
Полная версия:
После развода. Попробуй заслужить
Вечером Даниил прислал общий список суббот. Два часа на разбор кухни, следующий раз – книги и шкафы, потом встреча с мастером. Возле каждой даты стояло время окончания. Я вспомнила, как часто в браке наши «ненадолго» растягивались до темноты, а мои планы превращались в дополнительные обстоятельства. Сейчас в расписании было чётко написано: до трёх.
Я ответила, что в последнюю субботу марта могу только до двух, и он исправил сразу, не спрашивая причину. Потом поинтересовался, как прошла запись водопровода. Я отправила ему короткий аудиофрагмент, в котором артист сообщал о городской трубе с интонацией человека, потерявшего в ней любимую женщину. Даниил прислал смеющийся значок и написал: «Трубу жалко. Она наверняка была хорошая».
Я уже собиралась рассказать ему про Петербург, но остановилась. Сначала заявка. Сначала я сама пойму, чего хочу. В этом не было тайны от бывшего мужа: у меня имелась собственная жизнь, которой не требовалось немедленно появляться в общем календаре. Я поставила телефон на зарядку и вернулась к письму портнихи. За два часа до полуночи у меня впервые появился черновик, под которым я не побоялась написать своё имя.
Глава 3. Лиса на эмали
Кухонный шкаф оказался значительно старше нашего брака по количеству накопленного опыта. Из него вышли три термоса, пакет крышек от неизвестных банок, форма для кекса в виде розы и инструкция к микроволновке, которой не было уже лет восемь. Даниил держал инструкцию двумя пальцами, словно археолог, которому попался особенно нелепый предок.
– Её можно продать вместе с домом как свидетельство непрерывной технической культуры. Вдруг покупатель любит читать перед сном.
– Тогда рядом положи гарантию на блендер. У неё очень сильный финал: нам отказали, потому что ты взбивал им замороженную клубнику.
– Я был молод и верил в надпись «профессиональная мощность». Обманутый потребитель заслуживает сочувствия.
Мы устроили на столе три острова: оставить, отдать, выбросить. Четвёртый появился сам собой и назывался «потом решим». Он рос быстрее остальных. Я раскладывала посуду, а Даниил выносил из кладовки коробки, осторожно переступая через мешки. Работали мы слаженно, что было одновременно удобно и досадно. Тело отлично помнило, где отодвинуться, чтобы дать ему пройти, какой стул у нас качается и почему нельзя ставить чашку на край возле плиты.
На прошлой неделе Макар увёз к отцу синий ящик с деталями. Перед этим полчаса обсуждал с нами транспортировку двух деревянных реек. Оказалось, рейки были частью секретного устройства для подачи шариков, а наша попытка объявить их мусором свидетельствовала о неуважении к науке. Я разрешила забрать и рейки. Даниил пообещал выделить угол в кладовке, после чего сын заметно успокоился. Дом ещё стоял на прежнем месте, но его вещи уже могли жить где-то ещё.
Я достала из шкафа форму-розу и вспомнила последний испечённый в ней кекс. Тогда мне казалось, что добавление миндаля произведёт чудо. Чудо прилипло к стенкам, и Даниил назвал результат съедобной геологией. Мы ели его ложками прямо из формы, а Макар просил ещё «землетрясения». Я улыбнулась, прежде чем успела проверить воспоминание на безопасность.
– Отдать? – спросил Даниил. – У мамы точно есть знакомая, которая печёт. У неё вообще все знакомые чем-нибудь полезны, один я не оправдал инвестиции.
– Оставь свою маму без ещё одной формы. Зоя собирает вещи для благотворительной ярмарки, я спрошу. И не называй её геологией, там люди серьёзные.
К полудню мы разобрали половину кухни. Даниил привёз хлеб, сыр, яйца и помидоры, потому что ближайшее кафе зимой закрылось. Он спросил, буду ли я омлет, и я согласилась: после двух часов пыли человек способен признать достоинства даже бывшего мужа, если тот вовремя предлагает еду.
