Тополь, крыша и Иринка

Тогда в доме ещё не была проведена вода, и я всегда бегала за прабабушкой Ксенией на колонку. Это был особый ритуал. Колонка находилась в конце улицы. Прабабушка брала большое ведро, а я – маленький железный бидончик. Она шла вперёд неторопливо, прямо, а я семенила следом, стараясь не отстать.

Назад мы шли медленно. Вода плескалась, ведро тяжело покачивалось в её руке, а мой бидончик казался мне почти таким же важным. Соседи улыбались:

– Растёт помощница!

И я шла гордая, счастливая, чувствуя себя нужной.

Наверное, именно там, среди ив, яблонь и утренней яичницы под белым наливом, я впервые поняла, что счастье – это не что-то большое и далёкое. Оно пахнет черешней, горячим хлебом и холодной водой из колонки.

Но лето заканчивалось. Поезд увозил нас обратно в степь. И тогда начиналось ожидание – тихое, терпеливое. Потому что связь с тем садом не обрывалась. Она приезжала к нам в фанерных коробках.

Глава 7

Запах детства из посылки

К праздникам бабушка иногда присылала нам посылки из Украины. И не было для нас с братом события важнее.

Мы ждали их неделями. Сначала просто надеялись. Потом начинали фантазировать.

– Как думаешь, в этот раз что будет? – шёпотом спрашивал брат.

– Орехи! И сгущёнка! – уверенно отвечала я.

– А вдруг конфеты? Или мандарины?

В то время в Казахстане рынок был куда беднее. Фрукты – редкость. Орехи – почти роскошь. Да что там говорить – обычной гречки не было. Сейчас на неё и смотреть не хочется, а тогда она казалась вкуснее любого лакомства. Особенно если сварить её на молоке, добавить ложечку сахара – и есть медленно, смакуя каждую ложку.

А сгущённое молоко… Здесь его и в помине не было. А бабушка писала, что у них в Украине его продают бидонами – густое, тягучее, жёлтенькое, сладкое-сладкое. Мы представляли, как будем макать в него хлеб и облизывать пальцы. Сейчас такого вкуса уже не найти.

Обычно почтальон приносил серое извещение о том, что пришла посылка. Маленький клочок бумаги, а для нас – как билет в счастье.

С этого момента мы уже ни о чём не могли думать.

– Мам, ну пойдём сегодня! – тянули мы её за рукав.

– Сейчас не могу, дела… – отвечала она, а мы вздыхали так тяжело, будто мир рушился.

Мы изнывали от нетерпения. Казалось, время нарочно замедляется. Часы тикают медленнее. День тянется бесконечно.

И вот наступал этот час икс. Мама отправлялась на почту. Мы прилипали носами к окну и сторожили дорогу.

– Идёт! – первым замечал брат.

Мама шла медленно. Посылка была тяжёлая. Она несла её в руках, останавливалась передохнуть, снова поднимала. А мы уже не могли усидеть – выбегали навстречу.

Коробка была сколочена из фанеры, крышка прибита мелкими гвоздиками. От неё пахло дорогой, деревом и чем-то сладким, едва уловимым.

Брат мчался в сарай за топором. Мы окружали коробку, как сокровище. Торопливо поддевали крышку.

И стоило ей чуть приподняться, как наружу вырывался запах…

Антоновка. Свежая, прохладная, с лёгкой кислинкой. Этот аромат был особенный – терпкий, сочный, будто осенний сад врывался в нашу комнату. Запах листвы, солнца, деревянных ящиков, травы и далёкого бабушкиного дома.

Внутри всё было аккуратно уложено и завернуто в несколько слоёв бумаги. Газеты, чистые листы, тряпочки – чтобы ничего не побилось, не помялось.

Мы разворачивали свёрток за свёртком.

Яблоки – крупные, с румяным боком.

Грецкие орехи – тяжёлые, шершавые.

Кулёчек с сушёными грушами.

Конфеты, которые здесь было не достать.

Иногда – баночка сгущёнки. Мы открывали её осторожно, будто это драгоценность.

