Развод с генералом. Место мужа занято

Я смотрю на ключи возле чашки, на хозяйственный пакет, который пока не разобрала до конца.

– То есть мне нужно прийти с папой и сделать вид, что я от него не уходила?

– Мам, ну не говори так, – просит Даша, и я слышу, как она старается сдержать раздражение. – Это один вечер, всего несколько часов. Неужели ты не можешь ради меня?

Я открываю рот, чтобы привычно сказать, что, конечно, могу, и не произношу ни слова. Чайник рядом негромко потрескивает, остывая, а дочь все еще ждет, когда я соглашусь.

Глава 3. Ты ведь всегда понимала

– Я приеду на ужин, Даш, – говорю я, глядя на ключи возле чашки. – Только заезжать домой, чтобы мы с папой вышли оттуда вместе, не буду. Давай остальное завтра обсудим, когда увидимся.

Дочь устало вздыхает и соглашается отложить разговор. Положив телефон на стол, я почти сразу хочу набрать ее снова, сказать что-нибудь ласковое, чтобы она не ложилась спать расстроенной. Удерживаюсь только потому, что боюсь начать оправдываться и в конце концов пообещать все, чего она просит.

Утром достаю Ольгино платье и принимаюсь за работу. Сначала отвлекаюсь на каждый звук телефона, потом замечаю, что несколько минут думаю только о лишней складке возле проймы. Пальцы помнят, что нужно делать, и это неожиданно успокаивает.

Даша приезжает после двух. На пороге сразу обнимает меня, крепко, обеими руками, и я на несколько секунд закрываю глаза, уткнувшись носом в ее волосы.

– Мам, ты совсем не спала? – спрашивает она, немного отстраняясь и разглядывая мое лицо. – У тебя такие глаза, как будто ты всю ночь плакала.

– Поспала немного, просто место непривычное. Проходи, я сейчас чай поставлю.

Она забирает с площадки пакет с фруктами, снимает ботинки и застывает посреди комнаты. Смотрит на машинку, на раскрытую сумку возле шкафа, на диван, где я оставила сложенное постельное белье.

– Я почему-то думала, тут побольше, – произносит она тише. – Ты на этом диване спала?

– Он нормально раскладывается. Даш, не смотри так, здесь можно жить.

Она проводит ладонью по продавленной подушке, и я забираю пакет, зову ее на кухню. Мне и самой вчера хотелось остаться у Ирины, а сегодня не хочется оправдываться еще и за размер снятой квартиры.

На кухне Даша пытается отодвинуть стул и задевает его спинкой холодильник. Я показываю, как удобнее сесть, и ловлю себя на том, что слишком бодро рассказываю о магазине возле дома. Дочь слушает, не снимая шарфа. Потом вдруг тянется через стол и накрывает мою руку своей.

– Мам, я не понимаю, зачем тебе все это. Папа виноват, а ты теперь здесь, без своих вещей. Пусть бы он в гостевую ушел, дом ведь и твой тоже.

– Я не собираюсь ему дом дарить. Просто пока не могу там находиться.

Дочь убирает руку, стягивает шарф и кладет его на колени.

– Просто ты вчера сказала про квартиру, и я испугалась. Думала, вы опять поговорите и как-то договоритесь, а ты уже переехала.

Я ставлю перед ней чашку и достаю из шкафчика вторую.

– Нам пока не о чем договариваться. Он даже не сказал, что перестанет с ней встречаться.

Даша смотрит в чашку и трет большим пальцем край ручки.

– Я просто не думала, что у вас все настолько плохо. Когда папа рассказывал, я совсем иначе это поняла.

Вода из чайника попадает мимо моей чашки. Ставлю его на подставку и вытираю стол полотенцем, не отводя глаз от дочери.

– Когда он тебе рассказывал, Даш? Позавчера, после того как я ушла?

Она поднимает голову, и по тому, как меняется ее лицо, я понимаю ответ раньше, чем слышу.

– Нет, он раньше звонил. Недели три назад, когда мы с ним обсуждали расходы на свадьбу.

Полотенце остается у меня в руках. Мне хочется уточнить, что именно они обсуждали, найти какое-нибудь другое объяснение, но Даша уже начинает торопливо говорить:

– Он сказал, что между вами давно все по-другому. Что вы живете вместе, но каждый своей жизнью, просто никому не рассказываете. И ты про Веронику знаешь.

Сажусь на стул, потому что стоять над ней больше не могу.

– Он тебе прямо сказал, что встречается с Вероникой?

