Святая простота. Старец Николай Гурьянов

Еще говорил: «Бывало, весь день работаешь, работаешь на холоде, а хлеба дают (и показывает: делит одной ладонью другую пополам) за весь день. И все, знаете, хочется с птичками поделиться».

Он помнил всех умученных, помнил их страдания, молился за всех, показывал фотографии духовных друзей. И потому на всю жизнь в глазах старца застыла немая скорбь, даже когда он мирно разговаривал с паломниками, когда разрешал себя фотографировать, – его глаза были печальны.

Сам батюшка прошел в лагере через страшные страдания – несколько раз был на краю смерти. Однажды его придавило вагонеткой, в другой раз уронили на ноги тяжелый рельс и покалечили ступни. Приходилось, хоть ползком, а выходить на работу. «Я не ходил, а ползал, очень трудно было», – вспоминал батюшка. С тех пор, как говорил батюшка, ноги его едва держали. А сколько батюшка потом на этих больных ногах выстоял литургий, сколько принял людей, часами стоя у калитки своего домика! Самым страшным испытанием была пытка, подобная той, которую претерпели мученики Севастийские, – долгое стояние в ледяной воде. Эту пытку пережил только великий молитвенник – избранник Божий Николай, все остальные страдальцы скончались. Батюшка открыл духовным чадам, что его «согревала молитва Иисусова» и он не чувствовал холода. Он часто говорил: «Я холод люблю и не чувствую его». Батюшка всегда ходил легко одетый, в любой мороз, никогда не кутался[8].

Не любил прилюдно батюшка рассказывать о лагерных испытаниях, потому что сердце разрывалось от воспоминаний о человеческих страданиях, в ответ на вопросы на эту тему говорил: «Не надо любопытствовать», или «Если я тебе буду рассказывать, у тебя сердце не выдержит». Но в стихах, написанных как реквием по умершим[9], он выразил чувства многих лагерников – их муку тяжкую и молитвенный вопль. Стихотворение он назвал «В тридцатых годах XX века» и дал ему подзаголовок: «Автобиография».

К Тебе, о Мать Святая,Я, бедный раб грехов,Со скорбью и слезамиПришел под Твой Покров.…Изгнали меня людиИз России вон,Оставил мать родную,Друзей и Отчий дом.Я выслан в даль иную,Там много лет отбыть —Мне дали вольну ссылку:Где хочешь можно быть.Теперь всего лишен я,Посаженный в тюрьму,Досада, горе, голод,Терпеть уж не могу.Решетка, стены толсты —Все надоело мне,И день за днем жду воли,Но не дождаться мне.Увы! Я вновь в изгнаньи,В стране снегов и льда,Где с людом обреченнымПокорный раб труда.В Полярье путь железныйГотовим проложить,Облегчить жизнь крещеным —Страну обогатить.Физически устали,В зарях недуг слепит,От скудости питаньяНас смерть косой разит.Прошу, Святая Дева,В несении креста,Для славы Божьей ЦерквиСпаси, спаси меня!

Стихотворение это оказалось пророческим. Батюшка действительно стал «славой Божией Церкви»!

Однажды, когда одна из работниц Никольской церкви на острове[10] спросила старца о лагерной жизни, он ответил: «А ты читала книгу “Отец Арсений»?” – «Читала». – «Вот это точно про меня написано». И так же, как герой этой особо оцененной верующим народом книги (она выдержала около десяти переизданий), Николай Гурьянов в лагере для многих был утешителем, спасал души от гибели, проявляя прозорливость уже в то время. Старался сохранять бодрость духа, чтобы поддерживать других страдальцев.

В лагере, по словам старца, он был «всегда горячий в вере, что бы ни делали. В лагерях, в тюрьмах – всегда радовался, что с Богом». Батюшка говорил, что ему были открыты будущие военные испытания, которые, по словам многих подвижников, явились наказанием за отступничество народа от Бога.

Многие паломники к старцу на остров вспоминают о том, что на стене его трапезной висела икона Страшный Суд и он часто говорил о том, как страшно попасть туда. Указывая на изображение ада, он призывал всех подвизаться, чтобы попасть в изображенные на иконе Небесные обители. Близким людям он говорил: «Это не какие-нибудь тебе сказки-салазки. Так оно и есть!» Именно в годы лагерных испытаний ему были открыты рай и ад, он был восхищен на Небо.

