Остров Сокровищ

Адмирал Бенбоу. Гравюра 1797 года

Г. Кнеллер. Портрет Джона Бенбоу

Адмирал Бенбоу продолжает командовать даже посте тяжелой раны ноги. Картина 1703 года

«Сквайр Трелони…»

Сквайр (от лат. scutarius – щитоносец) – почетный титул в Великобритании, первоначально, в раннем Средневековье, его носил оруженосец рыцаря. Затем сквайром стали именовать мелкого помещика, владеющего землей, которую он сдавал внаем жителям близлежащей деревни. Нередко сквайр занимал какой-нибудь пост, например, был ректором местной церкви.

Трелони – в английской истории было немало реальных людей, носивших такую фамилию. Эдуард Джон Трелони (1792–1881) – известный путешественник, друг Байрона и Шелли. В юности совершил путешествие в Левант, где женился на дочери греческого купца. Известный губернатор Ямайки (1738–1752) также носил имя Трелони. Реальный Джон Хокинс состоял в родстве с семейством Трелони по матери. Трелони – аристократическая семья из Корнуолла, многие из них избирались в парламент и занимали государственные должности.

«И вот в нынешнем, 17…»

В одном из своих писем сам Стивенсон сообщает, что в детстве он обожал, чтобы истории начинались именно так: «Примерно около 17… года». И он сам именно так начал свое повествование. О более точном времени действия романа будет рассказано ниже.

«Просмоленная косичка…»

Согласно моде XVIII века мужчины носили либо длинные волосы, завязывая их в косу, либо коротко стригли волосы и надевали парики различного фасона в зависимости от профессии. Доктор носил парик с буклями на висках и косой сзади. Моряк собирал длинные волосы на затылке и обвязывал (окручивал) их просмоленной бечевкой.

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца».

Сундук мертвеца – в оригинале Dead Chest Island, один из островов нынешних Британских Виргинских островов. Что касается «Пятнадцати человек…», подобные песни называли жизнерадостными, их моряки распевали, когда выполняли ритмичные движения, требующие приложения силы. «Полный текст» песни скорее был сочинен, нежели реконструирован Джеффри Монтегом, репортером «Ричмонд Таймс». Вообще не существует документального подтверждения, что эта песня существовала на самом деле. Возможно, Стивенсон сам ее придумал. Он утверждал, что позаимствовал «сундук мертвеца» из книги «Рождество в Вест-Индии» английского писателя и проповедника Чарльза Кингсли.

«…как скрипучая вымбовка».

Вымбовка – деревянный съемный рычаг, с помощью которого вращали ворот якорного шпиля.

«…как ганшпуг».

Ганшпуг – спица, рукоять ворота, рычаг, с помощью которого вращали ворот якорного шпиля (приспособление для подъема якоря). Термин заимствован из голландского языка.

«…за штурмана или шкипера…»

Штурман во времена парусного флота являлся на судне главным специалистом по морской навигации. Он должен был разбираться в картах, уметь пользоваться приборами – циркулем, секстантом, прокладывать маршрут, ориентироваться в море, производить расчеты по длине маршрута, определять время нахождения судна в пути.

Шкипер сейчас – это владелец лодки, корабля или буксира, который может быть капитаном, но может и не быть им, если нет надлежащей лицензии. Во времена парусного флота шкипером называли капитана торгового судна, а также офицера на корабле, который заведовал такелажем. Именно последнее и имеет в виду рассказчик.

М. В. Алферова. Якорный шпиль

«…прибыл вчера утром на почтовых в „Гостиницу короля Георга“…»

Почтовые кареты (дилижансы, перевозящие почту) появились только в 1784 году, а действие романа происходит раньше. Впрочем, сами дилижансы (кареты, обычно запряженные четверкой лошадей, пассажиры сидели как внутри, так и наверху) получили распространение еще в XVI веке. В 1754 году компания из Манчестера стала использовать новый тип повозки, с названием «Летающая карета», которая благодаря новой стальной пружинной подвеске добиралась из Манчестера до Лондона за четыре с половиной часа.

«Гостиница короля Георга».