– Мам, пожалуйста, не смотри на меня так, – просит она, сжимая шарф на коленях. – Я же не знала, что он врет. Он сказал, что ты все понимаешь, просто не хочешь это обсуждать, и мне не надо лезть к тебе с расспросами.

– А ты за все это время ни разу не подумала поговорить об этом со мной?

– Я не знала, как начать такой разговор, – отвечает она едва слышно, потом вскидывает голову. – Что я должна была сказать? Позвонить и спросить, правда ли вы с папой больше не живете как муж и жена? Я вообще не хотела знать такие подробности.

Вспоминаю наши разговоры за последние недели. Даша присылала фотографии платьев, жаловалась на работу, просила посмотреть ткань. А я рассказывала, как мы с Сергеем собираемся на дачу к его товарищу, спрашивала, какие фотографии из старого альбома ей отсканировать для свадьбы.

– Я ведь с тобой почти каждый день разговаривала, – говорю я, чувствуя, как начинает дрожать подбородок. – Ты слышала, как я про него говорю. Неужели тебе ни разу не захотелось проверить, что он тебе наговорил?

Даша отводит глаза к окну.

– Я подумала, что ты сама скажешь, когда захочешь. У вас раньше тоже не все гладко было, вы ругались, а потом мирились. Ты всегда говорила, что не надо делать из ссоры катастрофу.

Я смотрю на ее руки, все еще теребящие шарф. В детстве она точно так же скручивала край футболки, если боялась признаться в разбитой чашке. Хочется убрать ткань из ее пальцев, сказать, чтобы не мучилась. От этой привычной жалости мне становится еще больнее.

– Мы ругались из-за переезда, из-за его работы, из-за того, что он мог неделю обещать починить кран. Я никогда не говорила, что согласна жить с мужем, у которого другая женщина.

– Я теперь понимаю, – произносит Даша громче. – Но тогда я ему поверила. Он же мой отец, почему я должна была сразу решить, что он меня обманывает?

– Потому что у тебя еще и мать есть, у которой можно было спросить!

Я сама вздрагиваю от своего голоса. Даша отшатывается и задевает чашку; та звякает о блюдце.

– Не кричи на меня, пожалуйста, – говорит она, и глаза у нее наполняются слезами. – Я не виновата в том, что он сделал.

Я слышу ее, понимаю, что сейчас должна остановиться, но внутри уже все горит от обиды.

– Конечно, ты не виновата. Ты просто решила не вмешиваться, пока все было удобно. А теперь я ушла, и сразу понадобилось со мной поговорить.

– Я к тебе приехала, потому что волновалась! – выкрикивает Даша, смахивая слезы тыльной стороной ладони. – Я полночи не спала, думала, как ты тут одна. А ты разговариваешь со мной так, будто это я тебя предала!

– А как мне еще это понимать? Ты знала, что он с другой, и молчала. Тебе ведь всегда было важно только, чтобы тебе самой было удобно!

Едва произношу это, вижу, как она выпрямляется. Слезы еще текут по щекам, но рот у нее становится жестким, совсем как у Сергея, когда он обижается.

– Значит, всегда? – переспрашивает она, глядя мне прямо в лицо. – Все двадцать пять лет я только этим и занималась?

Я отвожу взгляд. Перед глазами вдруг оказывается Даша с дорожной сумкой, приехавшая на мой день рождения всего на сутки, хотя я сама уговаривала ее не тратить деньги на билеты. Она тогда наврала, что у нее работа, а вечером позвонила в дверь и стояла на пороге довольная, растрепанная после поезда.

– Я сейчас про то, что ты знала и не сказала мне, – говорю я, глядя в стол.

– Но ты же сказала «всегда», мам. Я поверила папе, потому что даже представить не могла, что он будет мне такое врать. Наверное, это было глупо. Но я не сидела и не придумывала, как сделать тебе хуже.

Она встает, задевая стол коленом. Я придерживаю чашку и наконец выпускаю из пальцев мокрое полотенце.

– Даша, я не говорю, что ты специально…

– Я лучше поеду, – перебивает она, натягивая шарф. – Мы сейчас только еще больше друг друга обидим.

Хочется попросить ее остаться. Мы даже чай не выпили, она только приехала, а я уже наговорила такого, что не знаю, как вернуть нас за этот стол.

И одновременно я все еще хочу спросить, почему за три недели она ни разу не позвонила мне с простым вопросом, как я на самом деле живу.

