно. Тихо. Как трава весной.

Без громких слов. Без обещаний.

Просто – вместе.

Мама относилась к нему по-своему строго и нежно.

Иногда говорила:

– Сашка, не тронь её. Она ещё маленькая.

И он кивал.

– Не трону, тёть Галь. Честно.

И правда не трогал.

Он вообще был удивительно бережный.

Держал за руку – как хрусталь.

Обнимал – будто боялся сломать.

В этом было столько уважения, столько чистоты, что сейчас даже не верится.

Никакой спешки.

Никакой грубости.

Только звёзды.

Только шорох листвы.

Только два сердца, которые впервые учились биться вместе.

Иногда мне кажется: вся моя жизнь потом измерялась той осенью.

Как будто именно тогда я впервые почувствовала – по-настоящему живу.

И стоит сейчас запахнуть дымком, пожелтеть первому тополю, как внутри снова появляется девочка с распущенными волосами…

И где-то за окном тихо-тихо: тук-тук.

Будто Сашка снова пришёл.

Первая любовь всегда кажется самой тихой и самой бесконечной.

Она живёт в запахе осенних листьев, в звёздах над улицей и в робких прикосновениях.

Но годы идут.

Девочки становятся невестами, мальчишки – женихами, а тихие разговоры под звёздами однажды превращаются в шумные дворовые свадьбы.

И тогда весь двор снова собирается вместе.

Глава 13

Свадьба

В девяностые свадьбы ещё гуляли во дворах. Это сейчас – заказал кафе, ведущего, фотографа с дрона, и всё по сценарию. А тогда весь сценарий писал сам двор.

За домом натягивали большую брезентовую палатку. Верёвки тянули к яблоням и столбам, соседи держали, мужчины ругались, что «криво пошло», женщины командовали громче всех. В «красном углу» для молодых вешали ковёр – самый лучший, с оленями или с узорами, чтобы богато. Под ковром ставили два стула – почти как трон. Всё должно было быть красиво, торжественно, по-настоящему.

Машин к тому времени уже было немало, но в свадебном кортеже в основном красовались «Жигули». Белые, бежевые, вишнёвые – кто какую раздобыл. А если в колонне шла «Волга» – всё, считай, свадьба с размахом. Это уже статус.

Готовиться начинали за неделю. Мать бегала по магазинам с утра до вечера. Полки пустые, на витринах – тоска. Выручали частники на рынке и, как всегда, «по блату». Где-то достали хорошую колбасу, где-то – ящик кур, где-то – коробку конфет «для приличия».

Готовили в гараже – там просторнее. Нужно было срочно навести порядок: выкинуть старые банки, инструменты, побелить стены снаружи и внутри. Из дома вынести свою газплиту, от соседей принести ещё две. Тогда жили дружно, на равных: «Возьмите нашу, только аккуратно».

С вечера жарили котлеты. Запах стоял на всю улицу. Котлеты – из свинины с говядиной, с луком и хлебом, пышные, румяные. Варили холодец в огромных кастрюлях. Резали тазами салаты: оливье, селёдку под шубой, винегрет. Запекали кур, делали голубцы, мариновали огурцы и помидоры. На сладкое – «Наполеон», «Медовик», рулеты с вареньем.