Военные годы, постриг в иночество, рукоположение во священника

Из лагеря будущий старец был освобожден 23 марта 1934 года, но еще на два года был оставлен на поселении[11]. После полного освобождения в 1936 году Николай Алексеевич Гурьянов вернулся на родную землю. Было ему уже 26 лет. В Чудских Заходах его встретила мамушка, Екатерина Стефановна, которая молитвенно сострадала сыну все эти долгие годы. Николай жаждал продолжить учебу, как бывшему заключенному ему можно было устроиться только за 101-м километром от Ленинграда – он поехал в Малую Вишеру, а потом – в Гатчину (Красногвардейск)[12]. Экстерном окончил Гатчинский педтехникум и плодоовощной Любанский техникум, по окончании которого в 1940 году поступил на первый курс Ленинградского педагогического института им. М. Н. Покровского на биологический факультет на заочное обучение. В предвоенные годы он некоторое время работал по полученной специальности агронома, но из-за болезни ног это оказалось не по силам – несколько лет Николай Алексеевич работал учителем начальных классов в Тосненском районе, в деревне Чудской Бор.

Страшный 1937 год удалось пережить чудом, в это время некоторые родственники матери были арестованы, другие уехали из села (после раскулачивания, боясь преследований), она сама осталась в разграбленном доме.

Во время войны[13], когда немцы непосредственно приблизились к деревне Чудской Бор, где преподавал Николай Алексеевич, он покинул ее и пешим ходом добрался до родных Чудских Заходов, откуда в начале 1942 года по льду Чудского озера перешел в Эстонию и добрался вместе с беженцами до Риги, а потом – до Вильнюса. Здесь произошла его встреча с будущим новомучеником – митрополитом Виленским и Литовским Сергием (Воскресенским). От него 8 февраля 1942 года батюшка принял рукоположение в диаконы, а вскоре, в том же месяце, – во священники, целибатом. Первые два месяца в священном сане отец Николай служил в Свято-Троицком Рижском монастыре, а в марте 1942 года вернулся в Вильнюс.

В Вильнюсе батюшка поступил на пастырско-богословские курсы, проживая в это время в Свято-Духовом монастыре. С этим временем связаны самые загадочные страницы его жития. Сохранилось несколько фотографий, на которых он запечатлен в монашеском облачении. Существуют разные объяснения этого факта в воспоминаниях насельников монастыря. Одни из них говорили о том, что он принял полный постриг в мантию, хотя на всех вышеназванных фотографиях батюшка запечатлен в рясе. По воспоминаниям других (главной свидетельницей тут является тогдашняя игумения Марие-Магдалининского монастыря Нина (Баташева), рассказала она об этом пюхтицкой игумении Варваре (Трофимовой)), монашеское облачение, приготовленное к постригу, сгорело во время бомбежки в том доме, где оно хранилось. И батюшка больше к постригу не стремился, считая это знаком того, что воли Божией на его пострижение нет. Но, по свидетельству пюхтицкой игумении Варвары и иерусалимской горненской игумении Георгии (Щукиной), был он священноиноком. Как бы то ни было, мы знаем одно – разным людям уже в конце жизни батюшка говорил: «Зовут меня Николай. Молитесь за митрофорного протоиерея Николая». И подписывался всегда так: «протоиерей Николай».

Пожалуй, не так уж и важно принял ли батюшка постриг от руки земного человека или не принял, ведь по духу он был всегда истинный монах, выполнял все монашеские обеты – целомудрия, нестяжания, послушания. И недаром свою священническую жизнь он начинал в двух монастырях, недаром потом по его молитвам были открыты многие обители, и у него окормлялись настоятели монастырей и многие монашествующие. Кроме того, батюшка нес еще и подвиг юродства Христа ради, а среди юродивых немного мы найдем монашествующих – это подвиг особенного чина.

