Полная версия:
Утренние цветы, собранные вечером
Лу Синь
Утренние цветы, собранные вечером
Перевод с китайского Л. Позднеевой
Дизайн обложки В. Воронина
© Перевод. Л. Позднеева, наследники, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *Из сборника «Утренние цветы, собранные вечером»
Введение
В шуме мне всегда хотелось хоть немного покоя, но обрести его было нелегко. Теперь же все так переменилось, что душа моя пришла в смятение.
Если у человека остались одни воспоминания, какой безотрадной становится его жизнь, но иногда нет даже воспоминаний. В Китае пишут статьи по установленным образцам, а события развиваются словно по спирали. Несколько дней тому назад, покидая университет им. Сунь Ятсена[1], я вспомнил, как четырьмя месяцами ранее уезжал из Амойского университета[2]; прислушиваясь к гулу самолетов над головой, я представил себе, как ежедневно кружились аэропланы над Бэйпином год тому назад. Тогда я еще мог написать коротенькое стихотворение в прозе – «Пробуждение», теперь же и «пробуждения» не стало.
Жара в Кантоне наступает очень рано, и лишь когда лучи заходящего солнца входят в западное окно, можно заставить себя надеть тонкий халат. На письменном столе в чаше лежит ветка – таких я прежде не видывал. Это простой кусочек дерева, но стоит его опустить в воду, как появляются прелестные зеленые листики. Я посматриваю на листики, привожу в порядок старые рукописи – словом, занят каким-то делом. От таких занятий день жизни тянется подобно году смерти, но они все же помогают забыть об удушливой жаре.
Позавчера закончил составлять сборник «Дикие травы», теперь подошла очередь для сборника «О былом» – произведений, которые печатались в журнале «Заросли». Но название этого сборника я переменил на «Утренние цветы, собранные вечером». Срывать цветы, конечно, лучше с утренней росой, тогда у них сильнее аромат и ярче краски.
Но мне это не по силам. Пока душа моя в таком смятении, я не могу создать образ, не могу писать. Возможно, когда-нибудь в проносящихся надо мной тучах мелькнет свет.
Иногда мне вспоминалось, как прекрасны, как вкусны были овощи и фрукты, которые я в детстве ел в родных местах: линцзе[3], цзяобай[4], черные бобы, дыни; они пробуждали во мне тоску по родине. Позже, когда я попробовал их после долгой разлуки с родным краем, в них не оказалось ничего особенного, запомнился лишь особый аромат. Он-то, может быть, и обманывал меня всю жизнь, заставляя оглядываться на прошлое.
Эти десять произведений написаны мною по памяти, в них возможны расхождения с фактами, но сейчас они помнятся мне только так. Стиль в них довольно пестрый, так как я писал их с перерывами – целых девять месяцев. Условия жизни за это время у меня менялись. Первые два произведения я писал у восточной стены в своем пекинском доме, вторые три – в скитаниях[5], в больнице и в плотницкой мастерской; последние пять – на втором этаже библиотеки Амойского университета, после того как ученые выжили меня из своего коллектива.
1 мая 1927 г. Кантон, Башня Белых облаковАчан и «Книга гор и морей»
Мама Чан, о которой я уже рассказывал, была ухаживавшая за мной работница, или кормилица, как ее вежливо называли моя мать и другие. Только бабушка звала ее Ачан. Обычно я звал ее не по имени, а просто Ама, но когда ссорился с ней – как в случае с гибелью мышонка, – называл ее Ачан.
В наших местах фамилии Чан не встречается, но слово «чан» в значении «длинный» не могло относиться к ее толстой, коротенькой фигуре, не было оно и ее именем. Помнится, она сама говорила, что имя ее кончалось на «гунян», но с чего начиналось, я забыл, знаю только, что не Чангунян; не знал я и ее фамилии.
Няня рассказывала мне о происхождении ее имени: до нее в нашей семье служила работница очень высокого роста, она-то и была настоящей Ачан. Позже она вернулась в свою деревню, а на ее место пришла моя няня. Но все привыкли к имени старой работницы и не захотели его менять. Так моя няня и стала Ачан.
Хоть и не годится судачить о человеке за спиной, но, откровенно говоря, я не слишком уважал ее. Больше всего мне надоедало ее пристрастие к судам и пересудам. Она постоянно шепталась с кем-нибудь, да еще помахивала поднятым пальцем, тыча им то в собеседника, то в свой собственный нос. Что бы ни случилось у нас дома, я всегда связывал это с ее перешептыванием.