Пока он готовил, я открыла окно и вышла на веранду. Кровлю уже временно защитили до основной работы, мокрое пятно перестало расти. На перилах лежал тонкий слой снега, который таял на солнце и собирался прозрачными каплями. В соседнем саду мужчина пытался запустить бензопилу. С каждой неудачей его отношения с техникой становились откровеннее, и я невольно заслушалась.
– Сосед всё ещё разговаривает с пилой? – крикнул из кухни Даниил. – Передай ей, чтобы не принимала близко к сердцу. Он с ней третий год так.
Я засмеялась, вернулась в кухню и застала момент, когда омлет решительно отказался переворачиваться. Даниил стоял со сковородой и лопаткой, на лице – спокойствие человека, проигравшего в достаточно узкой профессиональной области. Половина яичной конструкции свисала через край.
– Если это новая технология, я предпочту старую. Например, просто поесть то, что осталось внутри.
– Ты слишком привязана к форме. По составу всё идеально. Сейчас будет блюдо с характером, рестораны берут за такие вдвое дороже.
Я придержала тарелку, пока он перекладывал обед. У моего плеча оказалось его плечо, на секунду почувствовалось тепло через ткань свитера. Я отступила, сославшись на вилки, хотя вилки лежали перед нами. Даниил не стал делать вид, что заметил, и я была ему за это благодарна.
Мы ели, обсуждая школьную экскурсию. Учительница просила сопровождающих на пятницу, у меня была запись, у Даниила – свободное утро. Он сказал, что пойдёт, но сперва уточнит у сына: Макар в последнее время болезненно относился к возможности увидеть отца в одной группе с одноклассниками. Оказывается, папа однажды спросил у приятеля, как поживает его хомяк, а хомяк уже умер. В десять лет это считалось катастрофической светской ошибкой.
После обеда я добралась до верхней полки. Там, завёрнутый в салфетку, лежал магнит из маленького города, куда мы ездили в последнюю зиму перед разводом. Красная башня, голубая крыша, слишком яркое небо. С магнитом в руке я потянулась за кружкой с лисой и вдруг вспомнила точную последовательность того воскресенья: гостиничный завтрак, Даниил с телефоном у окна, мои перчатки на батарее, Макар, который требовал ещё один сырник.
Я знала даты. После обнаружения сообщения спросила, когда всё началось, и получила ответ. Четыре месяца. Наша поездка попадала в середину этих месяцев, но до сегодняшнего дня я никогда не ставила рядом гостиничный завтрак и чужое имя. Наверное, у памяти был лимит на количество вещей, которые она могла испортить за один раз.
– Ты ей тогда писал? – спросила я, глядя на магнит. – Когда мы ездили в феврале. Я искала Макару сухие варежки, а ты стоял у окна с телефоном. Это была она?
Даниил перестал складывать пакеты. Я ненавидела эту неподвижность: в ней я узнавала человека, который сейчас будет выбирать максимально безболезненную версию. Магнит потеплел в моей ладони. На крыше красной башни имелось маленькое белое пятно, и я смотрела только на него.
– Я не помню именно тот разговор у окна. Писал ей в ту поездку, да. Не буду говорить, что всё время по работе, потому что это будет неправда.
Странно, но ответ не принёс ничего нового. Просто одна общая цифра приобрела вид отдельного утра. Я поставила магнит на стол и попыталась вспомнить, что мы собирались выбросить. Крышки. Надо выбросить крышки, потому что они ни к чему не подходят. Нормальная понятная задача.
– Ты там меня фотографировал. Всё время просил встать у окна, у стены, возле этой дурацкой башни. Я потом думала, какие хорошие фотографии получились. Мне казалось, ты на меня смотрел.