В Вильнюсском Свято-Духовом мужском монастыре отец Николай был уставщиком и пел на клиросе. 16 июня 1943 года он получает назначение на приход Гегобросты Паневежского благочиния в Литве. Здесь ему суждено было прослужить 15 лет. Это глухое место спасло отца Николая от возможного третьего ареста: многие священники в Прибалтике были репрессированы после окончания войны.

Начало священнического служения в Литве

Прихожане первого прихода батюшки в Гегобростах оставили нам бесценные воспоминания. В них батюшка предстает перед нами как подлинно народный пастырь. В воспоминаниях ценны простые бытовые сценки: проломился пол в храме, надо делать ремонт, а прихожане – одни «платочки», мужчин нет. И вот батюшка идет в военную часть неподалеку в тот момент, когда солдаты на отдыхе, и говорит просто: «Ребятки, помогите мне». И эти, в основном неверующие, солдатики, и их начальство, которое по тем временам очень рисковало, помогают отцу Николаю в считанные часы отремонтировать пол в храме.

А вот привычные «сцены народной жизни» – гулянье на праздник, с вином, песнями и плясками. Отец Николай приходит на праздник – и все вокруг умиротворяется. Вместе с прихожанами отец Николай сажал деревья, участвуя в их простой деревенской жизни, сам много трудился на земле. Благословлял детей на учебу, юношей – на служение в армии, молодых – на брак, провожал в последний путь усопших. О старце Николае, каким он описан в воспоминаниях старых прихожан, можно сказать словами духовного стиха «Молитва пастыря»:

Когда с печалию сердечнойМолюсь о паствы я грехахИ перед Благостию ВечнойСтою с слезами на глазах,Когда со страхом я взираюНа Тело Господа и Кровь —Тогда молю и призываюХристову к людям всем любовь:Помяни «плодоносящих»«Во святых Твоих церквах»И людей «добротворящих»Всюду, «в пропастях», «в горах»,И «в пустынях», жарких, знойных,И «вертепах» диких гор,Где не слышно пташек вольных,Где сверкает львиный взор…

В годы служения в Гегобростах к отцу Николаю ездил тогда семинарист, потом – молодой священник, а теперь – известный протоиерей Иоанн Миронов, настоятель храма в честь Божией Матери «Неупиваемая Чаша» при заводе АТИ в Санкт-Петербурге. В своих воспоминаниях он свидетельствует о подвижничестве и мудрости батюшки.

Никольский храм в Гегобростах

«В католическом и лютеранском окружении жилось, конечно, нелегко, но батюшка покрывал всех любовью. По воспоминаниям первых прихожан батюшки, он стал “пастырем добрым” не только для их прихода, но и для жителей всей округи на много километров во все концы света. Отец Николай старался как можно скорее побывать в каждой избе, святой водой окропить все жилища. Не раз ему приходилось брести по снежным зимним сугробам, бороться с ледяной вьюгой. Он шел не только по своей деревне, но также старался побывать везде, где жили православные христиане. Ходил он по отдаленным уголкам Литовской земли, думая, как помочь несчастному больному, как облегчить скорбь на сердце у матери в разлуке с детьми. Каждого согрел в трудные часы добрым словом, умным советом: главное – надеяться на помощь Господа нашего Иисуса Христа, ходить в церковь, причащаться, делать добрые дела… Кто-то уходил на фронт – перекрестил, иконку в дорогу подарил; кому-то – жизнь семейную наладил, девице – мужа подарил… Новую семью создал… Немало заботился батюшка о беженцах. Сам не ел – детей голодных кормил, стариков не забывал, не одного в вечный путь проводил – никакой платы не брал.

Главное, за что любили, почитали и были благодарны отцу Николаю его первые прихожане, – “за привитую любовь к Богу”. Спустя три года со дня отъезда отца Николая из Литвы бывшие прихожане напишут ему: “Уважаемый отец Николай! Не только я, но и вся Литва скучает по Вам, ибо такого священника у нас нет и не будет. Вы только один так преданы Святой Церкви! Ваш бывший приход страдает…”

