Развод. Он тебе не дедушка

Лолита Ланская

Развод. Он тебе не дедушка

Глава 1. День рождения, которого мы так ждали

– До каких пор наш сын будет называть тебя дедушкой?

Я останавливаюсь у двери детской, прижимая к себе чистое одеяльце, которое только что сняла с сушилки. Алина говорит негромко, но в притихшем доме слышно каждое слово, и я машинально оборачиваюсь в сторону прихожей, хотя Артём уехал в магазин всего несколько минут назад.

– Я тебя прошу, давай хотя бы сегодня без этого, – отвечает ей Сергей тем усталым, раздражённым голосом, которым разговаривает со мной, когда я возвращаюсь к неприятной для него теме.

Я смотрю на узкую полоску света между дверью и косяком и никак не могу заставить себя пошевелиться.

***

За три часа до этого я ещё переживаю, что крем на торте получился слишком мягким.

Ставлю блюдо в холодильник, вынимаю его обратно, потому что забыла убрать с полки банку огурцов, и едва не задеваю локтем чашку с остатками кофе. Кофе давно холодный, но заваривать новый уже некогда: на столе лежат фотографии, в гостиной ждёт неглаженая скатерть, а Артём написал, что они выезжают.

– Лен, ты зачем опять всё сама затеяла? Мы же могли заказать нормальный торт, тебе бы хоть поспать дали. – Сергей появляется на кухне, на ходу застёгивая ремешок часов, и останавливается возле стола.

– То есть мой, по-твоему, ненормальный? Ты сначала на него посмотри, а потом уже оскорбляй женщину, которая до половины первого бисквиты остужала. – Я поворачиваю к нему блюдо, придерживая его обеими руками.

Он наклоняется, разглядывает белый крем, ягоды и маленького медведя, которого я вчера раза четыре переставляла с места на место.

– Торт прекрасный, а женщина почему-то сразу ругается. Я вообще-то о тебе забочусь, но у тебя это, как обычно, не предусмотрено. – Он улыбается и тянется пальцем к крему на краю миски.

Я успеваю стукнуть его по руке кухонным полотенцем, хотя он всё равно пробует.

– Ложка рядом лежит, культурный ты человек. И не трогай ягоды, я их ровно столько оставила, сколько нужно.

Сергей облизывает палец с совершенно мальчишеским довольным видом, потом обнимает меня за плечи и целует в висок. От него пахнет гелем после бритья и тем одеколоном, который я подарила ему зимой.

– Вкусно получилось, Лен. Только ты сама-то сегодня завтракала или опять будешь до вечера на одном кофе бегать? – спрашивает он уже без шутки, заглядывая мне в лицо.

– Сейчас Артём с Алиной приедут, вместе поедим. Ты лучше скатерть погладь, пожалуйста, а я тут закончу, иначе мы до их приезда даже стол не освободим.

Он вздыхает, будто я предлагаю ему заново построить дом, но за утюгом идёт.

Я провожаю его взглядом и улыбаюсь. Сергей умеет поворчать так, что человек со стороны решит, будто его заставляют делать что-то совершенно непосильное. Однако скатерть он погладит аккуратно, не оставив ни одной складки, а потом ещё позовёт меня посмотреть, как хорошо получилось.

Эту скатерть я достаю редко. Она льняная, тяжёлая, с вышитыми по краям синими цветами. Мама отдала её мне, когда мы с Сергеем только поженились, и отдельно предупредила, чтобы я не берегла хорошую вещь только для гостей.

На одном углу до сих пор виднеется бледное пятнышко от вишнёвого компота. Артём оставил его в свой седьмой день рождения, когда пытался одновременно показать всем новый велосипед и дотянуться до стакана. Я тогда ужасно расстроилась, а сейчас каждый раз нахожу это пятно и думаю, что надо было поменьше кричать из-за какой-то скатерти.

Из гостиной доносится голос Сергея:

– Лен, здесь тот самый угол с пятном. Его к стене повернуть или ты теперь специально всем показываешь, какой у нас исторический текстиль?

– Поверни к стене, только не начинай опять рассказывать, что это ты спокойно отнёсся, а я одна возмущалась. Ты тогда полчаса Артёму объяснял, почему нельзя ставить велосипед возле стола, – отзываюсь я, убирая торт на освобождённую полку.

Сергей смеётся, а я вытираю руки и берусь за фотографии.