Няня не давала мне пошевелиться. Стоило выдернуть травку, перевернуть камешек, как она начинала твердить, что я упрям, и грозила, что пожалуется матери.
Летом в жару она раскидывалась на постели, не оставляя мне места, и я должен был вертеться на уголке циновки, нагретом словно сковородка. Я кричал, толкал ее, но не мог добудиться.
– Ты такая толстая, мама Чан, должно быть, боишься жары? По ночам плохо спишь?.. – спросила ее моя мать после того, как я пожаловался на нее. Мать намекала на то, чтобы она оставляла мне больше места на циновке, но няня промолчала, а ночью, когда я проснулся от жары, она спала все так же раскинувшись, да еще положила руку мне на шею. Я понял, что спасенья нет.
Няня знала много обычаев, которые, в общем, мне не нравились.
Самым веселым праздником был, конечно, канун Нового года. После проводов старого года получишь от старших подарок – деньги, завернутые в красную бумажку, и положишь их возле подушки, – пройдет ночь, и можно будет истратить их как захочется. Лежишь на подушке, смотришь на сверток и мечтаешь о том, что купишь себе завтра: барабанчик, пику, куклу, сахарного будду… Но вдруг войдет няня, положит тебе на подушку апельсин счастья и начнет поучать со всей серьезностью:
– Крепко-накрепко запомни, братец! Завтра первое число первой луны. Только откроешь утром глаза, сразу же говори: «С новым счастьем! С новым счастьем, Ачан!» Запомнил? Скажешь – весь год пройдет счастливо. Только не говори ничего другого, а как поздравишь, сразу ешь апельсин счастья! – Она повертела апельсин перед моими глазами. – И тогда весь год у нас протечет гладко, словно вода в реке…
Даже во сне я помнил о первом дне Нового года, проснулся очень рано и сел в постели, но няня сразу же вытянула свою руку и придавила меня. Я смотрел на нее с испугом, а она на меня в тревоге, точно требуя чего-то. Наконец, она стала трясти меня за плечо. Я вдруг все вспомнил и сказал:
– С новым счастьем, Ама…
– С новым счастьем, с новым счастьем! Всем желаю счастья! Вот умница! Поздравляю! – И она радостно засмеялась, засовывая мне в рот что-то холодное. Я опять испугался, но тут же вспомнил о счастливом апельсине.
Мучения, связанные с первым днем нового года, миновали, можно было встать с кровати и бежать играть.
Няня учила меня еще многому другому. «Если человек умер, не поминай слово смерть, говори «свалился от старости»; в комнату, где умер человек или родился ребенок, не входи; упало зернышко риса на пол, подбери его, а лучше всего съешь; если же во дворе на бамбуковом шесте сушатся штаны, не проходи под ними…» Остальные ее нравоучения уже забылись. Запомнились мне лишь ее странные новогодние приметы. В общем, все это были такие мелочи, которые и сейчас кажутся мне докучными.
Иногда все же няня вызывала во мне чувство большого уважения. Она часто рассказывала о «длинноволосых»[6]. Так называла она не только армию Хун Сюцюаня[7], но чуть ли не всех разбойников и бандитов, исключая революционную партию[8], которой в те времена, правда, еще не было. В ее рассказах длинноволосые выглядели очень страшными, что они говорили – она не понимала. В прежние годы, когда длинноволосые вступили в город, рассказывала она, вся наша семья бежала к морю, сторожить дом остались лишь привратник и старая повариха.
Когда длинноволосые зашли в наши ворота, старуха величала их «великими князьями» – по слухам, их следовало так называть, – и жаловалась, что она голодна. Длинноволосые рассмеялись:
– Вот тебе, ешь! – И бросили ей что-то круглое, это была голова привратника с коротенькой косой.
Повариха так перепугалась, что с тех пор не могла и слушать о длинноволосых. Стоило их помянуть, как она бледнела, начинала похлопывать себя по груди и приговаривать:
– Ай-я! Напугали меня до смерти, напугали меня до смерти…
Но я как будто бы ничего не боялся, наверное, мне тогда казалось, что все это меня не касается, ведь я не привратник. Но няня поняла меня:
– Таких мальчиков, как ты, длинноволосые брали в плен и воспитывали маленьких длинноволосых. Красивых девушек они тоже брали в плен.