В Никольском храме в Гегобростах

В эти послевоенные годы, до того, как старец вышел на общероссийское служение, он уже проявлял дар прозорливости. Как вспоминала одна из его духовных чад, которую он венчал в Гегобростах в 1949 году, после совершения таинства отец Николай стал причитать: “Ой, какое горе! Боже, какое горе!” Никто не понял, что это значит. Но прошло время, родился ребенок, и когда младенцу было всего 4 месяца, его мать арестовали и дали ей 25 лет заключения. Ее мать, учительницу, выгнали с работы, мужа тоже вскоре уволили. На иждивении у них была еще старенькая бабушка. Все остались без средств к существованию. Вот оно – “какое горе”!»[14]

Эта же женщина – Римма Александровна Орлова – замечательно описала, каким был отец Николай во время его служения на далеком литовском приходе, который называли пустынькой: «Отца Николая отличала необыкновенная приветливость, внутренняя доброта, которую редко встретишь в людях. Он обладал проникновенным голосом, служил в церкви истово. Красиво, именно красиво, вдохновенно, вовлекал людей в богослужение, он весь светился. Его образ жизни можно назвать действительно христианским: люди видели в нем пример беззаветного служения Господу. Верующие из разных мест присылали в Гегобростовский храм деньги, посылки, просили батюшкиных молитв»[15]. А сам батюшка часто говорил: «Служу для Иисуса, а не для хлеба куса» – и все эти приношения использовал на благо своей церкви и прихожан.

Учеба в духовных школах

Одновременно с приходским служением отец Николай продолжал учебу. В 1949 году он поступил на третий курс семинарии, а в 1951 году уже окончил заочное отделение Ленинградской духовной семинарии, два года после этого проучился в Духовной академии[16]. Знаменательно, что за годы обучения отец Николай написал два сочинения именно по пастырскому богословию: «Служение пастыря как проповедника Слова Божия в христианской жизни» и «Идеал пастырского служения по посланиям св. апостола Павла к Тимофею и Титу». Батюшка писал о том, что сам исполнял на деле.

Сохранились письма к отцу Николаю одного из преподавателей питерских духовных школ – С. А. Купрессова, датированные 1953–1959 годами. Эти письма свидетельствуют, что уже тогда духовно чуткие люди видели в священнике Николае Гурьянове незаурядного молитвенника и подвижника. «И мы, знающие Вас, заочника, одного из тех редких, которым всегда так хочется, так приятно оказать всякую посильную помощь… Жаль, что Вы не обещали прибыть к нам на эту сессию… Впрочем, формальная наша учеба – не главное для Вашей пастырской деятельности. Не всегда “пять” совпадает с пятерками служения. Главнее – Ваша ревность, чистая христианская любовь, верность житием, служение Богу и Церкви!.. Утешаю себя мысленно, что где-то в тихой глуши смиренного Вашего служения светится, не угасая, лампада – огонек искренней, кроткой молитвы за нас, за меня, недостойного. Уповаю на милость Божию ко всем нам! Очень прошу Вашего благословения и молитв…» В письмах к отцу Николаю С. А. Купрессов постоянно трогательно именует его «друг души моей» и называет его украшением Церкви[17].

На протяжении всей жизни старец относился к питерским духовным школам с любовью и благодарностью. Бывая в городе на Неве, он обязательно старался участвовать в богослужениях в академическом храме, сохранял связь со своими соучениками по семинарии.

Из немногочисленных сохранившихся документов, относящихся к раннему периоду служения отца Николая, особенно важна характеристика, подписанная архиепископом Виленским и Литовским Алексием, данная ему 15 октября 1958 года: «Это, без сомнения, незаурядный священник. Хотя приход его был малочислен и бедный (около 150 человек прихожан), но благоустроен так, что может быть показательным примером для многих…

В личной своей жизни – безукоризненного поведения. Это пастырь – подвижник и молитвенник. Целибат. Приходу отдавал всю свою душу, все свои силы, свои знания, все сердце – и за это всегда был любим не только своими прихожанами, но и всеми, кто лишь только ближе соприкасался с этим добрым пастырем».

О его высочайшем пастырском достоинстве свидетельствуют и церковные награды, полученные им в те годы: в 1952 году – золотой наперсный крест и сан протоиерея – в 1956 году по указу Святейшего Патриарха Алексия I.

Настает важный для отца Николая 1958 год.

