Развод. Он тебе не дедушка

Сергей трёт переносицу большим и указательным пальцами. Я тысячу раз видела этот жест после тяжёлого рабочего дня и обычно сразу переставала его расспрашивать.

Сейчас мне хочется убрать его руку от лица, чтобы он хотя бы смотрел на меня, пока отвечает.

– Артём любит Мишу, ребёнок растёт в нормальной семье, ему хорошо. Ты сама видела, какие у них отношения, – произносит Сергей и тут же добавляет, заметив моё лицо: – Я не говорю, что всё правильно получилось. Но сейчас нельзя просто взять и перечеркнуть всё, что у них есть.

– Ты слышал его сегодня за завтраком? Он думает о втором ребёнке, Серёж. Он сидел рядом с тобой и рассказывал, как будет менять работу, чтобы больше бывать дома.

Я чувствую, что начинаю задыхаться от слёз, и отворачиваюсь к раковине. На дне лежит детская ложка. Миша утром смахнул её со столика, Артём поднял и попросил меня сполоснуть, а потом нашёл другую.

Я беру эту ложку, зачем-то открываю воду, но пальцы плохо слушаются, и она выскальзывает.

Сергей подходит ближе.

– Вот поэтому я и прошу тебя не говорить с ним сейчас. Ты сама еле стоишь, а хочешь такой разговор начинать. Дай мне хотя бы несколько дней, я сам с ним поговорю.

Я закрываю кран и поворачиваюсь к нему.

– Ты только что просил меня не говорить вообще. Теперь тебе нужно несколько дней, а потом что будет, опять неподходящий момент? У Алины я уже слышала, как давно она ждёт.

Он резко выпрямляется, и впервые за всё время в его лице появляется не тревога, а злость.

– Ты под дверью стояла и слушала, сколько тебе было нужно, а теперь считаешь, что можешь судить обо всём по одному разговору?

У меня даже слёзы на секунду останавливаются.

– Я несла вашему ребёнку чистое одеяло, Серёж. Простите, что не постучала заранее и не дала вам времени придумать что-нибудь получше.

Он прикрывает глаза, словно это я сейчас сказала лишнее.

В коридоре тихо скрипит половица. Я поворачиваю голову и вижу Алину. Она стоит у стены, одной рукой держась за локоть другой, и смотрит на Сергея. Лицо у неё красное, губы припухли, но плакала она явно не из-за меня.

– Он просыпаться начал, вы можете немного тише? – спрашивает она шёпотом, переводя взгляд на моё лицо.

Я поднимаю из раковины выскользнувшую ложку и вдруг понимаю, что не смогу сейчас разговаривать ещё и с ней. Если она начнёт объяснять про чувства, я действительно закричу так, что услышат соседи.

– Иди к Мише, Алина. Только ко мне пока не подходи, пожалуйста, потому что я не знаю, что тебе скажу.

Она прижимает губы друг к другу, снова смотрит на Сергея и уходит.

Я провожаю её взглядом. Даже теперь она ждёт решения от него. В моём доме, рядом со мной, после всего, что я услышала.

Сергей делает движение в сторону коридора, но остаётся на месте.

– Давай хотя бы сегодняшний день переживём спокойно. Люди придут, родители Алины уже собираются, моя сестра звонила. Не надо устраивать это на Мишином празднике.

Я смотрю на стол, на рассыпанные возле ножниц бумажные кружочки, на угол скатерти, который он утром так тщательно гладил.

– Позвони всем и скажи, что я плохо себя чувствую. Это даже не будет неправдой, – отвечаю я, вытирая мокрые руки о полотенце. – Гостей сегодня не будет.

Он молча достаёт телефон. Мне кажется, что сейчас он хотя бы спросит, нужна ли вода, но Сергей начинает искать номер и, уже поднося телефон к уху, произносит:

– Только не принимай никаких решений, пока мы нормально не поговорили. Я тебя очень прошу, Лена.

Я не отвечаю. Если открыть рот сейчас, из него выйдет такой звук, которого я сама испугаюсь.

Пока Сергей предупреждает родственников, я иду в ванную. Закрываю дверь, опираюсь ладонями на раковину и смотрю в зеркало. Лицо у меня чужое, с красными пятнами возле носа, а на лбу прилипла тонкая прядь волос. Я приглаживаю её мокрой рукой, будто именно это сейчас нужно исправить.