– Я смотрел, Соня. И вёл себя как человек, который решил, что ему можно оставить всё сразу. Тебя, поездки, дом. То, что я был рядом с вами и радовался, не делает остальное менее мерзким.
Я услышала слово «радовался» и наконец подняла глаза. Мне почему-то хотелось, чтобы он в тех воспоминаниях был целиком чужим, мрачным, уже ушедшим. Тогда получалась ясная схема: он перестал любить, всё развалилось. Гораздо труднее было принять, что он мог есть с нами сырники, смеяться над сыном и сознательно беречь ещё одну жизнь, которую прятал в телефоне.
– Почему ты не ушёл тогда? Если тебе было нужно другое, можно же было хотя бы сказать. Я не обещаю, что благословила бы, но я понимала бы, где нахожусь.
– Потому что мне было удобно. Потому что я не хотел тебя терять и одновременно не хотел отказываться от того, что делал. Я говорил себе, что сам закончу, никто не узнает, а значит, никому не будет больно. Это была ложь, которой я разрешал себе продолжать.
Он не говорил особенно красиво. Запнулся на слове «удобно», повторил «потому что» и опустил глаза на недоеденный хлеб. Раньше я представляла такой разговор бесчисленное количество раз, и каждый раз у меня находился точный ответ, после которого он наконец понимал масштаб случившегося. Теперь никакого ответа не было. Я стояла на нашей кухне, держала лису за ручку и хотела, чтобы суббота уже закончилась.
– А я потом полгода искала, где именно перестала быть интересной. Одежду вспомнила, работу, как часто мы ругались. Знаешь, что самое поганое? Я даже вспомнила тот вечер, когда отказалась ехать с тобой к твоим друзьям, потому что устала. Думала, может, с этого.
– Не с этого. Ты могла не ехать, могла злиться, могла вообще не хотеть меня видеть три дня. Я изменял не из-за твоей усталости. Это я решил, что мои желания важнее того, о чём мы с тобой договорились.
Мне стало легче и хуже одновременно. Легче – потому что не пришлось доказывать очевидное. Хуже – потому что он наконец говорил то, что я нуждалась услышать три года назад, когда каждое утро начиналось с проверки собственного лица в зеркале. Сейчас эти слова не могли вернуть мне те месяцы.
Я осторожно поставила кружку в коробку для вещей, которые заберу. Магнит туда не положила: он остался на столе возле пустой тарелки. Даниил не потянулся ко мне и не попросил посмотреть на него. Только спросил, нужно ли помочь собрать остальное. Я сказала, что на сегодня хватит, и пошла за пальто.
– Я хотел бы поговорить, если ты когда-нибудь захочешь. Не сейчас, вижу. И я понимаю, что от хорошего ответа то, что было, никуда не денется.
– Ты не можешь заранее понять, что мне нужно, Даня. Я сама пять минут назад не знала, что спрошу. Пока просто убери еду в холодильник. Всё остальное потом.
На улице я обнаружила, что оставила сумку в кухне. Пришлось вернуться, и от этой мелочи я чуть не расплакалась: даже уйти достойно не получалось с первого раза. Даниил протянул сумку, не комментируя. В пакете рядом с кружкой лежал завёрнутый кусок хлеба. Я сама положила его перед разговором, чтобы не оставлять открытым. Нормальная женщина, которая заботится о свежести хлеба посреди собственной катастрофы.
До бассейна я доехала за сорок минут. Свободное посещение ещё не закончилось, и в раздевалке было почти пусто. Я надела шапочку, посмотрела на лицо без привычной линии волос и подумала, что бассейн удивительно демократичен: здесь даже очень красивая женщина имеет право выглядеть обиженным тюленем. От этой мысли захотелось засмеяться, и я впервые за дорогу смогла нормально вдохнуть.
В воде не требовалось придумывать убедительную позицию. Дотянуться рукой, повернуть голову, выдохнуть. Я плыла медленно, считала дорожки и сбивалась. На пятой обогнала мужчину в очках, который до этого демонстративно плескался рядом; на шестой он обогнал меня и выглядел настолько довольным, что я мысленно вручила ему медаль. Мир продолжал заниматься своими маленькими победами.
