
Полная версия:
Коты счастья
За прилавком никого не было. Вера кашлянула, потом позвала: «Есть здесь кто-нибудь?» В ответ была тишина. Она уже хотела повернуться и уйти, как вдруг заметила движение. На высоком обшарпанном табурете, прямо у кассы, сидел кот.
Огромный, полосатый, с шерстью странного цвета – то ли рыжей, то ли песочной, но с темными подпалинами, из-за которых казался почти золотистым в полумраке. И шерсть у него была какая-то мокрая… Кусочками, прядями, будто он только что пролез под струями воды. Кот сидел неподвижно, точно статуэтка, и смотрел на Веру.
У Веры, признаться, екнуло. Она не боялась котов, но и не любила. Они были для нее источником шерсти, царапин и непредсказуемости. А этот к тому же смотрел слишком пристально. Смотрел так, будто оценивал: своя или чужая, достойная или пустая. Желтые глаза его в полутьме светились слабо, но пристально.
– Кис-кис, – сказала Вера для порядка, чтобы разбавить напряжение.
Кот даже ухом не повел.
– Семен Маркович, ты где там? – раздалось из глубины лавки. – Опять кот твой на дороге сидит, проходу нет!
Из-за тяжелой портьеры, отделявшей торговый зал от жилой части, вышел старик. Невысокий, сухой, с лицом, изрезанным морщинами так густо, будто кто-то нанес на пергамент карту старых дорог. Глаза у него были умные, быстрые и почему-то очень усталые. Он глянул на Веру, на кота, усмехнулся:
– А, Ванька. Опять мокрый? Где ж ты воду-то нашел? В фонтане, что ли? Так он же сто лет как не работает.
Ванька медленно перевел взгляд со старика на Веру и обратно, но с табурета не слез.
– Вам чего, девушка? – спросил старик, протирая очки. – Часы? Или починить что?
– Наперсток мне нужен, – сказала Вера. – Старый, с серебряным напылением внутри, под палец. Для тонкой работы. У вас есть такой?
– Для кружев? – Старик вдруг оживился. – Вы шьете или, может, реставрируете?
– Да… То есть да, реставрирую.
Старик кивнул, будто ответ этот ему о чем-то сказал, и полез куда-то под прилавок, в ящики, зашуршал бумагой. Вера стояла и молча ждала. Кот сидел все так же неподвижно, но теперь его взгляд был устремлен не на нее, а куда-то в угол, на старый резной комод красного дерева, стоявший у стены.
– Есть у меня такой, – бормотал старик из-под прилавка. – Должен быть. Давно лежит, никому не нужен. А кому нужен, тот не знает, где искать…
Вера хотела ответить, но вдруг кот спрыгнул. Тяжело, с глухим стуком, приземлился на пол, потянулся, выгнув спину дугой, и неторопливо, вразвалочку, направился к тому самому комоду. Подошел, сел перед нижним ящиком и начал его царапать. Негромко, но настойчиво – цап-царап, цап-царап.
– Ванька, – строго сказал старик, выныривая из-под прилавка с запылившейся коробочкой в руке. – Брось. Не балуйся.
Но кот даже не обернулся. Продолжал царапать ящик.
Вера смотрела на это с недоумением. Старик вздохнул, поставил коробку на прилавок, подошел к комоду. Кот тут же отошел в сторону и снова сел, теперь уже глядя на старика с выражением, которое можно было истолковать только как: «Ну, открывай, чего стоишь?»
– Чудит он у меня, понимаешь ли, – как бы извиняясь, сказал старик, отворяя ящик. – Иногда такое принесет – диву даешься. Думаешь, откуда? А он знает. У него нюх на старые вещи. Или чутье. Называй как хочешь.
Он запустил руку в ящик, полный всякого хлама – старых пружин, гаек, обрывков цепочек, – и пошарил там. Он тут же сосредоточился, нащупал что-то и вытащил. В руках лежал небольшой холщовый сверток, перевязанный грубой ниткой.