Я хотела выбрать двенадцать, по одной на каждый Мишин месяц, но остановиться не получилось. На первой Артём держит крошечный свёрток так осторожно, словно боится даже дышать. На другой Миша спит у него на груди, широко раскинув руки. Есть фотография с первой прогулки, с кабачковым пюре на лбу, с огромной погремушкой, которую Сергей зачем-то купил трёхмесячному ребёнку.

Отдельно я распечатала снимок, где мы все вместе. Алина сидит на диване с Мишей на коленях, Артём обнимает её за плечи, а мы с Сергеем стоим за ними. На мне домашняя кофта, у сына торчит воротник, Миша смотрит куда-то мимо камеры, зато никто не старается казаться красивее, чем есть.

Я прикрепляю этот снимок в середине ленты.

В прихожей хлопает дверь, и сразу становится слышно, как Артём пытается протиснуться внутрь со связкой шаров.

– Мам, только не спрашивай, почему их столько. Я заказал десять, мне сказали, что от пятнадцати скидка, и я почему-то решил, что это очень выгодное предложение. – Он появляется в дверном проёме, почти полностью скрытый за голубыми и белыми шарами.

За ним входит Алина с Мишей на руках и большой сумкой через плечо.

– Он ещё хотел цифру размером с себя взять, но я напомнила, что у нас в машине должен поместиться ребёнок, – говорит она, поправляя сползшую с плеча лямку. – Елена Викторовна, заберите кого-нибудь из нас, пожалуйста, а то я сейчас вместе с этой сумкой на пол сяду.

Я бросаю фотографии и подхожу к ней. Миша замечает меня, сразу подаётся вперёд и хватается за ворот моей кофты. Когда я принимаю его на руки, он прижимается ко мне горячей щекой, но уже через секунду тянется к серьге.

– Вот так бабушку и поздравляют с первым годом в новой должности, сразу за ухо берут. Ты хоть поцеловать себя дай, именинник, я же с утра тебя жду, – говорю я ему в мягкие волосы и целую за ухом.

Он пахнет детским шампунем, молоком и немного – Алиным кремом. Я люблю этот запах так сильно, что всякий раз задерживаю его у себя на руках дольше, чем собиралась.

Алина снимает куртку и наклоняется к сыну, застёгивая расстегнувшуюся кнопку у него на вороте.

– Он в машине минут десять поспал, поэтому теперь уверен, что отдыхать больше не нужно. Но вы ему не верьте, через час начнёт ко всему придираться, – предупреждает она, улыбаясь Мише.

Выглядит она сегодня нарядно. На ней мягкое светлое платье, волосы уложены, хотя у висков уже выбились тонкие пряди. Под глазами заметны тени.

– Ты сама-то ела? У меня сырники готовы, сейчас только разогрею. И кофе нормальный сварим, а то мой уже можно вместо холодного компресса использовать.

– Я только чай успела выпить, потому что один мой мужчина искал ключи, а второй не хотел надевать штаны. – Алина смотрит на Артёма с усталой усмешкой.

– Ключи лежали в Мишиной коробке с кубиками, я бы сам туда ни за что не догадался заглянуть. И вообще, со штанами мы в итоге договорились, – возражает Артём, освобождая из-под потолка застрявший шарик.

Сергей выходит из гостиной с утюгом в руке, видит внука и сразу ставит утюг на тумбу.

– Ну что, взрослый человек, пойдёшь к дедушке или сегодня только с женщинами общаешься? – Он протягивает руки, и Миша внимательно смотрит на него, прежде чем согласиться.

Я передаю ребёнка мужу. Сергей поднимает его повыше, и Миша смеётся, хватая его за нос.

– Ты его только не подкидывай, он недавно ел, а футболку ты, между прочим, только что чистую надел, – предупреждает Артём, наблюдая за ними из-под шаров.

– Я тебя как-то вырастил, можешь на пять минут перестать руководить. Хотя ты в его возрасте, кажется, был потяжелее, – отвечает Сергей и поворачивает Мишу к себе.

Алина смотрит на них, потом опускает глаза и начинает вытаскивать из сумки детские вещи. Я забираю у неё контейнер с едой, ставлю в холодильник и спрашиваю, во сколько Миша обычно обедает.

Она отвечает не сразу, словно не расслышала, а потом называет время и просит сварить ей кофе покрепче. Ночь, видимо, действительно была тяжёлая.

На кухне мы рассаживаемся кое-как. С большого стола всё ещё не убраны фотографии, поэтому тарелки приходится ставить между конвертами, ножницами и лентами. Миша сидит в своём стульчике рядом с Артёмом и возмущается, когда тот берёт себе сырник вместо того, чтобы продолжить кормление.

