Утренние цветы, собранные вечером

Увидишь и обрадуешься!

В другой книге встречается еще и такая надпись:

И ты пришел!

Слова эти можно увидеть на дверях храма Баогуна[27], но я не исследовал вопроса о том, кому принадлежит надпись на шапке: кисти Баогуна или же судьи ада Яньло.

В «Выписках из календаря» изображается еще один черт – под пару Учану, зовут его Мертвый Юфын. Он встречается также в процессиях, только тогда называют его иначе – Мертвым Учаном, лицо и одежда у него черные. Этого черта народ не любит. В адском судилище храма он выглядит мрачно, повернут лицом к стене – как говорится, приперт к стенке. Богомольцы, которые приходят сюда поставить свечку, гладят его по спине – так, говорят, можно избежать несчастья. В детстве я тоже гладил его, хотя и не избавился от бед, возможно, было бы еще хуже, если бы я вообще его не гладил, но изучением этого вопроса мне пока не удалось заняться.

Я не исследовал книг буддийской школы Хинаяна, но слыхал, что в индийских сутрах упоминаются такие хозяева ада, как Яньмотянь, Нюшоуапан. А вот Учана, который уводит души у живых, в древности как будто не встречалось, говорили только, что «жизнь человека непостоянна». После появления этого буддийского выражения в Китае его стали, вероятно, связывать с конкретной фигурой. Так что Учан – подлинное творчество китайцев.

Но почему Учан воодушевляет людей, приносит им радость?

Я расскажу лишь о своем родном уезде, который не является «образцовым». Ведь слово «образцовый» с легкостью приписывается к названию местности, породившей какого-либо литератора или ученого, стоит лишь подобной знаменитости повести кистью.

О таком «образцовом» уезде следует говорить особо.

Наши места еще в конце династии Хань хвалил Юй Чжунсян[28], но это было давно, а позднее неизбежно появились шаосинские крючкотворы[29]. Правда, становились крючкотворами в Шаосине далеко не все старые и малые, мужчины и женщины, встречались там и представители «подлого» сословия. Их, конечно, не заставишь написать такой красивый бред, как, например: «С опасностью для жизни мы идем сейчас по узенькой тропинке. Слева – бесконечная топь, справа – бескрайные зыбучие пески, а впереди далеко-далеко скрытая туманом цель»[30]. Но «подлое» сословие невольно видит этапы пути к «скрытой туманом цели»: сватовство, женитьба, рождение детей, смерть. Они – мои земляки – живут, страдают, на них возводят клевету, всевозможные обвинения. Многолетний опыт научил их понимать, что в мире живых одно только общество поддерживает справедливость, но это общество далеко-далеко, а поэтому все свои надежды они возлагают на мир загробный. Большинство из них считает себя обиженными. Ведь «благородные и мудрецы» способны обмануть лишь дурака. Если же спросишь у кого-нибудь из народа, тебе ответят:

– Суд справедлив только в аду!

Те, что думают лишь о наслаждении, дорожат своей жизнью; но людям, которые живут среди мучений, Учан не всегда кажется страшным гостем. Благородный ли, подлый ли, богач или бедняк – все предстают перед Яньло с пустыми руками. Обиженный будет вознагражден, преступник – наказан. Ведь и представитель «подлого» сословия раздумывает над тем, как прожил жизнь, каким был человеком. Не «возносился ли до небес», не «пускал ли холодных стрел»[31] – в руках Учана счеты, и чваниться перед ним бесполезно.

Для других можно требовать справедливого суда, а для себя и в аду лучше поискать знакомства. Ведь это все-таки ад, и владыка его Яньло, Нюшоуапан и выдуманный самими китайцами Конская голова совсем не по совместительству стоят за справедливость, хотя и не публикуют в газетах пространных статей. Но даже люди, не помышлявшие об обмане, задумываются о будущем, о подлинной справедливости и ищут хоть немного дружеского сочувствия. И тогда наш живой Учан становится им дорог, с ним дружат, чтобы посчитал за ними добрых дел побольше, а грехов – поменьше. «Бери поменьше» – так говорил наш древний философ Mo Ди[32].

Глядя на скульптуры Учана в храмах, на его изображения в книгах, не поймешь, почему все так любят его. Лучше всего это видно в театре, но не в обычном, а в Большом спектакле или же в представлении «О том, как Мулянь ходил в ад спасать свою мать». Чжан Дай в «Воспоминаниях Тао Аньмына» восхваляет шумный успех этой пьесы в течение двух-трех дней, пока она шла. Но таких представлений во времена моего детства уже нельзя было увидеть. Как и Большое действо, пьеса начиналась в сумерках и кончалась на восходе солнца. Спектакль этот устраивался в честь какого-нибудь бога или во время стихийного бедствия. Непременного героя пьесы – злодея – смерть настигала перед рассветом, когда чаша преступлений его была переполнена. Тут владыка ада Яньло отдавал приказ отнять у него душу, и на сцене появлялся живой Учан.