В прихожей Даша долго не может попасть ногой в ботинок. Я машинально подаю ей ложку для обуви, и она принимает ее, не поднимая глаз.

– Я тебе напишу про завтрашний ужин, – говорит она, взявшись за ручку двери. – Адрес и время, чтобы ты не искала.

– Напиши, пожалуйста. Я приеду, мы ведь уже договорились.

Она кивает и выходит. Я остаюсь возле двери, пока не слышу, как приезжает лифт. Потом возвращаюсь на кухню и вижу на столе пакет с фруктами. Достаю виноград, который она привезла, и ставлю в холодильник, так и не попробовав.

Ближе к вечеру звоню Ирине.

– У тебя для меня работа найдется? – спрашиваю я, прежде чем успеваю передумать. – Не разово что-нибудь подогнуть, а чтобы регулярно к тебе выходить.

В трубке слышно, как она разговаривает с кем-то, просит оставить платье на вешалке. Я жду, рассматривая записанные Ольгины мерки.

– Марин, приходи к шести, – отвечает наконец подруга. – У меня последняя примерка закончится, нормально поговорим. По телефону я сейчас все равно ничего толком не соображу.

Когда прихожу в ателье, Ирина еще занята с клиенткой. Сажусь возле раскройного стола и слушаю, как они обсуждают длину рукава. Здесь знакомо все, даже коробка с пуговицами, которую подруга собирается разобрать уже несколько лет.

Проводив женщину, Ирина закрывает дверь и садится напротив меня, открыв тетрадь с заказами.

– Мне нужен человек на заказы, я уже от некоторых отказываюсь. Могла бы тебя три дня в неделю ставить, а потом посмотрим по загрузке. Но сразу предупреждаю: работа есть не только интересная.

– Я и дома не одни вечерние платья шила, Ир. Возьму и переделки, если они есть.

– Знаю, поэтому и разговариваю с тобой, а не предлагаю походить на курсы, – отвечает она, поправляя очки. – Только здесь сроки другие, Марин. Дома ты могла позвонить знакомой и перенести примерку, а тут у человека отпуск, билет куплен, ему к отъезду нужно.

У меня сразу становится горячо в лице.

– Я вообще-то не привыкла подводить заказчиков, Ир. Ты ведь знаешь, как я всегда за сроки переживаю.

– Я не сказала, что привыкла. Но ты сейчас после такого, а у нас бывают дни, когда и без развода плакать хочется. Мне нужно понимать, что ты возьмешь столько, сколько сможешь сделать, и предупредишь заранее, если не успеваешь.

Она говорит без жалости, деловито, листая тетрадь. Мне сначала хочется обидеться, потом становится легче: она действительно предлагает работу, а не придумывает повод выдать мне денег.

Мы обсуждаем дни и оплату. Ирина показывает, какие заказы можно отдать мне, объясняет, что рассчитываться будем каждую неделю за сделанное. Я записываю суммы и понимаю, что первое время все равно придется брать из накоплений, но теперь хотя бы ясно, чем их можно пополнять.

– Ты с понедельника сможешь выйти или тебе еще время нужно? – спрашивает она, протягивая мне тетрадь, чтобы я посмотрела даты.

– С понедельника смогу. Только во вторник у меня Ольга на примерку, мы уже откладывали, больше тянуть не хочется.

– Тогда пока понедельник, среда и пятница. Своих клиенток не бросай, они тебе тоже нужны.

Записываю время и только после этого замечаю, что почти полчаса не проверяла телефон.

Ирина просит помочь развесить готовые вещи. Мы убираем со стола обрезки ткани, находим потерявшуюся пуговицу, и я понемногу перестаю ждать от каждого разговора нового повода заплакать. Когда подруга гасит свет, мне даже не хочется уходить.

Уже дома несколько раз открываю переписку с дочерью. Набираю, что не имела в виду всю ее жизнь, стираю, снова начинаю. Все получается либо слишком холодно, либо так, словно ничего плохого она мне не сделала и я одна во всем виновата.

Пока я сижу над сообщением, сверху появляется уведомление от Вероники.

«Марина, добрый вечер. Отправляю обновленные варианты оформления и расчет. Завтра привезу папку в ресторан, Сергей подтвердил встречу».

Я читаю сообщение дважды, потом открываю вложение. На первой странице имена Даши и Ильи, дата свадьбы, фотография зала. На второй перечислено, что еще предстоит выбрать.

Набираю Сергея, уже не пытаясь придумать спокойное начало разговора.

– Сережа, мне сейчас Вероника написала. Она что, продолжает заниматься свадьбой?