На пути дилижансов и почтовых карет стояли трактиры: пассажирам надо было где-то перекусить и переночевать, дорога порой занимала несколько дней. Гостиницы нередко назывались в честь монархов. В XVIII веке британский престол по очереди занимали три Георга, представители Ганноверской династии: Георг I (1714–1727) – первый представитель династии, Георг II (1727–1760) – последний король, не родившийся на Британских островах, и Георг III (1760–1820). Действие романа, скорее всего, происходит либо в последние годы правления Георга II, либо в первые годы правления Георга III, но вряд ли гостиница построена недавно, так что названа она в честь Георга II, бывшего достаточно популярным у британцев.

Почтовая карета. Начало XIX века

Г. Кнеллер. Портрет Георга I

Ч. Джервас. Портрет Георга II. 1727 год

А. Рамзи. Портрет Георга III в коронационных одеяниях

«…как корабельная сирена в тумане».

Корабельная сирена – жестяной горн, в который трубили во время туманов, чтобы избежать столкновения.

«…по прибрежной дороге в Бристоль…»

Бристоль – город на юго-западном побережье Англии. Возник на месте римского лагеря. В XVII–XVIII веках благодаря работорговле переживал расцвет и являлся важнейшим портом страны. Промышленные товары из Англии отправляли в Западную Африку, где их обменивали на африканцев, затем рабов перевозили в Америку и продавали на плантации, в Америке на вырученные средства покупали сахар, табак, ром, рис, хлопок, и с этими товарами корабли возвращались в Англию. Подсчитано, что с 1700 до 1807 года более 2000 рабовладельческих судов перевезли из Африки в Америку около полумиллиона человек. Также Бристоль стал центром производства шоколада – сюда с Ямайки и из Африки везли какао, патоку и сахар. Сюда же возвращались и многие пираты в надежде на прощение, в том числе реально существовавший Билли Бонс.

Достопримечательности Бристоля. Гравюра XIX века

«…о хождении по доске…»

Хождение по доске – казнь, применявшаяся пиратами и иногда работорговцами, если на корабле заканчивались вода и продовольствие. Человека со связанными руками заставляли идти по незакрепленной доске, один конец которой выдавался в море, так что в итоге доска опрокидывалась, приговоренный падал и тонул. Впрочем, в документах упоминания о подобной казни весьма редки и зачастую присутствуют там, где с реальными фактами рядом немало вымысла. Многие историки даже считают, что казнь попросту выдумана. А известность она приобрела именно благодаря литературе, в том числе «Острову сокровищ», где упоминается трижды.

Г. Пайл. Пиратская казнь (Хождение по доске)

«…о Драй Тортугас…»

Драй Тортугас – группа коралловых островов в Мексиканском заливе у юго-западного побережья Флориды, на которых пираты нередко устраивали свои базы. Впрочем, самая известная пиратская база – это скалистый остров с похожим названием Тортуга (от исп. Tortuga – черепаха). Отделенный от северо-западного побережья Гаити одноименным проливом шириной 8 км, площадью 180 кв. км, почти весь XVII век он служил базой морским разбойникам.

«…в Испанском море».

Испанское море первоначально включало северное побережье Южной Америки, Панамский перешеек и Центральную Америку или даже все континентальные земли вокруг Карибского моря. Затем так стали именовать само Карибское море.

«Один край его шляпы обвис…»

Тогдашние шляпы – это треуголки, появившиеся в конце XVII века сначала у военных (распространенные до того широкополые шляпы мешали запрокидывать голову и были помехой, когда на плече лежало громоздкое ружье), а затем ставшие популярными и у гражданских. Три края заворачивались вокруг тульи и скреплялись в трех местах, треуголка хорошо защищала от дождя, но при этом ее не сдувал с головы ветер, как обычную шляпу. Края треуголки имели специальное название – cock.

«– Эй, там, на палубе, молчать!»

В оригинале: «Silence, there, between decks!» – «Тишина, там, между палубами!»

В пространстве между палубами находились помещения для экипажа и пассажиров.

«…после первой же сессии нашего разъездного суда».