Хочется умыться и вернуться в утро. Снова переживать из-за крема, спорить с Артёмом о фотографиях, просить мужа не хватать ягоды пальцами.

За дверью Сергей говорит кому-то, что у меня, наверное, поднялось давление.

Я наклоняюсь и плещу воду в лицо.

Когда возвращаюсь на кухню, телефон лежит возле тарелки. Ольга спрашивает в сообщении, во сколько можно подъехать поздравить именинника, чтобы не разбудить его.

Я пишу, что сегодня ничего не будет, мне нездоровится. Почти сразу приходит вопрос, нужна ли помощь. Я смотрю на экран, но ответить не успеваю: в прихожей поворачивается ключ.

– Мам, я хлеб взял тот, который ты любишь, только он ещё тёплый, не закрывай его в пакет. И свечку другую купил, у этой огоньки какие-то цветные должны быть, – говорит Артём, входя с двумя тяжёлыми сумками.

Я стою у стола и не могу заставить себя сделать шаг.

Он ставит покупки на пол, выпрямляется и наконец смотрит на меня.

– Ты чего такая бледная? Мам, что случилось, пока меня не было? – Улыбка исчезает с его лица, и он сразу подходит ближе.

Сергей появляется из гостиной с телефоном в руке.

– Матери нехорошо, мы гостей отменили. Ты воду пока убери в холодильник, а я ей сейчас…

– Артём, пойдём со мной, пожалуйста. Мне нужно с тобой поговорить, – перебиваю я, стараясь смотреть только на сына.

Он переводит взгляд с меня на отца.

– Может, сначала давление померяем? Ты сядь хотя бы, а то у тебя руки трясутся.

Я смотрю на свои пальцы. Оказывается, я всё ещё сжимаю полотенце, которое взяла на кухне.

– Я сяду, только пойдём в гостиную. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Сергей делает шаг к нам.

– Лена, мы же только что обсуждали, что ты сейчас не в состоянии…

– Пап, дай я у неё сам спрошу, что происходит. – Артём хмурится и берёт меня под локоть. – Пойдём, мам, только не пугай меня, пожалуйста.

Он помогает мне дойти до дивана, словно я действительно заболела. От этой заботы становится ещё больнее. Через минуту мне придётся произнести слова, после которых он уже не сможет смотреть на сегодняшний день так же, как до поездки в магазин.

Артём прикрывает дверь и присаживается рядом, развернувшись ко мне всем корпусом.

– Вы с отцом поругались или что-то случилось? Только скажи нормально, потому что у меня уже всякое в голове, – просит он, заглядывая мне в лицо.

Я пытаюсь начать, но во рту так сухо, что приходится сглотнуть несколько раз.

– Я сейчас услышала разговор твоей жены с отцом. Случайно услышала, когда несла Мише одеяло в комнату.

Артём ждёт продолжения. Я вижу, как он старается не торопить меня, хотя уже начинает нервничать.

– Алина спрашивала его, до каких пор их сын будет называть его дедушкой, – произношу я и замечаю, как Артём сжимает пальцы, а потом медленно отодвигается. – Тём, я понимаю, как это звучит, но я слышала весь разговор. Они говорили о Мише.

Сын смотрит на меня, потом коротко и совершенно неестественно усмехается.

– Подожди, ты сейчас о чём вообще? Алина что-то сказала папе про Мишу, и ты решила… Мам, ты можешь объяснить, что именно ты пытаешься мне сказать?

Мне хочется, чтобы он продолжал переспрашивать. Пока он не понял, ещё можно сидеть рядом, чувствовать тепло его плеча и не видеть в его глазах того, что появится сейчас.

Я заставляю себя договорить.

– У твоего отца связь с Алиной. Она сказала, что ты растишь его ребёнка, а он ответил, что знает, что Миша его сын.

Артём откидывается назад и смотрит на меня уже совсем иначе.

– Ты правда хочешь, чтобы я сейчас поверил, что мой отец спал с моей женой, а я целый год растил их ребёнка? Мам, послушай себя, ты же понимаешь, что ты мне сейчас говоришь, – произносит он с попыткой усмехнуться, но рот у него кривится, и он отворачивается.

Я кладу полотенце на колени, потому что больше не могу смотреть, как тереблю его край.