– А что тебя удивляет? – спрашивает он после небольшой паузы. – У нас с ней все давно согласовано, предоплата внесена.

– Меня удивляет, что она собирается завтра приехать на семейный ужин, – отвечаю я. Голос дрожит, и я откашливаюсь, прежде чем продолжить: – Ты правда считаешь, что мы теперь будем вместе выбирать дочери цветы?

– Марина, мы не будем менять организатора посреди подготовки, – произносит он с усталым раздражением. – Завтра Вероника приедет с документами, ничего особенного в этом нет. И я очень прошу тебя хотя бы при отце Ильи не устраивать никаких сцен.

Глава 4. Разговор не о муже

– Тогда пусть передаст тебе документы в другое время, – говорю я, прижимая телефон к уху. – Завтра я с ней за один стол не сяду.

В трубке скрипит кресло. Сергей молчит, и я представляю, как он откидывается на спинку и трет переносицу.

– Мы собираемся обсудить свадьбу, Марина. У нее расчеты, предложения по залу, она должна ответить на вопросы. Ты предлагаешь отложить все из-за того, что тебе неприятно ее видеть?

– Мы собираемся знакомиться с отцом Ильи. Для этого Вероника не нужна. Бумаги ты можешь принести сам, а вопросы ей потом зададите.

– Никто не заставляет тебя с ней разговаривать на личные темы, – произносит он с нажимом.

Я зажимаю свободную руку между коленями. Хочется закричать, чтобы он наконец услышал меня, но я почему-то объясняю почти шепотом:

– Сережа, я позавчера увидела, как ты ее целуешь у нас дома. До сих пор вспоминаю это каждый раз, когда закрываю глаза, а ты предлагаешь мне завтра слушать, как она рассказывает про салфетки. Я не смогу там сидеть.

– Значит, теперь ты начнешь ставить условия? А Даша пусть объясняет, почему ее мать не пришла?

– Я хочу прийти. И Дашу хочу увидеть, и с отцом Ильи познакомиться. Но если там будет Вероника, меня не будет. Я тебе сейчас это говорю, чтобы завтра никто не удивлялся.

Вдруг он ответит, что обойдутся без меня, а дочь согласится? Я смотрю на экран, хотя прекрасно слышу его дыхание.

– Хорошо, завтра ее не будет, – наконец говорит Сергей. – Я сам заберу все необходимое. Но менять организатора мы не собираемся, давай сразу на этом остановимся.

От облегчения у меня немного кружится голова. Опираюсь локтем о стол и только тогда понимаю, как сильно сжимала пальцы.

– И, пожалуйста, пусть остальное остается между нами, – добавляет Сергей уже спокойнее.

– Даше ты уже рассказал, будто я про Веронику знаю и мы с тобой обо всем договорились, – напоминаю я, закрывая глаза. – Не говори больше за меня, пожалуйста.

– Я не хотел, чтобы дочь переживала. Ей совершенно незачем знать все подробности.

Снова спорить я не могу. Даша и без того слишком много сегодня услышала из-за нашего с Сергеем брака.

– Мне пора, я еще не ужинала. Завтра приеду сама, заезжать за мной не нужно.

После звонка некоторое время держу телефон возле лица. Потом пододвигаю к себе тарелку с виноградом, которую приготовила еще до сообщения Вероники. Оказывается, я очень хочу есть.

Через полчаса звонит Даша.

– Папа сказал, что завтра Вероники не будет, – произносит она осторожно, словно проверяет, можно ли вообще со мной разговаривать. – Ты с ним договорилась?

– Договорилась. Не хочу, чтобы ты завтра между нами бегала и пыталась всех успокоить.

– Видишь, он ведь согласился, – в ее голосе появляется надежда, от которой мне снова становится не по себе. – Может, вы постепенно и с остальным разберетесь? Без этих разговоров по телефону, когда каждый слышит только себя.

– Он согласился не приводить Веронику на ужин, – отвечаю я, стараясь не повысить голос. – Давай пока не будем додумывать за него остальное.

Даша замолкает. Мне хочется сказать что-нибудь ласковое, но я все еще помню, как мы расстались днем.

– Фрукты я убрала, спасибо тебе, – говорю наконец. – Виноград хороший, я попробовала.

– Я знаю, ты такой любишь, – отзывается она чуть мягче. – Я пришлю время и адрес. Спокойной ночи, мам.