– Вот, – сказал старик почти шепотом. – А я и забыл, что это здесь лежит. Давно лежит, получается. Ванька принес. Еще когда…
Старик не договорил, протянул сверток Вере. Она взяла с каким-то странным трепетом. Шнурок развязался легко, будто только и ждал. Холст разошелся, и она увидела кружево.
Это был обрывок. Неровный, выцветший, с одной стороны явно оторванный от чего-то большего. Но узор… Нет, этого не могло быть! Узор был тот самый. Абсолютно точно. Тяжелые вьющиеся листья, почти живые, переплетались в сложном ритме. Тот узор, который она видела на фотографии. Который снился ей. Который она искала…
– Откуда у вас это? – выдохнула Вера, чувствуя, как у нее задрожали пальцы. – Это же… Это фата моей прабабушки. Как это возможно? Откуда?..
Старик посмотрел на кота. Ванька сидел, как египетский сфинкс, и жмурился.
– Я же говорю, – тихо ответил старик. – Ванька принес. Где нашел – не знаю. Может, на чердаке где, может, в подвале. А может, и не здесь вовсе. Он у меня, кхм, особенный, так сказать…
Вера смотрела на кружево, и глаза ее застилало туманом. Годы… Годы поисков, запросов в архивы, расспросов дальних родственников – и вот оно здесь, в пыльной непонятной лавке, лежит и ждет ее.
– Сколько? – спросила она, хватая ртом воздух. – Сколько вы за него хотите? Я заплачу любые деньги.
Старик покачал головой.
– Не продается, девушка. Оно не мое. Ванька принес – значит, он и хозяин. А он, – старик кивнул на кота, который теперь демонстративно вылизывал лапу, – он денег не берет. Сам решает, кому отдать. Раз он вам его показал – значит, все, оно теперь ваше.
Вера растерялась:
– Но как же… Я не могу просто так взять. Это же ценность.
– Ценность, – усмехнулся старик. – Ценность не в деньгах. Вон у меня часов сколько – тоже ценность. А никому не нужны. Берите. Видно, такова судьба.
Вера сжала сверток в руках.
– Спасибо, – сказала она, глядя то на старика, то на кота. – Я… я не знаю, как благодарить.
– Благодарите Ванька, – махнул рукой старик. – А как почините, приносите – покажете. Интересно мне, что там дальше будет.
Вера вышла из лавки, прижимая сверток к груди. У двери она оглянулась. Кот сидел и смотрел ей вслед. В луче уличного фонаря из окна его мокрая шерсть блестела, точно серебряная.
* * *Дома Вера долго не решалась развернуть кружево. Положила сверток на стол, включила лампу, устроилась удобно и просто сидела, глядя на бумажный конверт. Руки дрожали. Она боялась, что, когда развернет, окажется, что это ошибка, что узор не тот, что она обозналась.
Но нет.
Она разложила обрывок на черном бархате. Кусочек был мал – примерно треть всей фаты. По краям сохранились фрагменты, вполне достаточные по узору, чтобы восстановить остальное целиком. Вера смотрела на кружево и видела его как чертеж, как схему. Она уже знала, какие нитки подберет, какими узелками пойдет, где сделает укрепляющую сетку, а где – филигранную подделку.
В ящике стола у нее лежали современные нитки. Лучшие, какие только можно купить. Синтетика с добавлением хлопка – прочные, почти невесомые, с идеальной круткой. По цвету они подходили идеально – рукодельницы прошлого бы обзавидовались.
Вера взяла одну катушку, покрутила в пальцах. Хорошая нитка. Надежная. Такая точно не порвется, не истончится со временем. С ней можно сделать работу, которая прослужит еще сто лет.
Она сделала первый пробный стежок на самом краю. Все было прекрасно. Нитка ложилась ровно, не пушилась, не скручивалась. Но что-то мешало. Какое-то беспокойство, будто за ней кто-то следит. Вера оглянулась – никого. Окно закрыто, дверь заперта. Тишина.