А ещё – ёлочные игрушки, завернутые особенно тщательно. Стеклянные, блестящие, с тонкими петельками. Детские колготки, кофточки, варежки. Иногда маленькая кукла или машинка. Всё с любовью, всё – «от бабушки».

Мы тут же начинали пробовать. Откусывали яблоко, грызли орехи, облизывали ложку сгущёнки.

– Это мне!

– Нет, это моё!

– Мам, скажи ему!

Смеялись, спорили, примеряли обновки, рассматривали игрушки. Перебирали всё по несколько раз, будто боялись, что сокровища исчезнут.

Сколько было тогда эмоций. Сколько настоящего, чистого детского счастья.

Сейчас магазины полны всего. Полки ломятся. Но нет того замирания сердца, нет того запаха антоновки, который вырывался из фанерной коробки.

Наверное, дело было не только в яблоках и сгущёнке.

А в том, что вместе с посылкой к нам приезжала бабушкина любовь.

Детство вообще состояло из ожиданий – посылок, каникул, грозы, чуда. А рядом всегда находился кто-то, кто умел это чудо немного приукрасить.

Глава 8

Брат

Он с детства был упрямый. Не просто «характерный», а именно упрямый – с фундаментом. Всё должно было быть так, как он сказал. Если что-то шло не по его плану, он мгновенно переходил к тяжёлой артиллерии: падал на пол и начинал стучать лбом об доски.

Доски глухо отзывались, бабушка хваталась за сердце, взрослые пытались его поднять, а он – ни в какую. Получал потом по мягкому месту, шмыгал носом, но всё равно настаивал на своём.

Однажды бабушка повезла его в Москву к двоюродному дедушке Володе. Для провинциального мальчишки это было почти путешествие в космос. Огромный город, шум, витрины. Они пошли в ГУМ – покупать тёплую зимнюю шапку.

В отделе шапок пахло новой тканью и нафталином. Продавщицы вежливо предлагали меховые ушанки. Бабушка уже выбрала добротную, тёплую, с подкладкой.

И тут Юрка её увидел.

Будённовку.

С красной звёздочкой, с остреньким верхом, как у настоящего кавалериста.

– Мне не нужна тёплая! – раздалось на весь магазин. – Мне нужна военная!

Бабушка пыталась объяснить, что в будённовке зимой уши отвалятся. Продавщица улыбалась, потом перестала улыбаться. А Юрка уже лёг на пол, раскинув руки, и по отработанному сценарию начал стучать лбом о блестящий кафель.

Весь отдел замер.

– Онучек, вставай… – шептала бабушка, краснея.

Дедушка Володя попытался подкупить его мороженым. Продавщица принесла воды. Кто-то из очереди сказал: «Ну купите ему эту… пусть марширует».

В итоге компромисс был найден. Купили и тёплую шапку – «для бабушки», и будённовку – «для Родины». Юрка вышел из ГУМа победителем, в военной шапке, с серьёзным лицом, будто только что подписал важный государственный договор.

Он был старше меня и постоянно меня надуривал.

На Украине летом часто шли грозовые дожди. Сначала небо темнело, воздух становился густым, липким. Потом вспарывала небо молния – резкая, белая, как трещина. И только через несколько секунд раздавался гулкий раскат грома.

В один такой вечер Юрка открыл форточку.

– Я волшебник, – сказал он таинственным голосом. – Сейчас махну рукой – и будет гром.

Он высовывал руку наружу, ждал вспышку молнии, быстро размахивал ладонью – и через пару секунд раздавался раскат.

Я замирала.

– Видишь? – торжествовал он. – Это я.

На самом деле всё было просто: свет молнии доходит до нас мгновенно, а звук грома – медленнее. Юрка просто ждал вспышку и заранее «назначал» гром своим волшебством.

Но для меня это было настоящее чудо.

Конечно, потом он получал от бабушки.

– Ты что делаешь?! Во время грозы окно открывать нельзя!

Форточка с хлопком закрывалась, Юрка виновато опускал голову, но в глазах всё равно плясали смешинки.