Помню, как я сидел в лодке перед сценой. У зрителей, становившихся обычно к концу ночи рассеянными, настроение сразу изменилось. Перед появлением актера уносили висевшую в углу сцены высокую бумажную шляпу, поднимался особый инструмент – тонкая, длиною футов в восемь труба, в которую изо всех сил начинали дуть. Эту трубу, вероятно, любят черти, потому что только с их появлением на сцене она начинает выводить свое нхату, нхату, нхату-ту-ту… Мы прозвали ее «голос Муляня».

В момент, когда все зрители жаждут смерти злодея, и появляется Учан. Одет он проще, чем рисуют на картине, без железной цепи и счетов. Огромный, весь в белом молодец с набеленным лицом, накрашенными губами, черными, точно налакированными бровями, все время хмурится – не поймешь, то ли он плачет, то ли смеется. Выйдя на сцену, он принимается чихать сто восемь раз подряд, сто восемь раз производит нескромный звук, а затем рассказывает свою биографию. К сожалению, из всей его истории я запомнил лишь один отрывок:

Владыка ада приказал,Чтоб я привел соседнего паршивца.Тот, оказалось, был племянник мой.«Что за болезнь?» – Измучен он поносом!«Кто пользует?» – Наш врач, сын Чэнь Няньи.«Чем лечит?» – Аконит, колено бычье…От снадобья больного пот прошиб.Еще сварили – протянул он ноги.Невестку пожалев, я дал ему пожить еще                                              мгновенье.Тогда, решив, что получил я взятку,Яньло мне сорок палок дал тотчас.

Врач Чэнь Няньи прославился среди жителей Шаосина. Юй Чжунхуа[33] собирался даже обожествить его и поместил в свой роман «Описание усмирения разбойников», но сын Чэнь Няньи оказался как будто бездарностью.

Если верить Учану, сам владыка ада Яньло оказался не слишком проницательным – уронил свое человеческое, то есть чертово достоинство, хотя и не утратил своего божественного ума и узнал даже про один миг, на который Учан продлил жизнь умирающему. Правда, наказание произвело на живого Учана неизгладимое впечатление. Стоило напомнить о нем, чтобы Учан хмурился еще сильнее, чтобы еще судорожнее мял свой веер, еще ниже пригибался к земле и, словно утка в воде, пританцовывал.

Труба воет, точно от нестерпимой обиды: нхату, нхату, нхату-ту-ту, а он решает:

Теперь уж от меня никто не жди пощады!Хоть прячься ты за медною стеной,Хоть императору ты будь родней!..

Хоть Учан и недоволен, но не ропщет на то, что на голову ему свалилась черепица. Наказание, которому его подверг Яньло, сделало Учана беспощадным. И все же из всей массы чертей человечен только Учан. Пока не думаешь отдать богу душу – можно обойтись без него, но как только соберешься на тот свет, только он и останется тебе близким.

До сих пор помню, как в родных местах вместе с «подлым» сословием я с радостью смотрел на Учана – и человека и черта, и справедливого и человечного, и страшного и милого, наслаждался его смехом и плачем, его жестокостями и насмешками.

Во время праздничной процессии Учан играет иначе, чем в пьесе: он не должен говорить и выражает свои мысли лишь мимикой и жестами. Он идет за комиком, который несет блюдо овощей и риса. Учан хочет есть, а комик ему не дает. Здесь участвуют и новые действующие лица, которых «ученые и мудрецы» называют «жена и ребенок». У людей из «подлого» сословия есть недостаток – им хочется сделать для другого то, что приятно им самим, они даже черта не желают оставлять одиноким. Учан не явился исключением, его, как всех богов и чертей, наградили парой. Так появилась роль красивой деревенской женщины. Ее называют тетушка Учан; таким образом, Учан становится нам как бы ровней, неудивительно, что он и не чванится, как профессор. Второе действующее лицо – мальчик, он еще мал, но уже носит высокий колпак, белую одежду, плечи у него подняты, а брови опущены – ясно, что это сынок Учана, его зовут Алин, но относятся к нему без особого уважения. Существует догадка, что он сын тетушки Учан от первого мужа, но почему он тогда так похож на Учана? Увы! О делах богов нам трудно судить. Решение этого вопроса придется пока отложить. В этом году легко объяснить лишь одно – почему Учан не имеет своих детей: обладая, как все черти и боги, даром предвидения, он боится, как бы сплетники, завидя у него детей, не стали шуметь и стучать, убеждая, что он получает деньги. Поэтому он не только изучает проблему об ограничении деторождения, но и проводит ее в жизнь.