Она взяла иглу, чтобы начать, и вдруг поймала себя на мысли, что боится испортить. Не кружево – что-то другое. То, что было в этом обрывке, помимо ниток…
– Глупости, – сказала она вслух. – Работа есть работа.
Но иглу отложила.
В ту ночь ей приснился сон.
Она стояла на краю поля. Высокая трава, васильки, где-то далеко – лес. Солнце печет, но не жарко, а ласково, как в детстве. И по полю бежит женщина. Молодая, в длинной светлой рубахе, босиком. На голове у нее – фата. Та самая, с цветочным узором. Фата развевается, цепляется за высокие стебли, путается в колосьях. Женщина смеется, запрокинув голову, и бежит прямо на Веру.
Вера хочет крикнуть: «Осторожно! Фату порвете! Остановитесь!» Но голоса нет. Женщина пробегает мимо, даже не взглянув, и Вера видит, как подол фаты зацепляется за сухую ветку, раздается треск – и кружево рвется.
Вера проснулась в холодном поту.
В комнате было темно. Лампа погашена. Ни звука. Только сердце колотится где-то в горле.
Она села на кровати, обхватила колени руками. Сон был такой яркий, такой настоящий. И почему-то было обидно до слез за порванную фату. Будто это она сама испортила что-то важное.
– Глупости, – снова повторила Вера шепотом. – Просто перенервничала, эмоции и все такое…
Она легла, поправила подушку, закрыла глаза. Но долго еще ворочалась, а когда наконец заснула, сны были пустые, без образов.
А в это же время на карнизе сидел большой полосатый кот и смотрел в окно желтыми глазами. Посидел, посидел, спрыгнул и ушел в ночь, оставив на стекле мокрый след от влажной шерсти.
* * *Утром Вера проснулась с чувством, что ночью случилось что-то важное, но что именно – не вспомнила. Сон ускользнул, оставив только легкую тревогу, как бывает, когда забудешь выключить утюг или закрыть дверь. Она умылась, сварила кофе (строго три минуты, строго одна ложка на чашку) и прошла в комнату, к рабочему месту. На столе лежала фата. Рядом – иглы, челноки и катушки. Вера машинально пересчитала катушки и замерла.
Одной не хватало.
Она перерыла ящики, заглянула под стол, под диван. Нитки исчезли. Та самая катушка с идеально подобранным цветом, которую она вчера с таким удовольствием вертела в руках, пропала.
– Ерунда какая-то, – пробормотала Вера. – Не могли же нитки сами укатиться.
Она подумала, что, возможно, вчера в волнении положила катушку не туда. Или она закатилась куда-нибудь. Но в комнате был такой порядок, что закатиться здесь мог разве что очень решительный и целеустремленный предмет.
Пришлось доставать запасную катушку. Такая же нитка, тот же номер, та же партия. Вера успокоилась, села за работу и к вечеру закончила первый фрагмент – аккуратно, узелок к узелку, восстановила небольшой уголок узора. Работа шла хорошо. Даже слишком хорошо. Нитка слушалась, пальцы не дрожали, и Вера поймала себя на мысли, что вчерашнее волнение было напрасным. Она профессионал. Она справится.
Наступила ночь. Вера легла спать с чувством выполненного долга.
И снова ей приснилась та же женщина. Теперь она сидела на скамейке в городском саду в том самом платье и фате и что-то шила. Вера подошла ближе – и похолодела. Женщина держала в руках ее катушки с нитками. Нити современные, синтетические, идеально ровные. И этими нитками она зашивала разрыв на фате – грубо, крупными стежками, не по правилам, не по рисунку.
– Что вы делаете? – хотела крикнуть Вера. – Это же не так! Вы все портите!
Но женщина подняла голову, и Вера увидела ее лицо. Очень знакомое лицо. Те же глаза, что у прабабушки на старых фотографиях, тот же разрез губ. И взгляд – живой, теплый, чуть насмешливый.