– Я понимаю, Тёма. Поэтому я и не знаю, как тебе это сказать так, чтобы тебе не было больно.

Он встаёт с дивана и подходит к окну. Несколько секунд стоит ко мне спиной, потом резко поворачивается.

– А папа тебе что сказал? Ты у него спросила, что это заразговор был, или сразу решила меня посадить и рассказать?

– Спросила. Он сказал, что это длится больше двух лет и что про Мишу они узнали после рождения. А первым делом потребовал, чтобы я тебе не говорила.

Артём смотрит мне в лицо так пристально, словно пытается поймать меня на какой-то мелочи.

– Ты что-то не так поняла. Я не знаю, что именно, но ты не могла вот так пройти мимо комнаты и услышать… Они бы не стали здесь об этом говорить, если бы это было правдой, – говорит он быстро, почти не переводя дыхания.

Я тоже хочу, чтобы они не стали. Чтобы у них хватило хотя бы страха перед тем, что они делают. Но Сергей уже закрывал за собой дверь детской, уже стоял напротив меня и говорил про несколько дней.

– Я тоже не думала, что такое можно услышать в собственном доме. Но я не придумала этого, Артём.

Он проводит ладонью по рту и начинает ходить между окном и диваном. На третьем шаге задевает ногой ленту от шарика, раздражённо отбрасывает её в сторону и тут же останавливается, будто сам не понял, зачем это сделал.

– Ты с Алиной что-то не поделила? Она тебе опять сказала, чтобы ты не лезла с советами, или папа за неё вступился? – спрашивает он, глядя мимо меня.

Я поднимаю голову.

– Ты сейчас серьёзно считаешь, что я могу такое выдумать из-за ссоры с невесткой?

– Я вообще не понимаю, что мне считать! – Он повышает голос и сразу оглядывается на дверь. – Ты сидишь и рассказываешь мне, что у меня вся жизнь какая-то… Я не знаю, мам, как на это реагировать, я просто не знаю.

Я чувствую, как по щеке течёт слеза, но не вытираю её.

– Я от тебя сейчас ничего не требую. Ты можешь сам поговорить с ними, задать вопросы, разобраться. Только я не могла знать это и продолжать тебе улыбаться.

Артём смотрит на меня, и в его лице появляется обида, от которой у меня сжимается горло.

– А зачем нужно было именно сегодня? Ты видела, как я с утра носился, как мы всё готовили. Нельзя было хотя бы подождать, пока день закончится?

Я пытаюсь вдохнуть поглубже, но воздух застревает где-то под рёбрами.

– Чтобы ты ещё несколько часов говорил ему «дедушка», а я слушала и молчала? Тём, я не выдержу этого. Я уже не могу.

Он качает головой, будто я опять отвечаю не то, и идёт к двери.

– Пап, зайди сюда, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты при мне объяснил, что мама услышала, – зовёт он достаточно громко, чтобы его было слышно в коридоре.

Сергей появляется почти сразу.

Я смотрю на него и понимаю, что он всё это время был рядом. Возможно, слышал каждое слово. Он останавливается у кресла, кладёт руку на спинку и смотрит на сына с тем внимательным выражением, с которым когда-то слушал его школьные объяснения.

– Артём, мы с матерью сейчас очень тяжело поговорили, и она на эмоциях сделала выводы, с которыми…

– Я не про её эмоции спрашиваю. Она говорит, что у тебя с Алиной связь и что Миша от тебя, – перебивает сын, глядя прямо на него. – Ты можешь сказать, почему она это услышала?

Сергей поворачивается ко мне. Я встречаю его взгляд, и он быстро отводит глаза.

– Она услышала часть разговора, который вообще не предназначался для неё. Потом мы начали выяснять отношения, наговорили друг другу всякого. Я прошу тебя сейчас не принимать всё это как установленный факт.

Я встаю с дивана так резко, что полотенце падает на пол.

– Ты мне полчаса назад сказал, что знал про ребёнка. Ты сам назвал, сколько это продолжается, а теперь стоишь перед ним и рассказываешь про мои эмоции? – Голос у меня срывается, и последние слова выходят почти криком.

Сергей морщится и поднимает ладонь.

– Вот видишь, в каком она состоянии. Лена, пожалуйста, сядь, мы не сможем ничего обсудить, пока ты так разговариваешь.

Артём смотрит на отца, потом на меня. У него под глазом начинает подёргиваться мышца, и я почему-то не могу перестать за ней следить.