Периодические сессии судей верховного суда в каждом графстве, собиравшиеся для того, чтобы провести наиболее сложные процессы в гражданских и криминальных делах, назывались разъездными судами. Мелкие процессы вели судьи поодиночке, причем они зачастую были не профессиональными юристами, а просто уважаемыми людьми, такими, как, например, доктор Ливси.

У. Хогарт. Судьи. 1758 год

Глава II

Черный Пес приходит и уходит

Вскоре случилось первое из тех загадочных событий, благодаря которым мы избавились наконец от капитана. Но, избавившись от него самого, мы не избавились, как вы сами увидите, от его хлопотных дел.

Стояла холодная зима с долгими трескучими морозами и бурными ветрами. И с самого начала стало ясно, что мой бедный отец едва ли увидит весну. С каждым днем ему становилось хуже. Хозяйничать в трактире пришлось мне и моей матери. У нас было дела по горло, и мы уделяли очень мало внимания нашему неприятному постояльцу.

Было раннее январское морозное утро. Бухта поседела от инея. Мелкая рябь ласково лизала прибрежные камни. Солнце еще не успело подняться и только тронуло своими лучами вершины холмов и морскую даль. Капитан проснулся раньше обыкновенного и направился к морю. Под широкими полами его истрепанного синего кафтана колыхался кортик*. Под мышкой у него была подзорная труба. Шляпу он сдвинул на затылок. Я помню, что изо рта у него вылетал пар и клубился в воздухе, как дым. Я слышал, как злобно он фыркнул, скрываясь за большим утесом, – вероятно, все еще не мог позабыть о своем столкновении с доктором Ливси.

Мать была наверху, у отца, а я накрывал стол для завтрака к приходу капитана. Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошел человек, которого прежде я никогда не видел.

Он был бледен, с землистым лицом. На левой руке у него не хватало двух пальцев. Ничего воинственного не было в нем, хотя у него на поясе висел кортик. Я всегда следил в оба за каждым моряком, будь он на одной ноге или на двух, и помню, что этот человек очень меня озадачил. На моряка он был мало похож, и все же я почувствовал, что он моряк.

Я спросил, что ему угодно, и он потребовал рому. Я кинулся было из комнаты, чтобы исполнить его приказание, но он сел за стол и снова подозвал меня к себе. Я остановился с салфеткой в руке.

– Пойди-ка сюда, сынок, – сказал он. – Подойди поближе.

Я подошел.

– Этот стол накрыт для моего товарища, штурмана Билли? – спросил он ухмыляясь.

Я ответил, что не знаю никакого штурмана Билли и что стол накрыт для одного нашего постояльца, которого мы зовем капитаном.

– Ну что ж, – сказал он, – моего товарища, штурмана Билли, тоже можно называть капитаном. Это дела не меняет. У него шрам на щеке и очень приятное обхождение, особливо когда напьется. Вот он каков, мой штурман Билли! У вашего капитана тоже шрам на щеке. И как раз на правой. Значит, все в порядке, не правда ли? Итак, я хотел бы знать: обретается ли он здесь, в этом доме, мой товарищ Билли?

Я ответил, что капитан пошел погулять.

– А куда, сынок? Куда он пошел?

Я показал ему скалу, на которой ежедневно бывал капитан, и сказал, что он, верно, скоро вернется.

– А когда?

И, задав мне еще несколько разных вопросов, он проговорил под конец:

– Да, мой товарищ Билли обрадуется мне, как выпивке.

Однако лицо у него при этих словах было мрачное, и я имел все основания думать, что капитан будет не слишком-то рад встрече с ним. Но я тут же сказал себе, что это меня не касается. И, кроме того, трудно было предпринять что-нибудь при таких обстоятельствах. Незнакомец стоял у самой входной двери трактира и следил за углом дома, словно кот, подстерегающий мышь. Я хотел было выйти во двор, но он тотчас же окликнул меня. Я не сразу ему повиновался, и его бледное лицо вдруг исказилось таким гневом, и он разразился такими ругательствами, что я в страхе отскочил назад. Но едва я вернулся, он стал разговаривать со мною по-прежнему, не то льстиво, не то насмешливо, потрепал меня по плечу, сказал мне, что я славный мальчишка и что он сразу меня полюбил.