– Подожди, пожалуйста, папа тоже иногда ест, хотя ты, конечно, мог этого не заметить, – объясняет ему Артём, вытирая сыну подбородок.

Миша тянется к ложке и попадает ладонью в тарелку.

Алина прикрывает глаза, но Артём уже ловит детскую руку.

– Всё нормально, не начинай заранее переживать. Я его отмою, себя тоже, а стол вообще переживал вещи пострашнее, – говорит он жене и поворачивается ко мне: – Кстати, мам, мы тут подумали, что, наверное, слишком затягивать со вторым не будем.

Я так и остаюсь с чашкой возле губ.

– Ты сейчас серьёзно говоришь или проверяешь, насколько у меня крепкие нервы с утра? Ему только год сегодня исполнился, а вы уже о втором думаете.

– Я же не говорю, что прямо завтра. Но года два разницы было бы нормально, как мне кажется. Они потом вместе играть будут, а не так, что одному уже всё неинтересно, пока второй только ходить учится, – рассуждает Артём, оттирая кашу с Мишиных пальцев.

– Артём, мы просто разговаривали об этом, а ты уже всем объявляешь. – Алина поднимает на него глаза, и в её голосе появляется раздражение.

Он замечает его и виновато улыбается.

– Я не всем, я маме. Она же всё равно начнёт покупать маленькие носки раньше, чем мы успеем что-нибудь решить.

– Носки я куплю, не сомневайся, только вы сначала сами договоритесь. А то папа уже население страны увеличивает, пока мама даже позавтракать не успела. – Я смотрю на Алину, стараясь её поддержать.

Она улыбается мне, но чашку держит так крепко, что у неё белеют костяшки пальцев.

Сергей отодвигает свою тарелку.

– Вы бы сначала с одним наладили жизнь, а потом уже дальше планировали. Артём, у тебя с работой что, график поменяется или всё так же мотаться будешь? – спрашивает он, глядя на сына.

– Я уже говорил с начальником, можно будет перейти на объекты поближе. И вообще, пап, мы пока никуда не торопимся, просто обсуждаем. – Артём чуть хмурится, но тут же отвлекается на Мишу, который пытается стянуть с него часы.

Мне хочется обнять сына. Ещё недавно он сам сидел за этим столом и возмущался, что мы всё за него решаем, а теперь спокойно обсуждает, как будет работать, когда у него появится второй ребёнок.

Я представляю две маленькие куртки у двери, ещё одну кроватку и Мишу, который важничает возле коляски. Тут же вспоминаю, как в прошлом месяце три дня подряд отменяла заказы, потому что Алина заболела, а Артём был в отъезде, и мысленно обещаю себе, что со вторым мы сразу договоримся о помощи иначе.

Но радость всё равно оказывается сильнее.

После завтрака Артём берётся за шары, Сергей помогает мне натянуть ленту с фотографиями, а Алина остаётся на ковре с Мишей. Он уже умеет довольно уверенно передвигаться вдоль дивана и сегодня, кажется, намерен проверить все поверхности в доме.

– Мам, эту фотографию сними, пожалуйста. У меня здесь такое лицо, будто я не сына из роддома забираю, а пришёл забирать чужие долги. – Артём останавливается возле ленты и тычет пальцем в первый снимок.

– У тебя здесь нормальное лицо человека, который трое суток толком не спал. И потом, я не для твоего портфолио выбирала, а чтобы память осталась, – отвечаю я, поправляя прищепку.

– Ты вечно так говоришь, а потом на каждом семейном празднике показываешь, как я без штанов на горшке сижу. – Он поворачивается к Алине за поддержкой, но она занята ребёнком и только рассеянно улыбается.

Сергей держит другой конец ленты и смеётся.

– Радуйся, что мать не нашла фотографию, где ты мне чёлку подстриг. Там у тебя было особенно довольное лицо, а у меня потом неделю клиенты спрашивали, что случилось.

– Потому что ты сам сказал, что ножницы тупые и ничего ими не отрежешь. Я, можно сказать, проверял достоверность информации. – Артём разводит руками, и мы с Сергеем одновременно начинаем смеяться.

Я смотрю на них и чувствую ту спокойную, привычную благодарность, для которой обычно не находится слов. Мне хорошо, что они здесь, что сын смеётся над отцовскими историями, что Алина сидит на нашем ковре, а Миша пытается открыть ящик, из которого я ещё неделю назад убрала всё опасное.