– Тогда тебе не было страшно, – начал я, подумав, что ей не грозила опасность: она не была ни привратником, ни мальчиком, ни красавицей – на шее у нее виднелись шрамы от прижиганий.
– Как бы не так! – серьезно возразила няня. – А мы что же, ни на что не годились? Нас тоже брали в плен. Когда осаждавшие город шли на приступ, длинноволосые приказывали нам снимать штаны и выстраиваться на городской стене, чтобы помешать пушкам стрелять. А если бы стали стрелять, пушки бы разорвались!
От неожиданности я удивился. Прежде мне казалось, что няня вся набита докучными приметами, а она, оказывается, обладала такой огромной силой. С тех пор я стал относиться к ней с особым уважением, глубину которого даже сам не мог определить. И когда она раскидывалась ночью, я ей прощал, мне и следовало уступать ей всю постель.
Позже моя почтительность к ней ослабела, но исчезла лишь после того, как она загубила моего мышонка. Тогда я серьезно обвинил ее и стал звать Ачан прямо в лицо. Зачем мне ее бояться, я ведь не стал маленьким длинноволосым и не шел на город приступом, не стрелял из пушки и уж, конечно, не боялся, что пушку разорвет!
Но когда я оплакивал своего мышонка и мстил за него няне, то затосковал по картинкам «Книги гор и морей». Заронил во мне желание ее увидеть мой дальний родственник со стороны отца. Этот дядя был толстым добродушным старичком, любителем-садоводом, разводившим такие прекрасные сорта цветов, как чжулань, моли[9] и крайне редкую, привозившуюся только с севера шелковую акацию.
Жена дяди была полной его противоположностью и никогда ни с чем не считалась. Эта женщина могла прислонить бамбуковый шест для сушки белья к ветке чжулань, а когда растение ломалось, принималась еще ругать мужа:
– Вот дохлятина!
Старик был очень одинок, ему не с кем было даже поговорить, и он любил водиться с мальчишками, иногда называя нас «маленькими друзьями». В нашем поместье, где жило несколько семей Чжоу, у него одного была библиотека с редкими книгами. Там, конечно, хранились сочинения и стихи, предназначенные для экзаменов, но только у дяди я нашел комментарии Лу Цзи к встречающимся в «Книге песен»[10] птицам, зверям, растениям, насекомым, рыбам. Было у него много и других незнакомых мне произведений. Больше всего мне понравилась книга «Зерцало цветов»[11] со многими картинками. Дядя и рассказал мне про иллюстрированную «Книгу гор и морей», в которой были нарисованы звери с человеческими лицами, змеи о девяти головах, трехногие птицы, крылатые люди, чудовища без голов с глазами на груди… но, к сожалению, дядя не знал, куда она девалась.
Мне очень хотелось посмотреть такие картинки, но просить дядю поискать ее я стеснялся, да он был еще и ленив. Остальные же не обращали внимания на мои расспросы. У меня уже скопилось несколько сот медяков из новогодних денег, но случая купить книгу не представлялось. Улица с книжными магазинами была далеко, меня туда водили гулять только раз в год, в первую луну, когда оба книжных магазина были закрыты.
Пока я играл, было еще ничего, но стоило сесть, как вспоминалась разрисованная «Книга гор и морей».
Тоска не покидала меня и была так сильна, что даже няня Ачан заинтересовалась этой книгой. К ней я не обращался, ведь она была неграмотной и спрашивать было бесполезно. Но когда она спросила, я все ей рассказал.
Прошло дней десять, а может быть, и месяц. Няня отпросилась на побывку домой. Дней через пять-шесть она вернулась в новом синем платье и сразу же передала мне пакет, весело сказав:
– Вот я и купила тебе книжку с картинками «О трех стонах»[12].
Я вздрогнул, точно от удара грома, схватил пакет, развязал, стал листать четыре тоненьких книжки. Там действительно оказались звери с человеческими лицами, змеи о девяти головах…
Няня, сумевшая сделать то, чего не смог и не захотел сделать никто другой, вызвала во мне новый прилив уважения к ней, веру в ее огромную силу. Гнев на нее из-за мышки прошел.
Четыре томика были первым и самым любимым моим сокровищем.