Сценка с пищей – это проводы Учана. Ведь он посланец за душой, и после смерти человека его провожают с уважением – с едой и выпивкой. А во время процессии ему не дают есть только для забавы. Всем нравится пошутить с Учаном: ведь он откровенен и прям, любит порассуждать, в нем все человеческое, и тому, кто ищет настоящего друга, он вполне подойдет.

Говорят, что Учан живой и только во время сна ходит в ад на службу, отсюда и его человечность. Я еще помню, как живший неподалеку от нас мужчина говорил, что он служит вроде Учана. У ворот его маленького дома всегда горели свечи и курительные палочки. Но лицом он больше напоминал черта, чем Учан. Может быть, попадая в ад, черти становятся человечнее? Увы! О делах чертей нам судить трудно, и решение этого вопроса придется пока отложить.

23 июня 1926 г.

От сада Сотни трав до кабинета Трех ощущений

Позади нашего дома раскинулся огромный сад, который называли садом Сотни трав. Его давно уже вместе с домом продали сыновьям и внукам семьи Чжу Вэньгуна, и видел я его последний раз лет семь-восемь назад. За садом не ухаживали, трава в нем росла привольно, как в степи, он был моим раем.

Не стоит говорить, как заманчивы были его зеленые грядки с овощами, отшлифованный каменный сруб колодца, огромные гледичии, темно-красные ягоды тутовника; не стоит говорить о неумолчном стрекоте цикад в листве деревьев, больших осах, забиравшихся в цветы, быстрого легкого жаворонка, который внезапно взмывал из травы в облака. Даже у низенькой глинобитной стены сада все было полно бесконечного интереса. Нежно пели стрекозы, играли на своих лютнях кузнечики. Под сломанным кирпичом можно было найти сороконожку, а то и жужелицу. Прижмешь ее пальцем – и выстрелит, выпуская клубок дыма. Здесь переплетались кусты черной головы[34] с лианами мулянь, плоды которой напоминают лотосовые. У черной головы корни с утолщениями; говорили, что иногда они походят на фигуру человека. Стоит найти такой корень, съесть его, и станешь бессмертным. Я постоянно вытаскивал ее тянувшиеся без конца корни, но ни разу не нашел похожего на человека клубня, только стену из-за этого обломал.

Кто не боялся колючек, тот добирался и до малины, до ее ягод, похожих на кораллы, и кислых и сладких, много вкуснее, чем тутовник.

Туда, где росла высокая трава, я не ходил, говорили, что там жила огромная красная шелковая змея.

Мама Чан как-то рассказала мне сказку про одного человека, который жил в старом монастыре, занимаясь лишь тем, что читал книги.

Однажды вечером он отдыхал во дворе в холодке и вдруг услышал, что его кто-то зовет по имени. Он откликнулся, огляделся и заметил над стеной лицо красавицы, которое улыбнулось ему и исчезло. Ученый человек очень обрадовался такой встрече, но пришедший вечером побеседовать с ним монах разгадал секрет: «На лице ученого видны следы чар, – определил монах, – значит, он увидел красавицу-змею, чудовище с телом змеи и человеческой головой, которое может назвать человека по имени. Стоит откликнуться на зов, и чудовище приползет ночью и закусает до смерти». Ученый, конечно, испугался, но монах успокоил его и дал ему коробочку. Ее следовало положить под подушку, тогда можно спать спокойно. Ученый так и сделал, но все-таки не мог заснуть – ему, конечно, было не до сна.

И действительно, в полночь за дверями вдруг послышался шорох, точно пошел дождь. Ученый от страха свернулся клубком, но тут из-под подушки, шелестя, словно крыльями, вылетел золотой луч. За дверью все смолкло, луч вернулся в свою коробочку.

А потом монах рассказал ученому, что в коробочке – летающая сороконожка, которая убивает змею, высасывая у нее мозг.

За рассказом последовало поучение: если услышишь, что незнакомый голос зовет тебя по имени – ни в коем случае не откликайся.

Из сказки я понял, какие опасности подстерегают человека, и, лежа летней ночью в холодке, частенько беспокоился, боясь взглянуть на стену, и все мечтал о том, как бы раздобыть такую, как у монаха, коробочку с летающей сороконожкой. О том же думалось мне иногда, когда я забирался в сад и подходил к густым зарослям травы. Но до сегодняшнего дня я не нашел сороконожки, не встретил ни огромной змеи, ни змеи-красавицы. И хотя случалось, что меня звал незнакомый голос, то не был голос красавицы-змеи.