Перед сном опять открываю нашу переписку. Хочу написать, что сегодня наговорила лишнего, но вспоминаю, сколько дней она знала о Веронике, и откладываю телефон. До чего же страшно, самой того не желая, рассориться еще и с дочерью.

В субботу до обеда занимаюсь Ольгиным платьем. Дважды проверяю разметку: с такой головой лучше потратить лишние пять минут, чем потом распарывать. Закончив, развешиваю платье на дверце шкафа и любуюсь ровной проймой.

Потом переодеваюсь, собираясь за хлебом. Снимаю заколку, которая все утро дергала волосы, нахожу другую и задерживаюсь перед зеркалом.

В сумке оказывается помада. Наношу немного, промокаю губы салфеткой и почти сердито убираю ее обратно: я ведь и раньше красилась, не нужно теперь искать объяснение каждому движению.

У подъезда останавливаюсь, пропуская женщину с коляской, и слышу знакомый голос:

– Как ваша машинка, пережила переезд?

Олег стоит возле соседнего входа, убирая телефон в карман куртки. Я сразу улыбаюсь, хотя еще секунду назад думала о том, не слишком ли тонко оделась.

– Уже работает. Боюсь, ей здесь нравится больше, чем в прежней комнате, свет лучше падает.

– Хорошо устроилась, – замечает он, подходя ближе. – А вы привыкли?

– Пока не совсем. Вчера спросонья пошла за водой и пыталась открыть кладовку вместо кухни.

Он смеется, и возле глаз собираются мелкие складки.

– Я после своего переезда долго парковался возле старого дома, – признается он. – Особенно когда с работы поздно возвращался. Иногда даже из машины успевал выйти, прежде чем соображал, куда приехал.

Мы стоим друг против друга, и я не понимаю, нужно ли уже прощаться. Прячу руки в карманы, чтобы не начать поправлять шарф.

– Вы куда-то торопитесь? Я за хлебом вышла, – говорю я и сразу чувствую, как теплеют щеки.

– Я тоже в пекарню собирался. Тут за углом, вы уже были?

– В магазин заходила, а в пекарню еще нет. Слушайте, может, я вас кофе угощу? За машинку. Мне тогда было так неловко, что я даже толком не поблагодарила.

– Поблагодарили, и не один раз, – отвечает он с улыбкой. – Но от кофе я не откажусь, если вы тоже выпьете.

В пекарне тепло, пахнет корицей и поджаренной корочкой. Я заказываю хлеб, два кофе и булочку с маком. Олег тоже выбирает хлеб, просит упаковать его и кивает на освободившийся столик у окна.

Он берет поднос, пока я расплачиваюсь, и дожидается, когда я сниму пальто, чтобы поставить чашку с моей стороны. Сев у окна, я почти сразу замечаю вывеску напротив.

– «Шаурма высокой кухни», – читаю я вслух. – Интересно, ее нужно есть ножом и вилкой?

Олег оборачивается к окну, потом снова смотрит на меня.

– Надеюсь, нет. Вся прелесть была в том, что можно поесть одной рукой и не опоздать обратно на работу. Придется теперь прилично себя вести.

– И не спрашивать, почему капусты больше, чем мяса, – подхватываю я, разламывая булочку.

– Еще обидятся, скажут, что у повара такое видение, – соглашается он, пряча улыбку за чашкой.

Я смеюсь и замечаю, что он смотрит уже не на вывеску, а на меня. От этого внимания становится немного неловко. Между нами маленький стол, две чашки и салфетница, которую я без всякой причины передвигаю к окну.

– Вы только себе шьете или на заказ тоже? – спрашивает он, а я с облегчением хватаюсь за знакомую тему.

– На заказ, а для себя постоянно откладываю. Все думаешь: вот это платье закончу, брюки отдам, а там уже и лето прошло.

Рассказываю, как почти год не могла поменять молнию на собственной куртке, хотя все нужное было под рукой. Олег с улыбкой показывает мне край рукава.

– А я все никак пуговицу не пришью. Пока держится, как-то не вспоминается.

Я уже протягиваю руку, чтобы посмотреть, насколько она болтается, и спохватываюсь. Мы едва знакомы, а я сейчас полезу его одевать.

– Вот теперь вы вспомнили, надо вечером пришить, – говорю я с улыбкой, возвращая руку к чашке.

– Придется. А то неловко будет перед вами с тем же самым рукавом показаться.

Он спрашивает, трудно ли переделывать готовые вещи, и слушает, даже когда я увлекаюсь и начинаю объяснять, почему нельзя просто взять и убрать несколько сантиметров в одном месте.