Мне не нужно ничего особенного. Я хочу, чтобы вечером мы так же сидели за столом, чтобы торт оказался вкусным, чтобы Миша позволил сфотографировать себя в бумажной короне хотя бы один раз.

Час спустя он начинает тереть глаза и сердиться на игрушечного зайца, который никак не хочет помещаться целиком в коробку.

Алина подхватывает его с ковра.

– Я пойду попробую уложить, а вы пока без громких обсуждений, пожалуйста. Он сейчас вроде сонный, но стоит услышать Артёма – и сразу решает, что жизнь проходит мимо, – просит она, прижимая сына к плечу.

– Я вообще могу выйти, если моё присутствие так мешает человеку отдыхать. Всё равно за водой надо съездить, мы минералку забыли. – Артём смотрит на меня. – Мам, тебе ещё что-нибудь привезти, пока я не уехал?

Я вспоминаю про хлеб, потом про лёд, потом решаю, что льда нам хватит. Артём слушает, доставая телефон, и записывает всё с таким серьёзным видом, будто я диктую ему список оборудования.

– Только никаких дополнительных салатов по дороге не придумывай. У тебя уже еды столько, что можно гостей ещё на завтра оставить, – предупреждает он, пряча телефон в карман.

– Я собиралась всего два сделать, это вы потом сказали, что без моего баклажанного не считается. Теперь ещё и виновата осталась.

Он подходит, целует меня в щёку и задерживается на секунду, обняв за плечи.

– Ты не виновата, ты у нас просто очень стараешься. Красиво всё получилось, мам, я серьёзно, – говорит он тише, и я чувствую, как у меня от этих простых слов теплеет лицо.

Я приглаживаю ему волосы на затылке, хотя он терпеть этого не может, и прошу не задерживаться.

Сергей уходит переодеваться. Я слышу, как он открывает шкаф в спальне, потом в доме постепенно становится тихо. Из детской ещё немного доносится Алино уговаривание, но и оно скоро прекращается.

Детской мы теперь называем бывшую Артёмову комнату. Его старый письменный стол всё ещё стоит у окна, только вместо учебников на нём лежат пачка влажных салфеток, детский крем и несколько мягких книжек. Кроватку мы купили сразу после Мишиного рождения, чтобы молодые могли оставаться у нас с ночёвкой.

Я убираю чашки, протираю стол и наконец замечаю, что сама съела только половину сырника. Доедаю его стоя у раковины, проверяю торт и поправляю съехавшую салфетку под блюдом.

На сушилке возле окна лежит Мишино одеяльце. Вчера он пролил на него воду, и я постирала его вместе с полотенцами. Сейчас оно уже сухое, мягкое и ещё пахнет порошком. Я складываю его вдвое и иду отнести в комнату, чтобы потом не искать перед прогулкой.

А у двери слышу вопрос Алины.

***

После ответа Сергея наступает пауза, и я успеваю подумать, что должна просто войти. Если открыть дверь сейчас, они повернутся ко мне, Алина заберёт одеяло, Сергей скажет что-нибудь обычное, и у услышанного найдётся какое-то объяснение.

Но рука не поднимается.

– А когда будет подходящий день, Серёж? Ты мне обещал, что к его первому дню рождения всё решишь. Я целый год слушаю, что сейчас неподходящий момент, а сегодня ты опять стоишь передо мной и учишь его идти к дедушке, – говорит Алина, стараясь не повышать голос, но на последних словах он срывается.

Я никогда не слышала, чтобы она так называла моего мужа.

При мне он всегда Сергей Петрович. Иногда она шутит, иногда просит его посмотреть машину или помочь с чем-нибудь в квартире, но это «Серёж» звучит совсем иначе. Так обращаются к человеку, с которым давно спорят по ночам, которого знают без рубашки и которому уже не нужно объяснять, почему имеют право злиться.

Я сильнее прижимаю одеяло к животу.

– Лена на кухне, ты можешь хотя бы потише говорить? – Сергей тоже понижает голос, и мне приходится невольно податься к двери, чтобы расслышать продолжение. – Я не отказываюсь от своих слов, но ты сейчас чего от меня хочешь? Чтобы я встретил гостей и первым делом всё объявил?

– Я хочу, чтобы ты перестал делать вид, будто меня устраивает такая жизнь. Ты слышал, как Артём про второго ребёнка говорил? Мне что ему отвечать, когда он снова начнёт это обсуждать? – В голосе Алины появляется плачущая злость.