– Ты можешь просто ответить, было у тебя с ней что-нибудь или нет? – спрашивает он тише, но Сергей почему-то от этого вопроса ещё сильнее выпрямляется.

– Я не буду устраивать допрос под крики матери. Нам нужно всем успокоиться и поговорить нормально, без обвинений и…

– Господи, Серёж, да скажи ты ему хоть сейчас правду! – Я закрываю лицо ладонью и сразу убираю её, потому что хочу видеть, как он будет отвечать. – Он же твой сын, он перед тобой стоит и просит тебя не врать.

Артём резко поворачивается ко мне.

– Мам, дай мне самому с ним поговорить! Я задал вопрос и хочу услышать ответ, а не вас обоих одновременно, – говорит он таким голосом, которого я от него прежде не слышала.

Я замолкаю.

В коридоре раздаётся Мишин плач, и почти сразу в дверях появляется Алина. Ребёнок сидит у неё на руках, сонный, с красной щекой, и тянет пальцы ко рту. Она смотрит на нас, потом останавливает взгляд на муже.

– Вы его разбудили, он теперь не успокоится. Артём, пожалуйста, давай не будем сейчас орать при нём, – просит она, поглаживая Мишу по спине.

Сын делает к ней шаг.

– Ты с моим отцом о чём говорила, пока я в магазин ездил? Только мне, пожалуйста, не надо про то, что мама не в себе.

У Алины меняется лицо. Она не смотрит на Сергея, но я вижу, как ей хочется это сделать.

– Давай мы с тобой отдельно поговорим. Я не хочу сейчас ничего обсуждать, пока все на взводе, – отвечает она, прижимая Мишу чуть крепче.

Ребёнок выгибается у неё на руках и начинает плакать громче. Артём автоматически забирает его, поправляет задравшуюся кофточку и прижимает к себе.

– Я здесь, Миш, я никуда не ушёл. Сейчас мы с тобой умоемся, только не плачь, пожалуйста, – говорит он привычным мягким голосом, хотя сам смотрит на жену так, словно впервые её видит.

Миша цепляется за его ворот и прячет лицо у него на шее.

У меня подкашиваются колени, и я снова сажусь. Сергей всё ещё стоит возле кресла, Алина – в дверях. Никто из них так и не сказал сыну ничего понятного, а я вижу, как он из последних сил держится за возможность, что всё это можно объяснить.

– Артём, ты не обязан мне верить сразу. Но я передала тебе то, что слышала, и отец сейчас знает, что я говорю правду, – произношу я уже тише.

Сын поворачивается ко мне. Он осторожно покачивает Мишу, и от этого движения весь разговор кажется ещё страшнее.

– Мам, тебе лучше сейчас уехать. Я хочу поговорить с ними без тебя, потому что я уже вообще ничего не понимаю, – говорит он, не встречаясь со мной глазами.

Я смотрю на него и сначала думаю, что ослышалась.

– Ты хочешь, чтобы уехала я? – спрашиваю я и сразу добавляю, не дожидаясь ответа: – Тём, я могу выйти в другую комнату, мне не нужно слушать ваш разговор.

Он сжимает губы. Миша поднимает голову, трогает его подбородок влажными пальцами, и Артём машинально целует детскую ладонь.

– Я не говорю, что верю им, а тебе нет. Но ты сейчас всё время вмешиваешься, и у меня голова уже не соображает. Пожалуйста, дай мне хотя бы самому разобраться.

Сергей отходит от кресла.

– Никому не надо никуда уезжать. Сейчас все успокоятся, мы…

Я поворачиваюсь к нему, и он замолкает.

Мне хочется спросить сына, почему он не может попросить выйти отца. Почему я должна покинуть собственный дом и остаться одна в день, к которому столько готовилась. Но Артём стоит передо мной с ребёнком на руках, серый от потрясения, и я понимаю, что ответа всё равно не будет.

– Я уеду, – говорю я, поднимаясь. – Только не потому, что мне нечего больше сказать. Я просто не могу здесь оставаться.

Артём смотрит в сторону.

– Может, тебе полегчало от того, что ты выговорилась, а мне теперь как на всё это смотреть? – спрашивает он глухо, и я вижу, как у него дрожит уголок рта.