Зимой в саду было скучно, но как только выпадал снег, снова становилось интересно. Можно было вывести по тени свою фигуру на снегу, слепить монаха, но для таких игр нужны были товарищи, чтобы вместе любоваться. А в пустынном саду, куда редко заходили люди, оставалось лишь заниматься ловлей птиц.

Если снега выпадало немного, ловить было невозможно, приходилось дожидаться, пока толстый его слой пролежит день-два и птицам негде будет найти себе корма. Тогда расчищалась от снега площадка, на ней устанавливалось большое опрокинутое решето, подпертое коротким колышком, под решетом рассыпалась мякина, а к колышку привязывалась длинная веревка. Самому же ловцу с концом веревки в руках следовало отойти подальше.

Когда птицы слетались клевать мякину и забирались под решето, стоило потянуть за веревку, чтобы их накрыло. Чаще всего попадались воробьи, но встречались и белолобые птицы Чжан Фэй[35] – с таким горячим характером, что в неволе не могли прожить и ночи.

Так учил меня отец моего товарища Жуньту. Однако я не был удачлив. Увидев, что птицы забрались под решето, я дергал за веревку, подбегал – но под решетом не оказывалось ни одной. За полдня мне удавалось словить всего три-четыре птички. Отец же Жуньту меньше чем за полдня добывал несколько десятков. Они пищали и толкались в его длинном узком мешке. Я как-то спросил, отчего ему так везет, а он со спокойной улыбкой ответил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В знак протеста против массовых арестов студентов в апреле 1927 г. Лу Синь ушел из университета. – Здесь и далее прим. пер.

2

В конце 1926 г. Лу Синь переехал в революционный Кантон.

3

Линцзе – водяные орехи.

4

Цзяобай – цицания широколистная (Zizania latifolia) или манчжурский дикий рис.

5

В июне-июле 1926 г. После приказа об аресте сорока восьми передовых деятелей Пекина, в том числе и Лу Синя, писатель перешел на нелегальное положение.

6

Длинноволосыми называли повстанцев, которые боролись против правивших в Китае иноземцев – маньчжур. Вместо введенной маньчжурами под страхом смертной казни прически – бритой головы с косой на макушке, они, по старинному китайскому обычаю, отращивали волосы на всей голове.

7

Хун Сюцюань (1813–1864) – один из вождей Тайпинского восстания (1850–1864).

8

Партия, вождем которой был революционный демократ Сунь Ятсен.

9

Чжулань, моли – цветы, которые добавляют в чай для аромата.

10

«Книга песен» – древнейший памятник народных песен Китая, датируется 1 тыс. до н. э. Ее комментатор Лу Цзи жил в III в. н. э.

11

«Зерцало цветов» – трактат о разведении цветов, издан в XVII в.

12

Искаженное произношение названия «Книги гор и морей».

13

Дицзян – сказочная птица с шестью ногами и четырьмя крыльями.

14

«Эръя» – древнейший словарь Китая.

15

«Стихи и картины в странствованиях» – книга, созданная Ли Доу (XVIII в.).

16

Династия Мин – исторический период в Китае, продолжавшийся с 1368 по 1644 гг.

17

«Речные заводи» – китайский классический роман Ши Най-Аня, основанный на народных сказаниях о подвигах и приключениях 108 благородных разбойников.

18

«Странные истории Ляо Чжая» – сборник новелл китайского писателя Пу Сун-лина (1622–1715).

19

Паньгу – по китайской мифологии, создатель мира.

20

«Тысяча иероглифов» – книга, в которой ни один из тысячи иероглифов не повторялся, служила учебником в начальной школе в старом Китае.

21

«Сто фамилий» – книга, служившая учебником в начальной школе старого Китая.

22

Учан – «непостоянство»; здесь в смысле: жизнь человека непостоянна, человек смертен.

23

Чэнхуан – бог города.

24

Дун-йо – бог Восточной горы.

25

Деньги из серебряной бумаги – жертвенные деньги.

26

Чи – 0,32 метра.

27

Баогун – мудрый судья, имя которого стало нарицательным.

28

Юй Джунсян – ученый комментатор, жил во II–III в. н. э.

29

Так ругали шаосинцев, в том числе и Лу Синя, ибо многие писцы-взяточники по всей стране были уроженцами уезда Шаосин.

30

«…скрытая туманом цель» – цитата из статьи прихвостня милитаристов – Чэнь Юаня.

31

«Не пускал ли холодных стрел» – цитата из статьи Чэнь Юаня, направленной против Лу Синя.

32

Mo Ди, он же Моцзы – философ, жил в V в. до н. э.

33

Юй Чжунхуа – писатель, умер в 1849 г.

34

Черная голова – горец многоцветковый (polygonum multiflorum).

35

Чжан Фэй – название птицы, данное ей по имени исторического лица, славившегося горячим характером.