Из комнаты доносится тихий скрип, словно кто-то садится на край кровати. Я не вижу их за дверью и почему-то всё время пытаюсь представить, на каком расстоянии они друг от друга.

Сергей отвечает не сразу.

– Не надо сейчас приплетать второго ребёнка, мы с тобой не об этом говорим. Я и так делаю всё, что могу, ты прекрасно знаешь.

– Ты делаешь всё, чтобы у тебя ничего не поменялось. У тебя жена, дом, сын, а я должна улыбаться и смотреть, как Артём растит твоего ребёнка, потому что тебе страшно с ним поговорить, – произносит Алина уже громче.

Я отступаю на полшага и упираюсь пяткой в край ковровой дорожки.

Сначала мне кажется, что это она сказала что-то неправильное. Нарочно, со злости, чтобы сделать ему больно. Люди в ссоре иногда произносят такое, чего на самом деле не думают, и я стою в коридоре, ожидая, что Сергей сейчас возмутится, потребует прекратить, скажет, что она несёт чушь.

Он только тяжело вздыхает.

– Я знаю, что Миша мой сын, не надо мне это каждый раз повторять. И я от него не отказываюсь, но ты должна понимать, что после такого разговора назад уже ничего не вернёшь, – говорит он тихо и отчётливо.

Я слышу каждое слово, хотя мне отчаянно хочется перестать слышать.

У меня начинают дрожать руки. Не сильно, а мелко, неприятно, так что край одеяла шевелится возле запястья. Я прижимаю его крепче и смотрю на собственные пальцы, на тонкую полоску засохшего крема возле ногтя.

Ещё утром Сергей целовал меня в висок и спрашивал, завтракала ли я. Он гладил нашу скатерть, держал ленту с фотографиями и смеялся вместе с сыном.

Я пытаюсь вспомнить, когда именно он перестал быть человеком, которого я знала, но перед глазами остаётся только сегодняшняя кухня.

– А мне что возвращать, Серёж? Ты мне всё время рассказываешь, как будет тяжело им, а я, по-твоему, здесь просто так стою? – Алина всхлипывает и сразу втягивает воздух, стараясь справиться с голосом.

Миша тихонько вскрикивает во сне.

Оба замолкают, и это молчание почему-то оказывается страшнее разговора. Они вместе прислушиваются к ребёнку, ждут, не проснётся ли он, и я невольно представляю, сколько раз они уже так стояли вдвоём. У них есть общая жизнь, о которой я ничего не знала, пока стирала это одеяло, пекла торт и выбирала фотографии.

Я вспоминаю, как Алина однажды попросила меня посидеть с Мишей подольше, потому что задерживалась по делам. Как Сергей приехал в тот вечер поздно и сказал, что устал. Я тогда разогрела ему ужин, а он спросил, хорошо ли спал внук.

От этого воспоминания меня начинает тошнить, и я зажимаю рот ладонью.

Мне нельзя оставаться у двери. Я знаю это совершенно ясно, но не понимаю, куда идти. На кухне стоит мой торт, в гостиной висят наши фотографии, в прихожей лежит Артёмова куртка, которую он не надел, потому что собирался быстро вернуться.

Сын сейчас выбирает воду и хлеб. Может быть, звонит жене, чтобы спросить, нужны ли подгузники. Он ещё ничего не знает и наверняка уверен, что вернётся в тот же дом, из которого уехал двадцать минут назад.

Я поворачиваюсь боком и медленно отхожу к кухне, стараясь не задеть стену плечом. Пол под ногами остаётся совершенно обычным, ковровая дорожка лежит там же, где всегда, но идти почему-то трудно, словно я только встала после долгой болезни.

В дверях кухни я останавливаюсь.

На столе осталась одна фотография, для которой не хватило прищепки. Артём сидит на полу, вытянув ноги, а Миша стоит между его коленями и держится за его пальцы. Сын смотрит не в камеру, а на ребёнка, улыбается ему так открыто, что я не могу выдержать этот взгляд даже на бумаге.

Я кладу одеяло на край стола, но пальцы не сразу разжимаются.

Мне хочется позвонить Артёму и попросить его не возвращаться. Сказать, что мы встретимся где-нибудь ещё, что я сама сейчас выйду. Только я не понимаю, что произнесу, когда он спросит, почему у меня такой голос.

Из детской снова доносится шёпот, потом скрипит дверь.