Я задерживаюсь рядом с ним. Мне хочется прикоснуться к его щеке, как утром пригладила волосы, но сейчас я не решаюсь.

– Мне не стало легче, Тёма. Я тоже сегодня узнала, с кем живу, и не знаю, что с этим делать.

Он ничего не отвечает. Только поворачивается так, чтобы Миша не дотянулся до висящего рядом шарика.

Я выхожу из гостиной и иду в спальню.

***

У нас до сих пор лежит на кровати чистое бельё, которое я утром не успела убрать в шкаф. Сергей сдвинул его к изножью, когда переодевался, и сверху бросил домашнюю футболку.

Я беру её двумя пальцами, собираясь отнести в корзину, потом останавливаюсь и кладу обратно.

Сумка стоит на верхней полке. Обычно я зову мужа, чтобы он достал её, но сейчас придвигаю стул и лезу сама. Колени дрожат, край полки больно упирается в запястье. Когда сумка наконец оказывается у меня в руках, вместе с ней падает старый чехол от фотоаппарата.

На секунду я просто стою на стуле и смотрю вниз.

Нужно слезть, собрать вещи, понять, куда ехать. Я знаю все эти действия по отдельности, но соединить их в одну последовательность почему-то очень трудно.

Телефон вибрирует в кармане. Ольга звонит уже второй раз.

Я отвечаю и не успеваю поздороваться.

– Лен, ты меня напугала. Что у тебя случилось, давление или что-то другое? – спрашивает она без обычных шуток.

Я сажусь на край кровати, прижимая телефон к уху.

– Можно я к тебе сегодня приеду? И, наверное, ещё на пару дней останусь, если у тебя получится.

После небольшой паузы Ольга отвечает уже совсем другим голосом:

– Конечно, приезжай. Ты только скажи, тебя забрать надо или ты сама доберёшься?

Я смотрю на сумку, на раскрытый шкаф, на свою туфлю, которую задела, когда двигала стул.

– Я такси вызову. За руль сейчас не хочу, у меня руки никак не перестанут трястись.

– Тогда вызывай и приезжай, я дома. Полотенца у меня есть, шампунь тоже, не собирайся так, будто на месяц уезжаешь, – говорит она спокойно, и от этой обычной заботы я вдруг начинаю плакать по-настоящему.

Приходится отнять телефон от лица. Я прижимаю кулак ко рту, стараясь дышать тише, но Ольга всё равно слышит.

– Лен, не рассказывай пока, раз не можешь. Приезжай, я тебя встречу, – добавляет она, и я несколько раз киваю, прежде чем вспоминаю, что она меня не видит.

Положив телефон, я долго вытираю лицо бумажной салфеткой. Потом начинаю складывать вещи.

Сначала беру зачем-то нарядную блузку, в которой собиралась сидеть за праздничным столом. Держу её на коленях, разглядывая пуговицы, и возвращаю на вешалку. Вместо неё достаю две обычные кофты, джинсы, бельё и пижаму.

Паспорт лежит в ящике вместе с документами на машину и старыми гарантийными талонами. Я вынимаю его, нахожу банковские карты, проверяю, где ключи от ателье. От этого становится немного легче: хотя бы с такими вещами я пока могу разобраться.

Из коридора слышны голоса. Слов не разобрать, но Артём говорит громче остальных. Я замираю с зарядкой в руках, пытаясь расслышать, и тут же злюсь на себя.

Я и без того сегодня услышала больше, чем могла вынести.

В дверь спальни негромко стучат. Сергей заходит, не дожидаясь ответа, и останавливается возле кровати.

– Ты куда собралась? Лена, давай не будем сейчас доводить всё до такого, ты потом сама пожалеешь, что уехала на нервах.

Я убираю зарядку в боковой карман сумки и закрываю молнию.

– Я еду к Оле. Где лежат мои вещи, я знаю, остальное заберу, когда смогу.

Он смотрит на сумку с раздражением, которое старается скрыть.

– Ты же понимаешь, что Артём не хотел тебя выгонять. Он сейчас сам не свой, нельзя каждое слово принимать так близко.

Я поворачиваюсь к мужу.

– Я не уезжаю от Артёма, Серёж. Я уезжаю от тебя, а с сыном мы потом поговорим.

Он опускает взгляд, потом подходит к окну и поворачивается ко мне спиной.

– Мы двадцать девять лет вместе. Неужели ты правда готова вот так собрать сумку и всё закончить за один день?