– То есть мою любимую фразу «тут же только немного подвинуть» вам тоже говорят? – уточняет он, когда я наконец умолкаю.

– Постоянно. Особенно когда это «немного» тянет за собой половину платья. А вам что предлагают двигать?

– Стены, в основном. Я инженер-строитель, работаю в небольшой компании. Иногда мне кажется, что люди просто не верят, сколько всего держится на одной стене.

Он рассказывает про заказчика, который просил сделать кабинет шире, но не хотел уменьшать соседние комнаты. Я смеюсь и вспоминаю женщину, принесшую отрез на юбку, а попросившую выкроить платье с рукавами.

Разговор идет так легко, что я сама не замечаю, как мы от работы переходим к старым фильмам. Я признаюсь, что иногда включаю их фоном, пока шью, потому что все равно знаю наизусть.

– А потом бросаете работу и смотрите? – спрашивает Олег, чуть наклоняя голову.

– Только любимые места. Хотя у меня в «Служебном романе» почему-то почти все места любимые.

– Я его обычно заставал по телевизору с середины, – говорит он. – Начало, наверное, видел раза в два меньше, чем конец.

Мы немного спорим о том, стоит ли пересматривать знакомое. Олегу интереснее смотреть, когда не знаешь, чем все кончится, а я пытаюсь объяснить удовольствие от фильма, в котором уже не нужно ни за кого бояться.

Потом он рассказывает, как выбрал на вечер детектив и уснул раньше, чем появился первый подозреваемый. Я смеюсь и вдруг понимаю, что уже давно не вспоминала кабинет Сергея.

Эта мысль меня пугает. Я почти машинально перевожу взгляд на обручальное кольцо, поворачиваю его на пальце. Вчера мне казалось, что еще долго ни о чем другом думать не смогу, а сегодня сижу в пекарне с почти незнакомым мужчиной, и мне хорошо.

– Кофе остыл? – спрашивает Олег, заметив, что я перестала пить.

– Немного, – отвечаю я и беру чашку. – Я просто заболталась.

Он смотрит на часы, и я тоже достаю телефон. Мы сидим здесь уже больше получаса.

– Мне еще нужно заехать кое-куда, – говорит он, помедлив. – Хорошо, что я за хлебом пошел. Обычно беру в магазине по дороге.

– А я вообще сегодня едва себя заставила выйти.

Я произношу это прежде, чем успеваю подумать, не придется ли теперь объясняться. Но Олег только улыбается:

– Тогда в следующий раз заходите в пекарню. Кофе у них, по-моему, вполне приличный.

На улице я застегиваю пальто. Олег держит свой пакет с хлебом, потом чуть наклоняется ко мне, чтобы не говорить слишком громко возле входа.

– Марина, а вы завтра свободны? Здесь недалеко парк, я иногда туда хожу. Можно было бы прогуляться, а потом еще кофе выпить.

Я смотрю на него, уже понимая, что отвечу, но почему-то не могу сразу произнести. Впереди сегодняшний ужин, у Даши все еще обида на меня, Сергей уверен, что я скоро успокоюсь. У меня самой жизнь пока помещается в сумку и несколько пакетов.

– Часам к одиннадцати сможете? – уточняет он и, заметив мою заминку, добавляет: – Можно позже, мне завтра не к спеху.

– К одиннадцати удобно, – отвечаю я. – Я бы с удовольствием прошлась.

Оттого, что это сказано вслух, становится одновременно радостно и тревожно. Мы обмениваемся номерами, и я сохраняю его как «Олег», так и не спросив фамилию.

До двора идем вместе, а потом он поворачивает к своей машине. Я поднимаюсь в квартиру и ставлю хлеб на кухонный стол. Из пакета еще пахнет теплой корочкой.

К вечеру за окном темнеет. Даша присылает адрес ресторана и время, я отвечаю, что буду, и достаю блузку. Нужно погладить воротник, подобрать брюки, а я прикладываю блузку к себе и думаю, не будет ли в ней холодно завтра в парке.

Телефон негромко звякает. Олег пишет, что будет ждать у пекарни в одиннадцать, и желает хорошего вечера. Я отвечаю, потом еще раз перечитываю его сообщение.

В темном окне отражается моя улыбка. Я даже касаюсь губ: не заметила, когда начала улыбаться. Мне предстоит ужин, на который страшно идти, а я уже хочу, чтобы поскорее наступило воскресенье, и думаю не о том, как объясняться с мужем, а о том, понравилась ли я мужчине, с которым собираюсь гулять.