Я поднимаю голову.

Сергей выходит в коридор, ещё поправляя манжету, и сначала смотрит в сторону прихожей. На нём чистая рубашка, которую я вчера повесила отдельно, чтобы не помялась. Он замечает меня не сразу, а когда замечает, рука у запястья замирает.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга.

Я знаю его лицо почти тридцать лет и вижу, как быстро он всё понимает. Взгляд опускается на одеяло, возвращается ко мне, скользит к открытой двери детской. Сергей медленно выдыхает и закрывает её за собой, придерживая ручку, чтобы не щёлкнул замок.

Мне кажется, что сейчас он подойдёт и хотя бы скажет моё имя.

Я даже набираю воздух, собираясь спросить, сколько времени это продолжается, но губы дрожат так сильно, что мне приходится сжать их. Слёзы уже стоят в глазах, и от этого я злюсь на себя: я не хочу плакать раньше, чем он начнёт говорить.

Сергей подходит почти вплотную. От него всё ещё пахнет знакомым одеколоном. Он смотрит на меня, потом быстро оглядывается на входную дверь, за которой в любую минуту может появиться наш сын.

– Только не вздумай говорить сыну. Ты же не хочешь разрушить ему жизнь? – произносит он негромко, сдвинув брови, и наклоняется ко мне, ожидая ответа.

Глава 2. Я должна сказать сыну

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: он действительно ждёт ответа. Стоит передо мной в чистой рубашке, чуть наклонив голову, и ждёт, когда я соглашусь, что Артёма нужно беречь.

Я отступаю, потому что больше не могу находиться так близко к нему, и упираюсь поясницей в край стола. Сергей тянется ко мне, но я выставляю ладонь.

– Не трогай меня, пожалуйста. Ты сначала объясни, почему я сейчас должна думать о том, как не разрушить жизнь нашему сыну, если ты уже сделал это без меня, – произношу я, с трудом удерживая голос.

Он смотрит на мою руку, потом медленно опускает свою. На лице появляется знакомое выражение человека, который собирается терпеливо объяснять очевидные вещи.

– Лена, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но давай хотя бы не будем кричать. В соседней комнате ребёнок спит, Артём вот-вот вернётся, и нам нужно решить, что делать дальше, – говорит он негромко, оглядываясь на коридор.

От его спокойствия у меня начинает дрожать подбородок. Я прикусываю губу, пытаясь справиться с собой, и понимаю, что он принимает это за готовность слушать.

– Мы ничего сейчас не решим, Серёж. Я даже не знаю, сколько времени ты спишь с нашей невесткой, а ты уже предлагаешь мне вместе подумать, как вам всем удобнее жить дальше, – отвечаю я, глядя на пуговицу у него на груди, потому что смотреть в лицо пока не получается.

Он вздыхает и проводит ладонью по затылку.

– Не надо так говорить, будто тебе известна вся история. Там всё гораздо сложнее, чем ты себе сейчас представляешь.

Я поднимаю на него глаза.

– Тогда расскажи мне эту сложную историю. Начни с того, сколько времени это продолжается, а я послушаю и постараюсь ничего не перепутать.

Сергей отворачивается к окну. За стеклом виден кусок двора, наша машина и качели, которые он поставил для Миши в начале лета. Я тогда держала лестницу, пока он крепил навес, а потом мы спорили, не слишком ли высоко подвешено сиденье.

– Больше двух лет, но я не собирался… – Он замолкает, сжимает губы и поворачивается ко мне. – Лена, я правда не собирался уходить из семьи.

Я смотрю на него и пытаюсь вспомнить, что было два года назад. Артём с Алиной ещё доделывали ремонт. Я подшивала им шторы, привозила еду, потому что у них долго не было нормальной кухни. Сергей ездил помогать по выходным, иногда задерживался до позднего вечера.

Мне становится холодно, хотя на кухне душно после духовки.

– Ты и не ушёл, я вижу. Ты вообще прекрасно устроился, только почему-то сейчас стоишь и объясняешь, какая у вас тяжёлая жизнь, – говорю я и слышу, как голос становится громче. – А когда ты узнал про Мишу?

Он быстро смотрит в сторону детской.

– После рождения уже стало понятно. До этого я не был уверен, и мы…

– Вы целый год знали, пока Артём растил его как своего? – Я перебиваю, потому что не выдерживаю этого «мы». – Ты приходил к нему, смотрел, как он пелёнки меняет, слушал, как он о сыне рассказывает, и всё это время знал?