– У меня есть сынок, – сказал он, – и ты похож на него, как две капли воды. Он – гордость моего родительского сердца. Но для мальчиков главное – послушание. Да, сынок, послушание. Вот если бы ты поплавал с Билли, тебя не пришлось бы окликать два раза. Билли никогда не повторял приказаний, да и другие, что с ним плавали… А вот и он, мой штурман Билли, с подзорной трубой под мышкой, благослови его бог! Давай-ка пойдем опять в зал, спрячемся за дверью, сынок, и устроим Билли сюрприз, обрадуем Билли, благослови его бог!

С этими словами он загнал меня в общую комнату, в угол, и спрятал у себя за спиной. Мы оба были заслонены открытой дверью. Мне было и неприятно, и чуть-чуть страшновато, как вы можете себе представить, особенно когда я заметил, что незнакомец и сам трусит. Он высвободил рукоятку своего кортика, чуть-чуть вытащил его из ножен и все время делал такие движения, как будто глотает какой-то кусок, застрявший у него в горле.

Наконец в комнату ввалился капитан, хлопнул дверью и, не глядя по сторонам, направился прямо к столу, где его поджидал завтрак.

– Билли! – проговорил незнакомец, стараясь придать своему голосу твердость и смелость.

Капитан повернулся на каблуках и оказался прямо перед нами. Загар как бы сошел с его лица, даже нос его сделался синим. У него был вид человека, который повстречался с привидением, или с дьяволом, или с чем-нибудь похуже, если такое бывает. И, признаюсь вам, мне стало жалко его – таким он сразу сделался старым и дряблым.

– Разве ты не узнаешь меня, Билли? Неужели ты не узнаешь своего старого корабельного товарища, Билли? – сказал незнакомец.

Капитан открыл рот, словно у него не хватило дыхания.

– Черный Пес!* – проговорил он наконец.

– Он самый, – ответил незнакомец, несколько приободрившись. – Черный Пес пришел проведать своего старого корабельного друга, своего Билли, живущего в трактире «Адмирал Бенбоу». Ах, Билли, Билли! Сколько воды утекло с тех пор, как я лишился двух своих когтей!* – воскликнул он, подняв искалеченную руку.

– Ладно, – сказал капитан. – Ты выследил меня, и я перед тобою. Говори же, зачем пришел?

– Узнаю тебя, Билли, – ответил Черный Пес. – Ты прав, Билли. Этот славный мальчуган, которого я так полюбил, принесет мне стаканчик рому. Мы посидим с тобой, если хочешь, и поговорим без обиняков, напрямик, как старые товарищи. Не правда ли?

Когда я вернулся с бутылкой, они уже сидели за столом капитана друг против друга.

Черный Пес сидел боком, поближе к двери и одним глазом смотрел на своего старого друга, а другим – на дверь, путь к отступлению.

Он велел мне уйти и оставить дверь открытой настежь.

– Чтобы ты, сыночек, не подсматривал в замочную скважину, – пояснил он.

Я оставил их вдвоем и вернулся к стойке.

Долгое время, несмотря на все старания, я не слышал ничего, кроме невнятного говора. Но мало-помалу голоса становились все громче, и наконец мне удалось уловить несколько слов, главным образом ругань, исходившую из уст капитана.

Раз капитан закричал:

– Нет, нет, нет, нет! И довольно об этом! Слышишь?

И потом снова:

– Если дело дойдет до виселицы*, так пусть на ней болтаются все!

Потом внезапно раздался страшный взрыв ругательств, стол и скамьи с грохотом опрокинулись на пол, звякнула сталь клинков, кто-то вскрикнул от боли, и через минуту я увидел Черного Пса, со всех ног бегущего к двери. Капитан гнался за ним. Их кортики были обнажены. У черного Пса из левого плеча текла кровь. Возле самой двери капитан замахнулся кортиком и хотел нанести убегающему еще один, самый страшный, удар и несомненно разрубил бы ему голову пополам, но кортик зацепился за большую вывеску нашего «Адмирала Бенбоу». На вывеске, внизу, на самой раме, до сих пор можно видеть след от него.