Когда я вышла, телефон показал одно сообщение от Даниила. Он написал, что ему жаль, как больно оказался устроен сегодняшний день, и что он закончит уборку сам. Ни просьбы ответить, ни фотографии грустного дома. Я прочитала, убрала телефон и купила в автомате горячий шоколад, хотя обычно ругала его за вкус растопленного школьного ластика.
Зое я позвонила из машины. Рассказала не всё, только про поездку и кружку. Она выслушала без привычной остроты, потом спросила, не хочу ли приехать. У неё был суп и совершенно необязательный человек по телевизору, которого можно было совместно ненавидеть. Я согласилась, потому что знала: если останусь одна, начну снова рассматривать старые фотографии и искать в них предателя с отдельным выражением лица.
У Зои я сидела на кухне в чужих шерстяных носках и ела суп из глубокой синей тарелки. Она не сказала, что я должна была давно забыть, и не предложила немедленно запретить Даниилу приближаться к дому. Только заметила, что иногда полезно перестать мучить хороший день за то, что он соседствовал с плохим.
– Я не знаю, как это сделать, – призналась я. – Там ведь всё настоящее. Мы смеялись по-настоящему. Я не хочу теперь выбросить каждое воспоминание, в котором мне было хорошо.
– Тогда сегодня ничего не выбрасывай. У тебя и так полный багажник. Завтра решишь, куда ставить кружку. Можешь на неё сердиться, она эмалированная, выдержит.
На следующий день Даниил прислал расчёт по ремонту. Только расчёт, номер мастера и вопрос, устраивает ли меня дата. Он не использовал молчание как наказание и не пытался выманить ответ на вчерашнее сообщение. Я проверила цифры, задала два вопроса и получила ответы. Весь разговор занял семь минут.
Кружку я вымыла и поставила на полку. Лиса смотрела в комнату так же нелепо, как прежде. Я налила в неё чай, попробовала и обнаружила, что чай остался чаем. До прощения было далеко. Но хотя бы одну небольшую вещь я в тот вечер сумела оставить себе.
Глава 4. Отцовская среда
В среду у Макара исчезли кроссовки. До этого они два месяца мешали всем в прихожей, лежали посреди кухни и однажды оказались у меня под кроватью, но именно в день, когда требовались по назначению, решили начать самостоятельную жизнь. Я стояла над раскрытым рюкзаком и пыталась не произносить фразу «почему нельзя было собрать всё с вечера». Фраза была справедлива, бесполезна и очень напоминала мою маму.
– В школе оставил, наверное, – сообщил сын, не отрываясь от хлопьев. – Папа заберёт. Он сегодня за мной приходит, ты же сама сказала.
Я действительно сказала. Сегодня запись затягивалась до восьми, и Даниил должен был забрать сына, отвезти на теннис, накормить и привезти домой. Это был его обычный родительский день, лишь немного расширенный из-за моей работы. Никакой чрезвычайной операции. Но мои руки уже тянулись писать ему подробный план спасения обуви.
– Пожалуйста, сам напомни папе про шкафчик. И если кроссовки найдутся, посмотри, что с ними. Последний раз они пахли так, будто тренировались без тебя.
Макар фыркнул в тарелку и получил салфетку вместо замечания. Потом мы десять минут искали пропуск, который всё это время висел у него на шее. Я привезла сына в школу с ощущением, что до конца рабочего дня уже устала, и пошла в музей пешком, чтобы не начинать утро с парковочной войны.
В студии Артём проверял новую программу для очистки звука. На экране подпрыгивали разноцветные полосы, в наушниках шуршал мой пробный текст. Слышать себя было мучительно: я обнаруживала в собственной речи ленивые гласные, лишние вздохи и уверенность, которой не чувствовала при записи. Человек внутри моей головы говорил значительно лучше.