Эта книга и сейчас еще стоит перед моими глазами. Конечно, издана она была очень плохо: желтая бумага, грубая печать, плохие картинки, рисунки были чуть ли не прямолинейные, а глаза – четырехугольные. И все же она стала самым любимым моим сокровищем. Ведь в ней были звери с человеческими лицами, змеи о девяти головах, корова на одной ноге, Дицзян[13], похожая на мешок, народ Синтянь, безголовый, с глазами на груди, со ртом в животе, танцующий с копьями.
Иллюстрированные книги я продолжал собирать и дальше. У меня появились литографированные издания словаря «Эръя»[14], «Книги песен» с комментариями, собрание иллюстраций сборника «Дяньшичжай», «Стихи и картины в странствованиях»[15], купил я и другой, более совершенный экземпляр «Книги гор и морей», литографированный, в каждой главе ее были картинки и сжатое содержание, картинки печатались зеленой краской, текст – красной. Этот экземпляр был у меня еще в позапрошлом году, сокращенное издание с комментариями Хэ Исина. А первая книга, ксилографического издания, куда-то затерялась.
Моя кормилица, мама Чан, или Ачан, простилась с миром уже лет тридцать тому назад. Я так и не узнал ни ее имени, ни ее биографии. Известно мне лишь, что у нее был пасынок. Вероятно, она рано овдовела.
Милосердная черная мать-земля, храни вечно и бережно ее прах!
10 марта 1926 г.Праздник пяти веселых богов
Дети всегда с нетерпением ждут Нового года и других праздников, а также и религиозного шествия по поводу встречи богов. Но дом, где мы жили, стоял в глухом месте, и процессия доходила до нас лишь после полудня, когда ряды ее сильно редели и людей оставалось немного. Я долго стоял, вытянув шею, чтобы увидеть наконец, как мимо меня промелькнет немногим более десятка человек с золотолицыми, краснолицыми и синелицыми богами. На этом и кончалось. Всякий раз я надеялся, что шествие окажется пышнее, но все проходило так же, и от праздника оставалась на память только купленная за грош еще до появления процессии свистулька – кусочек глины, листик цветной бумаги, бамбуковая палочка и два-три куриных пера, – так называемая «чуйдуду», в которую я пронзительно дудел два-три дня, раздирая всем уши.
Прочитав теперь «Воспоминания Тао Аньмына», я понял, что процессии при династии Мин[16] были куда пышнее, хотя авторы тех времен могли, пожалуй, и преувеличить. Ведь и сейчас встреча царя-дракона или моление о дожде сопровождаются шествием, но устраиваются очень просто. Человек десять, танцуя, проходят, неся изображение дракона, да деревенские мальчишки разыгрывают морских чертей. А во времена династии Мин это было настоящее представление со множеством всяких чудес. Тао Аньмын описывает, как готовился спектакль на сюжет, взятый из романа «Речные заводи»[17]:
«…по всей округе разыскивали людей, подходящих к ролям храбрых молодцев из Ляншаньбо – черного и низкорослого, статного и высокого, странствующего монаха и жирного монаха, сильную рослую женщину и легкомысленную красавицу, человека с синим лицом, с кривой шеей, с рыжими усами, с курчавыми баками, огромного черного молодца, детину с красным лицом и длинной бородой. Если не находили таких типов в городе, шли в окрестности, если не обнаруживали и там, то направлялись в деревни, в горные захолустья, в соседние округа и уезды, приглашали за двойную плату, пока, наконец, не набирали тридцать шесть героев; выглядели они как настоящие люди, и кони шествовали в подобающем порядке…»
Кого не взволнует столь простое описание живых людей старины! К сожалению, вся эта пышность ушла вместе с обществом тех времен.
Пока еще не запретили устраивать религиозные процессии, как, например, в Шанхае носить длинные халаты, а в Пекине рассуждать о государственных делах, но женщин и детей на эти процессии никогда не пускали. Люди же образованные, так называемые ученые, в большинстве случаев сами не желали любоваться такими зрелищами. Только любопытные бездельники и гуляки сбегались потолкаться в толпе у храма или у ямыня. Из их рассказов я и узнавал о таких религиозных шествиях, самому мне редко приходилось вести личное наблюдение, которое так уважают источниковеды.
Но все же мне запомнился один случай, когда я присутствовал на довольно пышном празднике.