И, наверное, именно благодаря таким «волшебникам» детство кажется длиннее, ярче и немного громче – как летняя гроза за открытой форточкой.

Детство долго казалось бесконечным. Грозы – игрой, шапки – победой, будённовка – подвигом.

Но однажды жизнь перестаёт играть. И тогда приходит день, после которого всё уже делится на «до» и «после».

Глава 9

Шторы

Мне было шесть лет, когда погиб отец.

Он разбился на мотоцикле. Зацепился за борт огромной машины с прицепом, в котором возили скот. Я тогда плохо понимала, что значит «разбился». Мне казалось – это как чашка. Упала и разбилась. Можно склеить.

Но людей не склеивают.

В те дни у нас гостила бабушка. Она приехала из Украины. Маленькая, сухонькая, с узелком платков и колодой карт в сумке. Бабушка хорошо гадала.

В тот вечер мама тревожилась. Было уже поздно, а отец не возвращался с работы. Я помню ту тревогу – она висела в воздухе, как дым от печки.

– Мама, раскинь карты— попросила мама.

Бабушка молча села за стол.

Карты шуршали.

За окном было темно.

Я не понимала значений карт, но помню лицо бабушки. Сначала сосредоточенное. Потом – будто потемнело.

Она резко собрала карты.

– Все добре. Скоро вернётся, – сказала спокойно.

Но позже я слышала, как она тяжело вздыхала на кухне. Долго. Глухо.

Глубокой ночью раздался стук в окно.

Мы подумали – отец.

Но это пришло горе.

Мама открыла дверь. На пороге стоял брат отца, дядя Володя, со своей женой Галиной. Они говорили тихо. Очень тихо. А мама вдруг осела.

Я не помню крика.

Я помню шторы.

Почему-то именно это врезалось в память. В зале начали снимать шторы. Я тогда решила: когда в доме кто-то умирает – обязательно снимают шторы.

Потом поняла – их просто хотели освежить. В домах были печи, они дымили, копоть оседала на ткани. Шторы часто стирали.

Но в тот день они стали для меня знаком беды.

И ещё – запах.

Отца привезли в новом костюме, в блестящих чёрных туфлях. Он лежал в гробу в зале.

И от него шёл сильный запах одеколона.

Я не помню, как он назывался. Может быть, "Шипр". Скорее всего, он. Мама работала в парикмахерской, у неё этого «Шипра» было много.

Этот запах потом преследовал меня годами. Стоило кому-то пройти мимо с похожим ароматом – и я снова видела тот зал, те шторы, тот гроб.

Отец лежал там.

А я сидела в своей маленькой спальне.

Я не могла выйти.

Не могла подойти.

Не могла заплакать.

Будто всё происходило не со мной.

Я вспоминала, как несколько дней назад он пришёл с работы. Поужинал. А я уже ждала его на нашем любимом месте – на диване в зале.

Он садился.

Я забиралась к нему на плечи.

И скатывалась вниз по его животу, по ногам – прямо на пол. Как с горки.

Смеялась.

Снова лезла наверх.

Снова скатывалась.

Раз пятнадцать. Двадцать.

Пока он не говорил:

– Всё, доча. Устал. Пора спать.

И я тогда думала, что так будет всегда.

Когда гроб вынесли и поставили в кузов грузовика, родные сели по бокам на лавках. Меня посадили в кабину рядом с шофёром.

Я сидела тихо.

Он посмотрел на меня.

– Папка твой?

– Да.

Пауза.

– Жалко?

И вот тогда.

Именно тогда.

Своим шестилетним умом я вдруг поняла.

Что он не вернётся.

Никогда.

Слёзы хлынули градом. Я плакала так, будто внутри что-то прорвалось.

Шофёр тихо сказал:

– Поплачь. Поплачь. Тебе легче станет.

И правда – стало.

Не сразу. Не навсегда.

Но слёзы тогда сделали главное – они позволили мне понять.

Иногда память хранит не саму боль.

А запах одеколона.

Шуршание штор.

И диван, с которого больше никогда нельзя будет скатиться, как с горки.