«Боголюбивый Батюшка, о. Владимир! – пишет отец Николай неизвестному нам адресату. – Если о. Иоанн не тронулся из Залита, то пусть он с Богом сидит там зиму, а я себе буду сидеть у себя в Гегобростах до весенних теплых, светлых, долгих дней, вполне соответствующих моему переезду и переезду о. Иоанна. А если же отца Иоанна перевод и переезд неминуем и состоится этой осенью, то нужно нашу передвижку уложить, пока не совсем короткие дни и сухая погода. С любовию о Господе к Вам – о. Н.».

Перевод состоялся осенью. По указу владыки Иоанна (Разумова) от 21 октября 1958 года отец Николай назначен настоятелем храма святителя Николая на острове Залита Псковского района. Уже в день Покрова Пресвятой Богородицы отец Николай служит первую литургию. Здесь пройдут следующие сорок четыре года его жизни и пастырского служения. Здесь он станет тем, кем знаем мы его сегодня, – батюшкой Николаем, старцем с острова Залита…[18]

Переселение на Талабский остров

Итак, в 1958 году отец Николай покидает свою «прибалтийскую пустыньку», выполняя настойчивую просьбу своей матери, соскучившейся по родной псковской земле. По благословению печерского старца Симеона (Желнина) он переселяется на рыбачий остров Талабск посреди Псковского озера.

В жизнеописании старца не лишним будет рассказать об истории Талабского острова, на котором батюшка прожил почти полвека. Остров Залит, принадлежащий к группе Талабских островов, до 1919 года назывался Талабск (Талабским именовалось и само озеро Псковское). Название Талабск, вероятно, происходит от эстонского «талу», «тала», обозначающее двор в смысле отдельного крестьянского хозяйства. Можно думать, что когда-то на острове Талабске жили эсты. Вообще по берегам Псковского озера встречается немало селений с исконно эстонскими названиями, но переделанными в русские.

До революции Талабские острова имели еще одно название – Александровский Посад. Такое название селение получило в 1820 году в честь Государя Александра I, который оказал пособие после пожара, бывшего на острове в начале XIX века. Талабские острова до революции насчитывали 750 дворов и были известны на всю Псковскую губернию своими ярмарками. На острова перед новым годом съезжались купцы, крестьяне, работный люд из многих губерний. Население островов в это время увеличивалось в два-три раза. Везли все, что только пожелаешь. Несколько дней, а то и недель, шел оживленный торг. С прибылью оставались жители островов и прибрежных деревень.

Особой властью и почетом пользовались на островах как на Талабском, Верхнем, так и на среднем, Талабенце, жерники. Обычно это были опытные рыбаки, владельцы больших неводов и промысловых судов. Дома жерников, обшитые тесом и покрытые масляной краской, издали вещали о хозяйском достатке.

Талабчане занимались в основном рыбной ловлей. Пойманную рыбу отправляли в Петербург, Москву, Ригу, Варшаву. Талабский снеток сушили в специальных печах, которых насчитывалось до 119. Ежегодно продавали от 160 до 300 пудов рыбы. Только купцы да зажиточные островитяне располагались просторно и основательно: двухэтажные дома, магазины, различные мастерские возводились вдоль южной стороны острова, называемой Набережная. На Верхней улице селились менее состоятельные жители или просто бедные[19].

Известны были всему Пскову и окрестностям крестные ходы, которые устраивались по воде в летнее время. К престольному празднику Верхнего острова – дню первоверховных апостолов Петра и Павла в Талабск приплывали иконы из Спасо-Елеазаровского монастыря, находящегося на берегу в семи верстах от Талабска. Вот как вспоминал об этом торжестве бытописатель прежних времен: «Крестный ход на лодках представляет живописную картину. Каждая лодка старается пристать к берегу; по нескольку человек садятся на одно весло, которые нередко от большого усилия ломаются. В это время перегнать лодку на ходу считается делом приятным. Празднество продолжается не менее трех дней»[20].

И во время поселения на острове старца Николая обычай водных крестных ходов сохранился, только совершались они не от Спасо-Елеазаровского монастыря, который в годы советской власти был закрыт[21], а от Пскова.