Я смотрю на его затылок, на знакомую линию плеч. Ещё вчера я спросила бы, не болит ли у него шея, потому что он опять весь вечер сидел над телефоном.

– Ты больше двух лет жил так, как считал нужным, а мне предлагаешь за час придумать, как с этим смириться. Я сегодня больше не могу разговаривать, пожалуйста, выйди.

Сергей не сразу двигается с места. Мне кажется, что он всё-таки хочет что-то сказать, но вместо этого поправляет лежащую на подоконнике ручку и выходит.

Я смотрю ему вслед, пока не закрывается дверь.

Такси приезжает быстрее, чем я ожидала. Водитель пишет, что ждёт у ворот, и я несколько секунд не понимаю, почему должна торопиться. Потом надеваю кофту, беру сумку и выхожу в коридор.

В гостиной тихо. Мишиного голоса не слышно, зато из кухни доносится звон чашки. Я не знаю, кто там, и не иду смотреть.

У вешалки достаю из шкафа удобные туфли для работы, складываю их вместе с тапочками в пакет. Ставлю его на тумбу, пока надеваю куртку, и долго не могу попасть рукой в рукав: подкладка вывернулась, мешает, цепляется за пальцы.

Я почти готова расплакаться снова из-за этой дурацкой подкладки, когда сзади раздаётся голос сына.

– Мам, тебе сумку до машины донести? – спрашивает Артём, остановившись возле двери гостиной.

Я поворачиваюсь так быстро, что ремень соскальзывает с плеча.

У него красные глаза. Он стоит босиком, в одной руке держит Мишину бутылочку, а другую прячет в кармане. Я вижу, как ему тяжело даже смотреть на меня, и на секунду почти решаю остаться. Хотя бы ради того, чтобы ещё раз всё объяснить, найти другие слова, не оставлять его здесь с ними.

– Я сама донесу, она лёгкая. Ты только позвони мне потом, когда сможешь, ладно? – прошу я, поправляя ремень.

Артём кивает, но ничего не обещает.

Из комнаты зовёт Алина. Он поворачивает голову на её голос, и я понимаю, что сейчас он уйдёт.

– Я буду у Оли, если понадоблюсь. Адрес у тебя есть, – добавляю я, уже чувствуя, как щиплет в носу.

– Я помню, где она живёт, мам. Ты только доедь нормально и напиши, что добралась, – отвечает он тихо, не глядя мне в глаза.

Мне хочется обнять его, но я почему-то продолжаю держаться за ремень сумки и смотреть на детскую бутылочку в его руке. Я слишком долго думаю, как сделать этот шаг, и он успевает отойти.

Я выхожу во двор.

Воздух кажется неожиданно холодным. За калиткой стоит незнакомая машина, водитель смотрит в телефон и не замечает меня сразу. Я машу ему, он выходит открыть багажник, но я говорю, что поставлю сумку рядом с собой.

Прежде чем сесть, оглядываюсь на дом.

Сквозь окно видны голубые шары. Один опустился ниже остальных и касается лентой спинки стула. Торт так и стоит в холодильнике, свечка лежит где-то в пакете с хлебом, а на столе остались наши фотографии.

Я задерживаюсь возле открытой дверцы, поправляя ремень сумки. Водитель спрашивает, всё ли в порядке, и я киваю, хотя продолжаю смотреть на крыльцо.

Дверь открывается.

Я сразу поднимаю голову, уже готовая сказать Артёму, что он может поехать со мной, что мы придумаем, куда поставить кроватку, что ничего сейчас не нужно решать навсегда.

Но из дома выходит Сергей с пакетом, который я забыла на тумбе.

– Ты обувь оставила, я решил вынести, пока не уехала, – говорит он, протягивая его мне.

Я принимаю пакет и ставлю на сиденье.

Сергей стоит рядом, хмурясь, потом наклоняется чуть ближе, чтобы водитель не услышал.

– Вот скажи, зачем ты всё-таки ему рассказала? Ты же видела, в каком он теперь состоянии, Лен, – произносит он устало, будто мы с ним уже много раз обсуждали мою неразумную выходку.

Я смотрю мимо него на открытую дверь и ещё несколько секунд жду, что сын появится на крыльце. Потом сажусь в машину, ставлю сумку на колени и прошу водителя ехать.

Г