Сначала проехал верхом мальчик – «вестник с озера», затем, после долгого перерыва, появился знаменосец «Высокий светлый» – огромный толстяк, державший обеими руками длинный бамбуковый шест с длинным флагом. У знаменосца пот струился даже по спине. Когда он приходил в хорошее настроение, то ставил шест себе на макушку, держал его в зубах и даже на кончике носа. За ним следовали люди на ходулях, носильщики с человеком на перевернутом столе, конские головы, а еще дальше переодетые преступниками – в красной одежде с колодкой на шее; в числе преступников бывали и дети.
В то время участие в процессии казалось мне очень почетным, а участников ее я считал просто счастливцами, вероятно, завидовал, что им представился случай показать себя. Вот заболеть бы мне посерьезней, мечтал я, тогда мать отправилась бы в храм и дала обет послать меня выступить в роли преступника на процессии… Но так и не удалось мне принять в процессии хоть какое-то участие.
Самым редким удовольствием в дни моего детства считалось побывать на празднике Пяти веселых богов в Дунгуане, где процессия проходила гораздо торжественнее, чем в остальных уездах. Ехать в Дунгуань надо было шестьдесят ли на лодках, вначале к храму богини Мэйгу, а затем к храму Пяти веселых богов. Про Мэйгу написано еще в «Странных историях» Ляо Чжая[18]. Она соблюдала девственность, а после смерти превратилась в богиню и отняла мужа у какой-то женщины. В настоящее время в храме Мэйгу помещается скульптура, изображающая игривую молодую пару, что дурно влияет на нравственность.
Название второго храма вызывает удивление: одержимые манией источниковедения считают веселых богов богами разврата, но точных доказательств этого не существует. Богов всего пять, ничего безнравственного в них нет. Правда, позади богов-мужчин пять богинь-женщин, и сидят они все вместе. Таким образом, здесь нет той строгости, что в пекинских театрах, где женщины отделяются от мужчин. Эти боги тоже дурно влияют на нравы, но поскольку они боги разврата, то ничего нельзя поделать, о них следует говорить особо.
Наш городок от Дунгуаня расположен далеко, и в день праздника вся наша семья поднялась очень рано. У пристани уже стояла нанятая еще с вечера большая лодка с тремя застекленными окнами. Туда стали переносить кресла, продукты, кувшины для чая, коробки с печеньями.
Смеясь и прыгая, я торопил всех, как вдруг увидел, что лицо у нашего батрака стало серьезным. Поняв, что кто-то идет, я оглянулся – за спиной стоял отец.
– Пойди возьми свою книгу, – с расстановкой произнес он.
Отец говорил о «Сокращенной истории», которую я проходил с первого года обучения, так как другой не было. В наших местах принято начинать обучение с нечетных лет, поэтому мне запомнилось, что исполнилось мне тогда только семь.
Расстроенный, я принес книгу. Отец велел мне сесть рядом с ним у стола в середине зала и читать фразу за фразой. Я читал, охваченный тревогой. В каждой строке было по две фразы, но только строк через двадцать-тридцать отец остановил меня:
– Выучи как следует. Не сумеешь ответить наизусть – на процессию не поедешь, – а затем встал и ушел в комнату.
Приказ отца подействовал на меня словно ушат холодной воды. Но ничего не поделаешь. Я принялся читать, твердить, стараясь запомнить:
С тех пор как Паньгу[19]Родился в хаосе великом,Он стал вселенной нашей управлятьИ наводить порядок первозданный.Вот какая это была книга. Сейчас в памяти остались только эти четыре фразы, остальное же вместе с двумя-тремя десятками строк, которые я тогда затвердил, забылось.
В те времена считали, что учиться по «Сокращенной истории» много полезнее, чем по таким учебникам, как «Тысяча иероглифов»[20] или «Сто фамилий»[21]. Ведь из нее можно было узнать вкратце историю с древнейших времен до наших дней. Познакомиться с историей дело, конечно, хорошее, но в книге я не понимал ни слова. «С тех пор как Паньгу» звучало, как «Ао цзы пань гу», и я твердил, твердил: «Ох! Ао цзы пань гу! Ох! Шэн юй тай хуан…»
Наконец, в лодки перенесли все необходимое, и суматоха в доме сменилась тишиной. Раннее солнце уже осветило западную стену, погода была ясная. Ни мать, ни батрак, ни мама Чан, или, как ее звали, Ачан, не могли меня выручить. Они лишь молча наблюдали за мной, ожидая, пока я все вызубрю и отвечу отцу. В тишине мне казалось, что от моей головы тянется масса клещей, они вцепляются в книжные фразы, я торопился и слышал лишь свой дрожащий, словно у сверчка осенней ночью, голос. Все ждали меня, а солнце поднималось все выше.