На этом битва кончилась.

Выскочив на дорогу, Черный Пес, несмотря на свою рану, помчался с такой удивительной скоростью, что через полминуты исчез за холмом. Капитан стоял и смотрел на вывеску как помешанный. Затем несколько раз провел рукой по глазам и вернулся в дом.

– Джим, – приказал он, – рому!

Он слегка пошатнулся при этих словах и оперся рукой о стену.

– Вы ранены? – воскликнул я.

– Рому! – повторил он. – Мне нужно убираться отсюда. Рому! Рому!

Я побежал за ромом, но от волнения разбил стакан и запачкал грязью кран бочки. И пока я приводил все в порядок и наливал другой стакан, вдруг я услышал, как в зале что-то грузно грохнулось на пол. Я вбежал и увидел капитана, который во всю свою длину растянулся на полу. Мать, встревоженная криками и дракой, сбежала вниз мне на помощь. Мы приподняли голову капитана. Он дышал очень громко и тяжко. Глаза его были закрыты, лицо побагровело.

– Боже мой! – воскликнула мать. – Какой срам для нашего трактира! А твой бедный отец, как нарочно, лежит больной!

Мы не знали, как помочь капитану, и были уверены, что он ранен насмерть во время поединка с незнакомцем. Я принес рому и попытался влить ему в рот. Но сильные челюсти его были сжаты, как железные.

К счастью, дверь отворилась, и вошел доктор Ливси, приехавший навестить моего больного отца.

– Доктор, помогите! – воскликнули мы. – Что нам делать? Куда он ранен?

– Ранен? – сказал доктор. – Чепуха! Он так же ранен, как ты или я. У него просто удар. Что делать! Я предупреждал его… Ну, миссис Хокинс*, возвращайтесь наверх к мужу и, если можно, ничего не говорите ему. А я попытаюсь спасти эту трижды ненужную жизнь… Джим, принеси мне таз.

Когда я вернулся с тазом, доктор уже засучил у капитана рукав и обнажил его большую, мускулистую руку. Рука была татуирована во многих местах. На предплечье синели четкие надписи: «На счастье», «Попутного ветра» и «Да сбудутся мечты Билли Бонса».

Возле самого плеча была нарисована виселица, на которой болтался человек. Рисунок этот, как мне показалось, был выполнен с истинным знанием дела.

– Пророческая картинка, – заметил доктор, трогая пальцем изображение виселицы. – А теперь, сударь Билли Бонс, если вас действительно так зовут, мы посмотрим, какого цвета ваша кровь… Джим, – обратился он ко мне, – ты не боишься крови?

– Нет, сэр, – сказал я.

– Отлично, – проговорил доктор. – Тогда держи таз.

Он взял ланцет* и вскрыл вену.

Много вытекло у капитана крови, прежде чем он открыл глаза и обвел нас мутным взглядом. Он узнал доктора и нахмурил брови. Потом заметил меня и как будто несколько успокоился. Потом вдруг покраснел и, пробуя встать, закричал:

– Где Черный Пес?

– Здесь нет никакого пса, кроме того, что сидит у вас за спиной, – сказал доктор. – Вы пили слишком много рому. И вот вас хватил удар, как я вам предсказывал. И я, против желания, вытащил вас из могилы. Ну, мистер Бонс…

– Я не Бонс, – перебил капитан.

– Не важно, – сказал доктор. – У меня есть знакомый пират, которого зовут Бонсом, и я дал вам это имя для краткости. Запомните, что я вам скажу: один стакан рому вас, конечно, не убьет, но если вы выпьете один стакан, вам захочется выпить еще и еще. И клянусь вам моим париком: если вы не бросите пить, вы в самом скором времени умрете. Понятно? Пойдете туда, куда подобает, как сказано в Библии… Ну, попытайтесь встать. Я помогу вам добраться до постели.

С большим трудом мы втащили капитана наверх и уложили в постель. Он в изнеможении упал на подушку. Он был почти без чувств.

– Так помните, – сказал доктор, – я говорю вам по чистой совести: слово «ром» и слово «смерть» для вас означают одно и то же.

Взяв меня за руку, он отправился к моему больному отцу.

– Пустяки, – сказал он, едва мы закрыли за собой дверь. – Я выпустил из него столько крови, что он надолго успокоится. Неделю проваляется в постели, а это полезно и для него, и для вас. Но второго удара ему не пережить.

Пират Франсуа Олоне с катлассом

* * *

«…колыхался кортик».

Сейчас кортик – это прямой тонкий кинжал с граненым (в основном ромбического сечения) клинком с обоюдоострым лезвием. Входит в парадную форму военно-морских флотов различных стран. Но в романе кортик – это катласс, или абордажная сабля. Кортик-катласс появился на флоте в XVI веке именно как оружие для абордажного боя. До того в бою моряки использовали рапиры, но они были удобны лишь на верхней палубе, а вблизи вант, мачт, в тесных помещениях кают и под палубой ими было трудно сражаться. Кортик, схожий с так называемым оленьим ножом, обладал более прочным и коротким, чем у рапиры, клинком, прямым или изогнутым, длина оружия колебалась от 50 до 80 см, гарда в виде чашки хорошо защищала руку. Первыми моряками, вооружившимися кортиками, были англичане и голландцы, причем в Англии кортики, ставшие очень популярными с начала XVIII века, использовали не только матросы и офицеры, но и высший командный состав.

«– Черный Пес!»

Пираты питали особую любовь к черному цвету, а также давали друг другу мрачные или насмешливые клички. Так, на страницах «Истории пиратства» встречаются прозвища Трещотка, Черная Борода, Черный Барт. Что касается клички Черный Пес, то, согласно средневековым поверьям, в черную собаку превращается сам дьявол, именно в таком облике поначалу появляется Мефистофель перед доктором Фаустом. В этом плане визит Черного Пса символичен – дьявол является за душой старого пирата.

«…двух своих когтей!»

Чтобы сделать пиратов еще более устрашающими, Стивенсон наградил джентльменов удачи ужасными увечьями: у Билли Бонса был след сабельного удара через всю щеку, Черный Пес лишился двух пальцев на левой руке, Пью ослеп, а Джон Сильвер остался одноногим.

«…дело дойдет до виселицы…»

Отношение к пиратам в Англии менялось на протяжении веков. Во времена Елизаветы I (так называемый «Золотой век») пираты открыто состояли на королевской службе и назывались каперами. Капитаны получали от правительства официальное разрешение нападать на корабли противника и захватывать их груз. Именно английские каперы XVI века сыграли решающую роль в разгроме Непобедимой армады – испанской эскадры, посланной Филиппом II на захват Англии. Каперство вообще было общепринятым делом во время боевых действий и практиковалось в Европе вплоть до 1856 года, а в США – до конца XIX века. Причем в Карибском регионе мирные договоры зачастую не действовали, и каперские свидетельства против испанцев выдавались в Новом Свете, даже когда в Европе не воевали.

Однако капер, продолжавший разбой после истечения срока лицензии или нападавший на корабли дружественных держав, автоматически становился вне закона. И к концу XVII века английская корона вообще начала дистанцироваться от пиратов, а вскоре повела с ними ожесточенную борьбу. Если в конце XVII века к виселице приговаривали только капитана и самых активных членов команды, то в начале XVIII века, когда пиратство стало настоящим бедствием, а военно-морской флот уже не нуждался в подобных «помощниках», как это было во времена Елизаветы I, казнили всю команду.

Ф. Я. Лутербург. Разгром Испанской армады. 1796 год

Если суд над пиратами происходил в Англии, осужденных доставляли в лондонскую тюрьму на берегу Темзы, получившую прозвище «Пристань казней» или «Док висельников». У линии отлива возводили деревянную виселицу, капеллан читал короткую молитву, пират произносил последнее слово, и его казнили. Тело повешенного должен был трижды залить прилив, после чего его снимали с виселицы, а затем и хоронили в безымянной могиле или попросту кидали в море. С 1701 года адмиралтейские суды были развернуты и в американских колониях. В колониях действовали они по такой же схеме, что и в Англии.