В 1792 году был построен каменный храм. Он строился по традиции из известняковой псковской плиты. В храме до сегодняшнего дня сохранились фрески письма неизвестного автора. Престола в церкви два: во имя святителя и чудотворца Николая и во имя Смоленской иконы Божией Матери.

В 1842 году был сооружен ныне действующий придел в честь чудотворной иконы Божией Матери Одигитрии Смоленской, в память чудесного избавления от эпидемии холеры, охватившей жителей посада. Некий прихожанин храма святителя Николая увидел во сне Смоленскую икону Божией Матери и услышал: «Обнесите Меня с крестным ходом вокруг всего посада, и тогда холера прекратится». В сонном видении этому человеку было открыто место, где до той поры хранилась сия святая икона, а именно – на чердаке одного из посадских домов. Все было сделано по слову Божией Матери – и эпидемия прекратилась.

В 1854 году выстроена каменная часовня в честь святителя Николая в память чуда от образа святого, бывшего во время пожара 6 июля 1853 года. Часовенка воздвигнута была для «неугасимого горения елея». На кладбище в 1888 году возведена вторая часовня, по местному преданию – в честь Анастасии Римляныни. Церковь на острове несколько раз страдала от пожара, но всякий раз бережно восстанавливалась на средства и стараниями местных жителей.

О том, что жители острова не были оторваны от судеб всей страны, свидетельствовала надпись, сделанная на самом большом колоколе: «Вылит сей колокол 31 мая 1893 года в царствование Императора Александра III, в память избавления Его Императорского Высочества, наследника цесаревича и великого князя Николая Александровича от угрожавшей ему опасности в г. Отсу, в Японии (в 1891 году 29 апреля ст. ст.) при Преосвященнейшем епископе Гермогене, местном священнике Иоанне Орлове и церковном старосте Иоанне Бахереве»[22]. Старец Николай Гурьянов, придя на остров, продолжил традицию почитания Царской семьи, Государя-мученика Николая.

До революции при Никольской церкви на Талабском острове существовали две школы: церковно-приходская – с 1891 года и министерская двухклассная, открытая в 1898 году. В Никольском приходе накануне революции состояли 1271 мужчина и 1371 женщина. В 1939 году храм после сильного разорения был закрыт. Уничтожено все убранство, куда были вывезены иконы – неизвестно. В 1947 году храм был вновь открыт для богослужений, но только в Смоленском приделе.

Первые годы подвижничества посреди Псковского озера

С первых дней служения на острове старец Николай стал благоукрашать свой храм: провел основательный ремонт, обновил убранство храма и алтаря, украсил его новыми иконами. Особым подвигом старца было озеленение острова. Во время Великой Отечественной войны вся растительность на острове была уничтожена – ни кустика, ни дерева нельзя было увидеть на всю округу. Старец Николай издалека – из Киева, из Вильнюса, Почаева, Пюхтиц – собирал растения (семена, корни и рассаду кустов, деревьев и цветов) и сажал на острове. На острове не было водопровода – для поливки нужно было таскать в день по 100–200 ведер воды из озера. Воду батюшка носил на коромысле, стирал плечи до крови, заботясь о красоте своего острова. От берега озера до кладбища, где батюшка посадил особенно много деревьев, расстояние немаленькое. А ведь у него после лагеря были больные ноги, и уже тогда он ходил с палочкой!

Зато, когда его труды стали приносить плоды – и все вокруг зазеленело, сколько было радости! Как писал старец в одном из писем своей духовной дочери, пюхтицкой игумении Варваре: «Не будет лишним сказать и о некоторых цветочках, как о примулах, сенполии и кампануле, до сих пор обильно цветущих на окнах в хате. Все это меня радует и за все слезно благодарю милосердие Божие. На кладбище теперь у меня лес, и домик утонул в зелени. Со своего сада насушил компоту и наварил варенья».

Надо сказать, что батюшка особенно почитал западный удел Божией Матери – Свято-Успенский Пюхтицкий женский монастырь на эстонской земле. Пока он был в силе, ездил в монастырь ежегодно, по его совету и благословению устраивалась и внешняя (стройка, хозяйство), и внутренняя жизнь обители.

Не забывал батюшка и свое первое монашеское пристанище – Свято-Духов монастырь в Вильнюсе. Туда он также старался приезжать.