– Не мешай, моя хорошая, – сказала женщина. – Я знаю, что делаю.
Вера проснулась. Было три часа ночи. Луна светила в окно так ярко, что комната казалась залитой молоком. Вера встала и подошла к столу.
Катушки снова не хватало.
Она обвела взглядом комнату и вдруг заметила на подоконнике мокрый след. Кошачья лапа. Отчетливо – пять подушечек. Вера распахнула окно. Внизу, во дворе, никого не было. Только лужи блестели после недавнего дождя.
– Кот, – сказала Вера вслух. – Готова поспорить, этот тот самый мокрый кот.
Она вспомнила Ваньку – его влажную шерсть, пристальный взгляд, то, как он сидел у комода, будто на самом деле знал, что там лежит фата. И то, как старик отзывался о рыжем.
– Особенный, значит, – прошептала Вера. – Ну-ну…
Она достала из шкафа новую катушку, положила на видное место и села в кресло, погасив свет. Ждать пришлось долго. Луна ползла по небу, тени двигались, Вера начала клевать носом, но заставила себя не спать.
Около пяти утра, когда небо на востоке уже начало сереть, на подоконнике появилась тень. Ванька сидел снаружи, на узком карнизе, и смотрел в комнату. Вера затаила дыхание. Кот подождал, затем ловко, одним движением, просунул лапу в щель между рамами (Вера и не заметила, что окно не заперто до конца), нажал на шпингалет и открыл створку. Спрыгнул на пол. Прошел к столу, даже не оглядываясь, точно был у себя дома. Взял катушку зубами, аккуратно, не повредив нитку, и повернулся к окну.
Вера включила свет.
– Стоять, – сказала она негромко.
Кот замер. Он не бросил катушку, не попытался убежать. Он просто сел на пол, поджав хвост, и посмотрел на Веру. В его желтых глазах не было ни страха, ни вины. Было спокойствие и какое-то терпеливое ожидание. Будто он давно предвкушал эту встречу.
– Ты зачем мои нитки воруешь, негодник? – спросила Вера, сама удивляясь тому, что говорит с котом.
Кот моргнул. Один раз. Медленно.
– Погоди, может, и ты мне снишься? – продолжала Вера. – Как та женщина.
Кот моргнул снова. Или ей показалось?
– Отдай катушку!
Кот не двинулся.
Вера встала и сделала шаг к нему. Кот подобрался, но не убежал. Она протянула руку – он чуть отстранился, но катушку не выпустил. Они стояли так посреди комнаты, освещенные резким электрическим светом, – женщина в ночной рубашке и большой полосатый кот с катушкой ниток в зубах.
– Так, ладно, – сказала Вера и к своему удивлению села на пол, прямо на холодный паркет. – Ну заберешь ты ее. Но зачем?..
Кот, видимо, решив, что аудиенция окончена, неторопливо пошел к окну. У самого подоконника он остановился, обернулся и посмотрел на Веру так, что ей стало не по себе. В этом взгляде было что-то… человеческое. Слишком понимающее.
А потом он прыгнул в окно и исчез.
Вера подошла к подоконнику, высунулась наружу. Никого. Только мокрые следы на черепице крыши соседнего флигеля вели куда-то вверх, к трубам.
В эту ночь она больше не спала.
* * *Следующие две ночи проходили по одному сценарию. Вера оставляла катушку, пряталась в кресле, кот приходил и забирал ее. Мышеловки, которые Вера расставила вокруг стола, он обходил с таким видом, будто это были забавные игрушки, не стоящие внимания. Окна Вера закрывала – кот умудрялся открывать их снаружи, просовывая лапу в любую щель. Казалось, его не остановить.
Осталась последняя катушка.
Вера решила: этой ночью она последует за вором.
Она надела теплый плащ, удобные ботинки, положила в карман фонарик. Спряталась в кресле и стала ждать. Кот пришел, как обычно, около четырех. Взял катушку, глянул в сторону кресла (Вера на миг замерла и даже перестала дышать) и направился к окну.
Как только он исчез, Вера вскочила и выбежала на лестницу. Она успела заметить, как его тень мелькнула во дворе и ускользнула в подворотню.
Ночной город был пуст. Фонари горели вполнакала, луна спряталась за облака, и улицы казались декорациями к незнакомому готическому спектаклю. Вера бежала за котом, стараясь не упустить его из виду. Он двигался быстро, но не слишком, будто дразнил, будто проверял, последует ли она за ним.
Они миновали несколько переулков, вышли на набережную, потом свернули в старую часть города, куда Вера почти никогда не заходила. Дома здесь стояли низкие, с покатыми черепичными крышами, окна были темные, мостовые – булыжные, стертые временем.
Кот привел ее на площадь, которой Вера никогда раньше не видела. Небольшая, треугольная, зажатая между тремя старыми зданиями с облупившейся штукатуркой. В центре площади стоял фонтан.
Он был старый, чугунный, в виде огромной чаши, поддерживаемой тремя каменными русалками. Русалки давно облысели, носы у них были отбиты, из губ не текла вода. Фонтан был сух – точно еще с прошлого века. Но в эту ночь при свете выглянувшей луны чаша казалась наполненной. Не водой – светом. Гладкая зеркальная поверхность, в которой отражались звезды.
Кот подошел к фонтану, легко забрался на край чаши, постоял, глядя вниз, и прыгнул внутрь. Вера ахнула. Но вместо глухого удара о камень раздался всплеск. Настоящий звонкий всплеск воды.
Она подбежала к фонтану. Чаша была совершенно пуста – ни воды, ни кота. Только мокрые следы на дне, быстро исчезающие на глазах. И странный запах – лета, травы, сирени. Теплый пар поднимался от фонтана, хотя ночь была прохладной.
Вера протянула руку и коснулась края чаши. Пальцы встретили не холодный камень, а что-то иное. Зыбкое, теплое, податливое, как кромка речной воды.
Она знала, что это безумие. Что так не бывает. Что она, взрослый человек, реставратор с дипломом и рассудком, не должна лезть в какой-то старый фонтан посреди ночи. Но катушка была последняя… И фата наконец нашлась. И прабабушка из сна… Вера вдруг поняла, что должна это сделать. Не ради ниток. Ради себя и всего, что ей ценно.
Она перелезла через край и шагнула в пустоту.
* * *Девушка ожидала падения, удара, холода – но не было ничего. Был миг темноты, легкое головокружение, будто на карусели, а потом свет ударил в глаза – яркий, солнечный, как настоящий.
Вера стояла на земле. Высокая, сочная, зеленая трава, такой в городе давно не видывали. Над головой – синее-синее небо с легкими облачками. Пели птицы. Пахло сиренью, нагретой землей и еще чем-то сладким вроде пирожков с яблоками.
Она огляделась. Город был тот же, но другой. Дома – знакомые, но чистые, покрашенные, без кондиционеров и проводов. Вывески – старые, с вензелями. По мостовой проехал извозчик, лошадь цокала копытами. Дама в длинном платье и шляпке толкала перед собой детскую коляску на огромных колесах.
Вера стояла посреди этого сна наяву, чувствуя, как кружится голова. Она опустила взгляд на руки – на часах на запястье светились цифры «04:17». А вокруг был ясный полдень.
– С ума сойти… – сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, будто ватный.
– Не сойдешь, – раздалось рядом.
Вера обернулась. На скамейке, укрытой тенью старого клена, сидел Ванька. Не тот вечно мокрый ниточный воришка, а вроде бы и такой же, да только шерсть у него теперь была сухая и пушистая. Он сидел и смотрел на Веру с выражением, которое у людей называется «ну наконец-то».
– Ты… ты говоришь? – прошептала Вера.
Кот моргнул и отвернулся. Говорить он, видимо, не собирался. А может, и прошлая фраза ей всего лишь почудилась… Вместо слов он поднялся, потянулся и неторопливо пошел по дорожке вглубь парка. Вера не раздумывая пошла следом.
Они вышли к небольшой площади с тем же фонтаном, но сейчас из него била вода, чистая и прозрачная, и дети бегали вокруг с сачками. Кот обогнул фонтан и направился к скамейке, стоявшей чуть поодаль, у кустов сирени.
На скамейке сидели двое.
Молодая женщина в светлом платье – та самая, из сна. Прабабушка Лидия. Рядом с ней – мужчина, тонкий, интеллигентный, в светлом костюме и шляпе, которую он держал в руках. Лицо у него было грустное, глаза – преданные, как у пса, которого оставляют дома.
Вера замерла за кустом и стала смотреть. Сердце ее колотилось где-то в горле.
– Лида, – говорил мужчина, голос у него был негромкий, с легкой хрипотцой. – Лидонька, не ходи за него. Я без тебя пропаду. Ты же знаешь.
– Павел, – отвечала Лидия, и голос ее дрожал. – Пашенька, не надо. Ты же сам знаешь: родители велят. У тебя дорога дальняя, ты уедешь, а я здесь останусь, одинешенькой. А он свой, надежный, дом у него, лавка. Маменька говорит: пристроит меня хорошо…
– А ты? – спросил Павел. – Ты-то сама чего хочешь? К нему?
Лидия помолчала, глядя в сторону. Потом повернулась к мужчине, и Вера увидела, что глаза у нее на мокром месте, хотя она и пытается улыбаться.
– Я хочу, чтобы ты был счастлив, Паша. А со мной… Со мной ты счастлив не будешь. Я ведь, знаешь, как говорят, своенравная, языкастая. Мне в твоем научном обществе непросто. Скажу еще что-то не к месту, тебе потом хуже сделают… А он… Говорят, тихий, добрый. Может, и правда судьба.
– Судьба не судьба, – горько сказал Павел. – А только знай: я тебя век помнить буду. Где бы ни был.
Лидия вдруг ахнула, посмотрела на подол:
– Ой, фата! Гляди-ка, порвала! Ну вот, всегда я все порчу, всегда у меня не как у людей… Маменька убьет – кружево-то дорогущее, заказывали специально у мастерицы, папенька денег столько отдал…
На фате, там, где она касалась земли, виднелся разрыв. Небольшой, но заметный.
Лидия заметалась, достала из ридикюля нитки – старые, льняные, грубоватые, начала шить. Но нитки рвались, путались, не слушались. Лидия всхлипывала, злилась, колола пальцы.
– Да что ж это такое! – воскликнула она, слезы пустились по щеке. – И тут неладно!
И вдруг из кустов, где стояла Вера, вышел Ванька. Он подошел к Лидии и ткнулся головой ей в ноги. Лидия от неожиданности вздрогнула, потом увидела кота, и лицо ее изменилось. Она погладила его, улыбнулась сквозь слезы:
– Ты откуда, пушистик? Заблудился? Пришел утешить, да?
Вера смотрела и не верила своим глазам. Лидия по-детски шмыгнула носом, погладила кота и снова взялась за нитки. И вдруг – Вера видела это совершенно ясно – пальцы ее перестали дрожать. Она завязала узелок. Быстро, решительно, некрасиво, но крепко. Узелок вышел крупный, не по правилам, заметный. Лидия посмотрела на него, потом на Павла, затем снова на узелок и сказала тихо, но отчетливо:
– Вот. Пусть будет так. На счастье. Чтобы я тебя всегда помнила, а он меня полюбил. Так и будет!
Павел наклонился, поцеловал ее в лоб, встал и пошел прочь по аллее, смахивая со щеки соленые капли. Лидия смотрела ему вслед, гладила кота, и по скулам текли ручейки слез. Но она улыбалась.