Наконец я встал, полный уверенности, пошел с книгой в кабинет отца и как во сне выпалил все одним духом.
– Неплохо, можешь идти, – кивнул мне отец.
На лицах появились улыбки, все засуетились, и мы отправились на пристань. А батрак подхватил меня, поднял высоко-высоко, словно поздравляя с победой, и быстро понес впереди всех.
Один только я не радовался. Меня больше не интересовали ни виды на реке, когда мы отъехали от берега, ни печенье в коробках, ни даже шумный праздник Пяти веселых богов в Дунгуане.
Теперь все это уже забылось, не осталось и следа, и только ярко, точно это было вчера, я помню, как зубрил отрывок из «Сокращенной истории».
И до сих пор я все еще удивляюсь, почему отец заставил меня тогда ее зубрить.
25 мая 1926 г.Учан[22]
В праздник дня рождения бога устраивается шествие. В процессии появляются боги, обладающие властью казнить и миловать, – нет, так их называть не годится; в Китае, пожалуй, любой из них обладает властью казнить – скажем лучше, боги Чэнхуан[23] и Дун-йо[24], которые ведают великим делом жизни и смерти; за ними всегда шествует свита особых персонажей: черт-солдат, черт-князь, а также живой Учан.
Чертей изображают большей частью люди грубые, деревенские. У них красно-зеленые одежды, босые ноги, синие лица, покрытые чешуей рыбы, а может быть, дракона или еще какой-нибудь. У черта-солдата – стальная рогатина с кольцами, если тряхнуть рогатиной – кольца зазвенят; у черта-князя – маленький щит, украшенный головой тигра. По преданиям, черт-князь должен ходить на одной ноге, но ведь он деревенский и, несмотря на рыбью или иную чешую на лице, ходит все-таки на двух. Поэтому зрители его не очень уважают, не обращают на него внимания. Только верующие в будду старухи да их внучки с благоговейным страхом глазеют на черта-князя, словно в страхе ожидая его приказа.
Но мы – не только я, но и многие другие – конечно, больше всего любили живого Учана. Жизнерадостный балагур, он выделялся среди сонма красно-зеленых фигур точно аист в куриной стае. Стоило лишь взглянуть на его высокий бумажный колпак и поломанный банановый веер, как охватывало какое-то радостное волнение.
Народу близок и знаком только этот черт, он доступнее всех. В храме Чэнхуана и Дун-йо позади большого зала находится комната судьи ада. Здесь в полутьме можно различить самые разнообразные статуи: души удавленника, души разбившегося при падении, души заеденного тигром, души погибшего на экзаменах… а у самого входа возвышается что-то длинное и белое – это он, Учан.
Как-то раз я посетил это адское судилище, но очень трусил и не разглядел всего как следует. Слышал лишь, что в руке Учана – железная цепь, ибо этот посланец ада тащит душу умирающего. Рассказывали, что в Фаньцзяне это судилище было устроено по-другому. У входа помещалась доска, не прибитая к полу; когда входящий ступал на нее, другой ее конец подымался, и на него наваливалась статуя Учана, а на шею ему накидывалась цепь. Но кто-то из прихожан напугался до смерти. После этого доску пришлось крепко прибить, и с этим фокусом было покончено – в то время я был еще ребенком.
Желающему хорошенько рассмотреть Учана стоит заглянуть в «Выписки из календаря», но не в сокращенное издание этой книги. В полном ее издании всегда можно найти его изображение.
Одет Учан так, словно носит глубокий траур по родителям: он весь в белом, подпоясан веревкой из соломы, на ногах соломенные сандалии, на шее связка денег из серебряной бумаги[25]. В руке он держит веер из банановых листьев, железную цепь, счеты. Плечи у Учана приподняты, волосы распущены, брови к вискам опускаются. На голове у него четырехугольная, расширяющаяся книзу шляпа высотой в два чи[26], спереди на шляпе, там, где молодые и старые приверженцы свергнутой маньчжурской монархии носят жемчужину или другой драгоценный камень, сверху вниз идет надпись:
