Остров Сокровищ

Роберт Льюис Стивенсон

Остров сокровищ

© Перевод. Н. К. Чуковский, наследники, 2019

© М. В. Алферова, вступ. ст. и коммент., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Вступление

Роберт Льюис Стивенсон

Роберт Льюис Стивенсон (13 ноября 1850 года – 3 декабря 1894 года) – шотландский писатель, представитель английского неоромантизма.

Стивенсон родился и получил образование в Эдинбурге. В детстве он много болел, иногда проводил целые недели в постели с книгами, да и потом всю жизнь отличался слабым здоровьем, страдая от тяжелой болезни легких. Но, несмотря на недуг, много путешествовал и много писал. Побывал в Европе, Америке и Австралии, пока наконец не поселился на острове Уполу (архипелаг Самоа), где умер от инсульта сравнительно молодым. Там же он и был похоронен.

Стивенсон – автор таких известных романов и повестей, как «Остров сокровищ», «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», «Приключения принца Флоризеля», дилогия «Похищенный» и «Катриона», «Черная стрела»… В своих книгах он умел наряду с динамичным сюжетом создать атмосферу достоверности, а героев сделать живыми людьми. Отказавшись от использования подробных сухих описаний, Стивенсон порой двумя-тремя фразами заставляет читателя увидеть происходящее. А за приключенческим сюжетом всегда таится второй и третий пласт, писатель идет по пути усложнения образов, его герои многогранны, душевно противоречивы, к тому же многим из них присуща двойственность. И как итог, в повести «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» расщепление сознания превращается в физическое раздвоение личности.

Роберт Льюис Стивенсон

Популярный при жизни, в начале XX века Стивенсон был несправедливо унижен критиками и лишь во второй половине столетия все же был наконец оценен по заслугам и причислен к английским классикам.

Самым известным его романом, несомненно, остается «Остров сокровищ». Недаром в своем эссе «Моя первая книга: Остров сокровищ» писатель называет этот роман первым, хотя по времени написания он им не был.

История Острова сокровищ

Так появился Остров

Сюжет «Острова сокровищ» начинается с карты. В этом романе карта – не просто иллюстрация, это наиважнейшая часть сюжета. Стивенсон вообще обожал карты. Они всегда будили его воображение, звали в далекие путешествия, отправиться в которые из-за слабого здоровья писатель зачастую не мог. «Имена, очертания лесов, направление дорог и рек, доисторические следы человека, и ныне четко различимые в горах и долах, мельницы и развалины, водоемы и переправы, какой-нибудь „Стоячий валун“ или „Кольцо друидов“ посреди вересковой пустоши – вот неисчерпаемый кладезь для всякого, у кого есть глаза и хоть на грош воображения», – писал Стивенсон. Он говорил, что карты – это книги, которые нескучно читать.

А еще Стивенсон обожал придумывать различные захватывающие истории, чтобы развлечь своего пасынка Ллойда Осборна. Лето и осень 1881 года они проводили в Бремере, в Шотландии. Холодная дождливая погода не позволяла совершать прогулки, и семья Стивенсона оказалась заперта в четырех стенах. Ллойд, отчаянно скучающий двенадцатилетний мальчишка, потребовал от отчима «чего-нибудь интересного». Подразумевалось – интересного для двенадцатилетнего. И вот в один прекрасный дождливый день Стивенсон с пасынком расположились в комнате, которую претенциозно именовали «картинной галереей». Здесь они обычно занимались живописью, и вся комната была увешана их творениями. В тот день они нарисовали карту Острова, раскрасили ее, дали названия холмам и бухточкам и в один счастливый момент, счастливый для будущих читателей книги, нарекли открытую ими землю «Островом сокровищ». Писатель смотрел на карту и будто воочию видел своих героев – их загорелые лица, оружие, которое они были готовы пустить в ход в охоте за золотом. А затем был сделан следующий шаг – Стивенсон взял лист бумаги и написал перечень глав. Работа началась – каждый день на свет появлялось по главе. Принимал участие в этой игре и отец писателя – Томас Стивенсон, инженер, он составил перечень добра в сундуке Билли Бонса и нарек корабль Флинта «Моржом».

Р. Л. Стивенсон в кругу семьи, справа от писателя – его пасынок Ллойд Осборн. 1893 год

Дж. Саржент. Портрет Р. Л. Стивенсона. 1887 год

Чарльз Джонсон. Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами. Титульный лист. 1724 год

Дж. Саржент. Р. Л. Стивенсон в обеденной комнате со своей женой. 1885 год

Г. Кнеллер. Портрет Даниэля Дефо

Несомненно, Стивенсон прежде всего использовал свое воображение. Однако в романе найдется немало совпадений с литературными источниками. Так, многим литературоведам в глаза бросается сходство первой главы (появление Билли Бонса в таверне «Адмирал Бенбоу») с рассказом Вашингтона Ирвинга «Кладоискатели» (The money diggers) из «Рассказов путешественника». Сам Стивенсон уверял, что натолкнулся на «Рассказы путешественника» лишь через несколько лет после написания «Острова сокровищ». Однако даже если он не читал прежде этот рассказ Ирвинга, то все равно какие-то отголоски должны были дойти до писателя, поскольку история появления старого морского волка в прибрежной гостинице совпадает с «Кладоискателями» даже в деталях. Еще один литературный герой, явившийся в роман Стивенсона из другого известного литературного произведения, – попугай. Он прибыл на страницы «Острова сокровищ» из «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо. А еще придется вспомнить «Золотого жука» Эдгара По, новеллу о поисках сокровищ капитана Кидда. Однако самым важным вдохновителем стала «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами» Чарльза Джонсона (далее в комментариях она для краткости будет именоваться «Историей пиратства»). Сейчас считается, что под этим псевдонимом скрывался сам Даниэль Дефо. Книга, впервые изданная в 1724 году, содержит биографии знаменитых пиратов. Именно здесь Стивенсон нашел имена Израэль Хендс и Бен Ган, название для корабля «Испаньола», отсюда он черпал яркие истории, которые рассказывали его герои-пираты, а также обычаи джентльменов удачи. Зловещие черты характеров знаменитых пиратов, в том числе Эдварда Тича по прозвищу Черная Борода, которые Стивенсон приписал капитану Флинту, тоже позаимствованы отсюда.

Но где писатель нашел самого яркого своего персонажа, долговязого Джона Сильвера? Как признается сам Стивенсон (не указывая, правда, имени прототипа), этот характер пришел из жизни – за основу его писатель взял своего друга – поэта Уильяма Хенли, сохранив его силу и смелость, и даже его одноногость. Но при этом автор исключил из образа благородные черты характера своего друга, и получился убедительный негодяй.

Однако счастливое творчество, когда писалось по одной главе в день, на шестнадцатой внезапно закончилось. Роман застопорился. Так легко льющаяся история, рассказываемая устами Джима Хокинса, внезапно иссякла. Но писатель нашел способ перескочить внезапно возникший барьер – он передал эстафету рассказчика доктору и стал вести повествование от его имени. А сам писатель переехал из Шотландии в Швейцарию, в Давос. Здесь опять работа стала спориться, опять удавалось написать по главе в день. Роман был закончен.

Надо отметить одну вещь, которую спустя много лет после создания романа непременно стоит упомянуть. Творение Стивенсона относится к классике и изучается студентами, как пример романтического классического произведения – редкая честь для приключенческой литературы.

Карта Острова

Как утверждал сам Стивенсон, роман был написан по карте, вернее, карта сама породила фабулу: «Повесть уходит в карту корнями, растет на ее почве, у нее есть где-то, помимо слов, свой собственный костяк».

Однако первое издание в журнале вышло без карты и без иллюстраций. Спустя год стали готовить «Остров сокровищ» отдельной книгой, и тогда Стивенсон отослал карту издательской фирме «Кассел». Но когда пришли гранки, обнаружилось, что никакой карты в них нет. На обращение писателя сообщили, что карту в издательстве не получали.

«У меня просто ноги подкосились, – вспоминал писатель. – Одно дело – нарисовать карту как придется, поставить в уголке масштаб наудачу и применительно к этому сочинить историю. Совсем другое дело – досконально обследовать всю книгу, составить перечень всех имеющихся в ней ссылок на те или иные места и, вооружившись циркулем, старательно подогнать под них карту. Я все это проделал, и карта была нарисована заново в рабочей комнате моего отца, украшена китами, пускающими фонтанчики, и корабликами с раздутыми парусами; а тут еще отец использовал свое умение писать разными почерками и мастерски „подделал“ подпись капитана Флинта и путевые указания Билли Бонса. И все же для меня новая карта так и не стала почему-то „Островом сокровищ“».

Карта Острова сокровищ

Остров сокровищ. Издание Скрибнера. 1911 год

Создается ощущение, что карта мистически повлияла на судьбу романа. Первое книжное издание было принято благосклонно, но расходилось медленно, и только второй тираж, а затем и третий принесли писателю успех.

Страсть к путешествиям не оставляла Стивенсона всю жизнь. В 1888 году он отправился с семьей в путешествие по южным морям, а с 1890 года жил на островах Самоа. Аборигены называли писателя Тузиталой, то есть рассказчиком. Здесь он работал над романом «Уир Гермистон», который должен был стать, по мнению автора, самым значительным его произведением. К сожалению, писатель не сумел его закончить. 3 декабря 1894 года на острове Уполу Роберт Льюис Стивенсон внезапно умер от инсульта. Самоанцы отнесли тело писателя, накрытое британским флагом, на вершину горы Веа, где и похоронили. Могила сохранилась до сих пор.

Часть I

Старый пират[1]

Г. Пайл. Буканьер Карибского моря

Глава I

Старый морской волк в трактире «Адмирал Бенбоу»*

Сквайр Трелони*, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова. Указывать, где лежит этот остров, в настоящее время еще невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которых мы не вывезли. И вот в нынешнем, 17…* году я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир «Адмирал Бенбоу» и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке.

Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая, он дотащился до наших дверей, а его морской сундук везли за ним на тачке. Это был высокий, сильный, грузный мужчина с темным лицом. Просмоленная косичка* торчала над воротом его засаленного синего кафтана. Руки у него были шершавые, в каких-то рубцах, ногти черные, поломанные, а сабельный шрам на щеке – грязновато-белого цвета, со свинцовым оттенком. Помню, как незнакомец, посвистывая, оглядел нашу бухту и вдруг загорланил старую матросскую песню, которую потом пел так часто:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца*.Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Голос у него был стариковский, дребезжащий, визгливый, как скрипучая вымбовка*.

И палка у него была, как ганшпуг*. Он стукнул этой палкой в нашу дверь и, когда мой отец вышел на порог, грубо потребовал стакан рому.

Ром был ему подан, и он с видом знатока принялся не спеша смаковать каждый глоток. Пил и поглядывал то на скалы, то на трактирную вывеску.

– Бухта удобная, – сказал он наконец. – Неплохое место для таверны. Много народу, приятель?

Отец ответил, что нет, к сожалению, очень немного.

– Ну что же! – сказал моряк. – Этот… как раз для меня… Эй, приятель! – крикнул он человеку, который катил за ним тачку. – Подъезжай-ка сюда и помоги мне втащить сундук… Я поживу здесь немного, – продолжал он. – Человек я простой. Ром, свиная грудинка и яичница – вот и все, что мне нужно. Да вон тот мыс, с которого видны корабли, проходящие по морю… Как меня называть? Ну что же, зовите меня капитаном… Эге, я вижу, чего вы хотите! Вот!

И он швырнул на порог три или четыре золотые монеты.

– Когда эти кончатся, можете прийти и сказать, – проговорил он сурово и взглянул на отца, как начальник.

И действительно, хотя одежда у него была плоховата, а речь отличалась грубостью, он не был похож на простого матроса. Скорее его можно было принять за штурмана или шкипера*, который привык, чтобы ему подчинялись. Чувствовалось, что он любит давать волю своему кулаку. Человек с тачкой рассказал нам, что незнакомец прибыл вчера утром на почтовых в «Гостиницу короля Георга»* и расспрашивал там обо всех постоялых дворах, расположенных поблизости моря. Услышав о нашем трактире, должно быть, хорошие отзывы и узнав, что он стоит на отлете, капитан решил поселиться у нас. Вот и все, что удалось нам узнать о своем постояльце.

Человек он был молчаливый. Целыми днями бродил по берегу бухты или взбирался на скалы с медной подзорной трубой. По вечерам он сидел в общей комнате в самом углу, у огня, и пил ром, слегка разбавляя его водой. Он не отвечал, если с ним заговаривали. Только окинет свирепым взглядом и засвистит носом, как корабельная сирена* в тумане. Вскоре мы и наши посетители научились оставлять его в покое. Каждый день, вернувшись с прогулки, он справлялся, не проходили ли по нашей дороге какие-нибудь моряки. Сначала мы думали, что ему не хватало компании таких же забулдыг, как он сам. Но под конец мы стали понимать, что он желает быть подальше от них. Если какой-нибудь моряк, пробираясь по прибрежной дороге в Бристоль*, останавливался в «Адмирале Бенбоу», капитан сначала разглядывал его из-за дверной занавески и только после этого выходил в гостиную. В присутствии подобных людей он всегда сидел тихо, как мышь.

Я-то знал, в чем тут дело, потому что капитан поделился со мной своей тревогой. Однажды он отвел меня в сторону и пообещал платить мне первого числа каждого месяца по четыре пенса серебром, если я буду «в оба глаза смотреть, не появится ли где моряк на одной ноге», и сообщу ему сразу же, как только увижу такого. Когда наступало первое число и я обращался к нему за обещанным жалованьем, он только трубил носом и свирепо глядел на меня. Но не проходило и недели, как, подумав, он приносил мне монетку и повторял приказание не пропустить «моряка на одной ноге».

Этот одноногий моряк преследовал меня даже во сне.

Бурными ночами, когда ветер сотрясал все четыре угла нашего дома, а прибой ревел в бухте и в утесах, он снился мне на тысячу ладов, в виде тысячи разных дьяволов. Нога была отрезана у него то по колено, то по самое бедро. Порою он казался мне каким-то страшным чудовищем, у которого одна-единственная нога растет из самой середины тела. Он гонялся за мной на этой одной ноге, перепрыгивая через плетни и канавы. Недешево доставались мне мои четыре пенса каждый месяц: я расплачивался за них этими отвратительными снами.

Но как ни страшен был для меня одноногий моряк, самого капитана я боялся гораздо меньше, чем все остальные. В иные вечера он выпивал столько рому с водой, что голова у него шла ходуном, и тогда он долго оставался в трактире и распевал свои старинные, дикие, жестокие морские песни, не обращая внимания ни на кого из присутствующих. А случалось и так, что он приглашал всех к своему столу и требовал стаканы. Приглашенные дрожали от испуга, а он заставлял их либо слушать его рассказы о морских приключениях, либо подпевать ему хором. Стены нашего дома содрогались тогда от «Йо-хо-хо, и бутылка рому», так как все посетители, боясь его неистового гнева, старались перекричать один другого и петь как можно громче, лишь бы капитан остался ими доволен, потому что в такие часы он был необузданно грозен: то стучал кулаком по столу, требуя, чтобы все замолчали; то приходил в ярость, если кто-нибудь перебивал его речь, задавал ему какой-нибудь вопрос; то, наоборот, свирепел, если к нему обращались с вопросами, так как, по его мнению, это доказывало, что слушают его невнимательно. Он никого не выпускал из трактира – компания могла разойтись лишь тогда, когда им овладевала дремота от выпитого вина и он, шатаясь, ковылял к своей постели.

Но страшнее всего были его рассказы. Ужасные рассказы о виселицах, о хождении по доске*, о штормах и о Драй Тортугас*, о разбойничьих гнездах и разбойничьих подвигах в Испанском море*.

Судя по его рассказам, он провел всю свою жизнь среди самых отъявленных злодеев, какие только бывали на море. А брань, которая вылетала из его рта после каждого слова, пугала наших простодушных деревенских людей не меньше, чем преступления, о которых он говорил.

Отец постоянно твердил, что нам придется закрыть наш трактир: капитан отвадит от нас всех посетителей. Кому охота подвергаться таким издевательствам и дрожать от ужаса по дороге домой! Однако я думаю, что капитан, напротив, приносил нам скорее выгоду. Правда, посетители боялись его, но через день их снова тянуло к нему. В тихую, захолустную жизнь он внес какую-то приятную тревогу. Среди молодежи нашлись даже поклонники капитана, заявлявшие, что они восхищаются им. «Настоящий морской волк, насквозь просоленный морем!» – восклицали они.

По их словам, именно такие люди, как наш капитан, сделали Англию грозой морей.

Но, с другой стороны, этот человек действительно приносил нам убытки. Неделя проходила за неделей, месяц за месяцем; деньги, которые он дал нам при своем появлении, давно уже были истрачены, а новых денег он не платил, и у отца не хватало духу потребовать их. Стоило отцу заикнуться о плате, как капитан с яростью принимался сопеть; это было даже не сопенье, а рычанье; он так смотрел на отца, что тот в ужасе вылетал из комнаты. Я видел, как после подобных попыток он в отчаянье ломал себе руки. Для меня нет сомнения, что эти страхи значительно ускорили горестную и преждевременную кончину отца.

За все время своего пребывания у нас капитан ходил в одной и той же одежде, только приобрел у разносчика несколько пар чулок. Один край его шляпы обвис*; капитан так и оставил его, хотя при сильном ветре это было большим неудобством. Я хорошо помню, какой у него был драный кафтан; сколько он ни чинил его наверху, в своей комнате, в конце концов кафтан превратился в лохмотья.

Никаких писем он никогда не писал и не получал ниоткуда. И никогда ни с кем не разговаривал, разве только если был очень пьян. И никто из нас никогда не видел, чтобы он открывал свой сундук.

Только один-единственный раз капитану посмели перечить, и то произошло это в самые последние дни, когда мой несчастный отец был при смерти.

Как-то вечером к больному пришел доктор Ливси. Он осмотрел пациента, наскоро съел обед, которым угостила его моя мать, и спустился в общую комнату выкурить трубку, поджидая, когда приведут ему лошадь. Лошадь осталась в деревушке, так как в старом «Бенбоу» не было конюшни.

В общую комнату ввел его я и помню, как этот изящный, щегольски одетый доктор в белоснежном парике, черноглазый, прекрасно воспитанный, поразил меня своим несходством с деревенскими увальнями, посещавшими наш трактир. Особенно резко отличался он от нашего вороньего пугала, грязного, мрачного, грузного пирата, который надрызгался рому и сидел, навалившись локтями на стол.

Вдруг капитан заревел свою вечную песню:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.Йо-хо-хо, и бутылка рому!Пей, и дьявол тебя доведет до конца.Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Первое время я думал, что «сундук мертвеца» – это тот самый сундук, который стоит наверху, в комнате капитана.

В моих страшных снах этот сундук нередко возникал передо мною вместе с одноногим моряком. Но мало-помалу мы так привыкли к этой песне, что перестали обращать на нее внимание. В этот вечер она была новостью только для доктора Ливси и, как я заметил, не произвела на него приятного впечатления. Он сердито поглядел на капитана, перед тем как возобновить разговор со старым садовником Тейлором о новом способе лечения ревматизма. А между тем капитан, разгоряченный своим собственным пением, ударил кулаком по столу. Это означало, что он требует тишины.

Все голоса смолкли разом; один только доктор Ливси продолжал свою добродушную и громкую речь, попыхивая трубочкой после каждого слова. Капитан пронзительно взглянул на него, потом снова ударил кулаком по столу, потом взглянул еще более пронзительно и вдруг заорал, сопровождая свои слова непристойною бранью:

– Эй, там, на палубе, молчать!*

– Вы ко мне обращаетесь, сэр? – спросил доктор.

Тот сказал, что именно к нему, и притом выругался снова.

– В таком случае, сэр, я скажу вам одно, – ответил доктор. – Если вы не перестанете пьянствовать, вы скоро избавите мир от одного из самых гнусных мерзавцев!

Капитан пришел в неистовую ярость. Он вскочил на ноги, вытащил и открыл свой матросский складной нож и стал грозить доктору, что пригвоздит его к стене.

Доктор даже не шевельнулся. Он продолжал говорить с ним не оборачиваясь, через плечо, тем же голосом – может быть, только немного громче, чтобы все могли слышать. Спокойно и твердо он произнес:

– Если вы сейчас же не спрячете этот нож в карман, клянусь вам честью, что вы будете болтаться на виселице после первой же сессии нашего разъездного суда*.

Между их глазами начался поединок. Но капитан скоро сдался. Он спрятал свой нож и опустился на стул, ворча, как побитый пес.

– А теперь, сэр, – продолжал доктор, – так как мне стало известно, что в моем округе находится подобная особа, я буду иметь над вами самый строгий надзор днем и ночью. Я не только доктор, я и судья. И если до меня дойдет хоть одна самая малейшая жалоба – хотя бы только на то, что вы нагрубили кому-нибудь… вот как сейчас, – я приму решительные меры, чтобы вас забрали и выгнали отсюда. Больше я ничего не скажу.

Вскоре доктору Ливси подали лошадь, и он ускакал. Но капитан весь вечер был тих и смирен и оставался таким еще много вечеров подряд.

* * *

«Часть I. Старый пират».

В оригинале первая часть называется The Old Buccaneer – Старый буканьер.

Изначально буканьерами называли моряков-дезертиров, скрывавшихся в Новом Свете от закона и занимавшихся в основном копчением мяса на решетках (буканах) и продававших его другим морякам. После выхода в свет книги А. Эксквемелина о пиратах Америки слово буканьер стало в Англии синонимом слова пират.

«…в трактире „Адмирал Бенбоу“».

Адмирал Джон Бенбоу – известная в Британии историческая личность. Родился в семье дубильщика в 1653 году. Служил как на торговых, так и на военных судах. В возрасте 36 лет стал капитаном, участвовал в Девятилетней войне, а затем руководил доками в Депфорде. В январе 1698 года, когда из России прибыло Великое посольство во главе с Петром I, русские, живя в Лондоне, три месяца провели именно в доме Бенбоу. Затем Бенбоу назначили командовать английским флотом в Вест-Индию (то есть в Америку), где он занимался в том числе и борьбой с пиратством. В августе 1702 года эскадра под командованием Джона Бенбоу в Карибском море вступила в сражение с французами. Капитаны четырех из семи английских кораблей отказались выполнить приказ своего адмирала. Бенбоу фактически сражался тремя линейными кораблями против четырех линейных кораблей и одного фрегата французов. Сам он в ходе пятидневного сражения был тяжело ранен (ядром раздробило ногу) и после ампутации в возрасте 49 лет в ноябре 1702 года скончался. События того сражения поразили тогдашнее общество. Адмирал Бенбоу, Храбрый Бенбоу оставался синонимом героизма для британских моряков и столетие спустя. Даже французы не скрывали своей высокой оценки. Их командир Жан-Батист Дюпрасс в письме к Бенбоу высказал свое искреннее восхищение его храбростью и презрение к трусости взбунтовавшихся капитанов, посоветовав их всех повесить. Поэтому название трактира «Адмирал Бенбоу» неслучайно, оно – дверь в будущий сюжет: Карибское море, пираты, бунт на корабле и, конечно же, – одноногий моряк.