Вера стояла за кустом и чувствовала, как у нее самой щиплет глаза. Она вдруг поняла то, чего не понимала раньше: этот узелок не корявая оплошность. Это ценная память. Это выбор.
И нитки, которые она, Вера, так тщательно подбирала, которыми хотела заменить грубую старую нить… они бы стерли это. Сделали бы фату идеальной, но мертвой.
Она хотела шагнуть вперед, заговорить с Лидией, но вдруг мир вокруг поплыл, закрутился, и девушка снова почувствовала знакомое головокружение.
* * *Вера очнулась на бортике фонтана. Ночь, луна, холодный камень. Вокруг ни души. Фонтан по-прежнему сух и пуст.
Вера сидела, обхватив себя руками, и дрожала. От холода? От потрясения? Она не знала. Рядом, на краю чаши, сидел Ванька. Он держал в зубах фату. Ту самую, уже зашитую по краям, но пока с узелком.
Вера осторожно взяла ее. Кружево было теплым, как живое. Она провела пальцем по узелку.
– Спасибо, – сказала она тихо.
Ванька посмотрел на нее, спрыгнул с фонтана и пошел прочь, в темноту переулка. Но через несколько шагов остановился, обернулся и мяукнул. Один раз. Коротко. Будто сказал: «Идем, чего расселась».
Вера поднялась и пошла за ним.
Они брели по ночному городу долго. Вера не узнавала улиц, но кот вел ее уверенно. И наконец вывел к дому. Вера поднялась на свой этаж, открыла дверь, вошла в комнату. Ванька вошел следом без приглашения, прошел к креслу, запрыгнул в него, свернулся клубком и закрыл глаза.
Вера села за стол, разложила фату. При свете лампы узелок выглядел еще более явным, некрасивым, кривым. Но теперь Вера смотрела на него иначе. Она видела руки Лидии, ее слезы, ее улыбку. Она слышала ее голос: «На счастье».
– Ну что ж, – сказала Вера вслух, обращаясь неизвестно к кому – к коту, к Лидии, к себе самой. – Пусть теперь будет так… Криво, косо. Но живо, что ли…
Она погладила кружево, потом встала, подошла к креслу и, поколебавшись секунду, погладила кота. Ванька приоткрыл один глаз, посмотрел на нее и снова закрыл. Замурлыкал тихо, едва слышно.
Вера вдруг поняла, что в ее доме есть кто-то живой, кроме нее. И впервые в жизни ее это не раздражает. Не мешает. Не нарушает порядок.
Наоборот – делает комнату теплее.
Она легла на диван не раздеваясь и заснула почти мгновенно. И в эту ночь ей ничего не снилось. Впервые за долгое время.
* * *День прошел странно. Вера не работала. Она просто сидела в кресле, пила чай, который то и дело остывал, потому что она забывала о его существовании, смотрела на фату, на кота, на солнечные зайчики на стене. Мысли текли медленно, как патока, и Вера не пыталась их ускорить или направить.
Она думала о Лидии. О том, какая она была – живая, горячая, умеющая и плакать, и смеяться в одну минуту. О том, как, порвав фату, не стала убиваться, а завязала узелок и легко сказала: «На счастье». О том, что ее счастье действительно случилось – бабушка рассказывала, что Лидия прожила с прадедом сорок лет, вырастила троих детей и все ее любили, ценили.
А ведь она любила другого. И носила в себе эту любовь какое-то время, а может, и всю жизнь. И ничего – не рассыпалась, не озлобилась, не стала сухой и «правильной». Наоборот – в ней было столько тепла, огня, что хватало на всех.
Вера посмотрела на руки. Сухие, аккуратные, с коротко остриженными ногтями. Руки мастерицы. Руки, которые умеют все исправлять, но не умеют… что? Жить?
В уме всплыли слова Савелия: «Ты как музей. Все правильно, а дышать нечем». Тогда она обиделась. А теперь подумала: в чем-то он был прав. Он увидел то, что она сама в себе намеренно не замечала.