– Нормальный голос, – сказал Артём, снимая наушники. – И текст нормальный. Только вот тут вы три раза объясняете, почему слушателю должно быть интересно. Дайте ему уже послушать историю, он сообразит.
Я вычеркнула две фразы и осталась сидеть перед листом. Заявку в Петербург отправила в последний день марта, но Кирилл Вадимович предложил сначала проверить кусок программы на нашей площадке. В конце мая мы могли провести пробный маршрут для небольшой группы. Согласившись, я испытала ужас, вполне сопоставимый с первым выступлением в школе, когда мне доверили изображать весну и забыли дать текст.
Сегодня мы записывали материал другого автора. Актриса задержалась, историк обнаружил спорную дату, Артём объявил, что шум вентиляции напоминает взлёт небольшого самолёта. К четырём часам я успела дважды объяснить разницу между живой речью и ошибкой, выпить остывший кофе и забыть про отцовскую среду. Вспомнила, когда телефон коротко завибрировал на столе.
Даниил написал: «Кроссовки нашлись. Тренировка теперь в пять, не в половине пятого? Макар уверен, но в старом сообщении другое». Я открыла переписку с тренером. Время действительно поменяли, и я переслала сообщение себе в заметки, но не в общий родительский чат. Разумеется, именно я, человек с подробными планами спасения обуви.
Я быстро ответила и собралась предложить маршрут, по которому они могли успеть. В этот момент актриса спросила, можно ли «булочную» заменить на «кондитерскую», потому что второе слово лучше звучит. Я отложила телефон, объяснила, что в этом доме исторически продавали хлеб, и на двадцать минут погрузилась в борьбу за судьбу булочной. Когда снова посмотрела на экран, там было: «Разобрались. Зашли перекусить, успеваем. Спасибо».
После пяти позвонил Макар. Я вышла в коридор, приготовившись услышать про забытый ингалятор, разбитое колено или ошибку в домашнем задании. Сын спросил, можно ли папе отдать старую настольную лампу из кладовки, потому что у него над столом темновато. Пока я соображала, Макар добавил, что лампу они сами найдут в субботу, сегодня не надо ехать домой за ключами.
– Можно. Только там слабый провод, пусть папа сначала посмотрит. Тебе на его столе вообще удобно?
– У меня теперь свой. Папа освободил маленькую комнату, там раньше коробки стояли. Я сам выбрал, где поставить. Мам, всё, нас зовут, потом расскажу.
Он отключился, а я ещё несколько секунд держала телефон возле уха. Я знала про комнату – Даниил говорил, что собирается переставить мебель, – но не знала, что они уже закончили. Возникло знакомое желание немедленно посмотреть, проверить свет, спросить, далеко ли розетка. Вместе с ним появилось другое чувство: обида, что у сына существует удобное место, которое устроила не я.
Я вернулась в студию и попросила пять минут перерыва. Артём открыл окно, актриса ушла за водой, и я осталась одна перед микрофоном. Очень хотелось быть женщиной, которая легко отпускает контроль и радуется взрослому участию отца. В действительности я ревновала к письменному столу. Признаться себе в этом оказалось полезнее, чем перечислять правила совместного воспитания.
В половине девятого Даниил прислал фотографию пакета с продуктами и спросил, нужно ли занести. Макар поужинал, уроки были сделаны, молоко для завтрака они купили по собственной инициативе. Я сказала, что заберу сына у подъезда через двадцать минут, и попросила не покупать впредь йогурты с шариками: потом я обнаруживала шарики под диваном в самых неожиданных стадиях старения.
Когда я подъехала, сын спал на заднем сиденье машины, обняв рюкзак. Даниил стоял рядом, разговаривал по телефону и сразу закончил звонок, заметив меня. В свете фонаря у него была усталая складка между бровями. Я почему-то обрадовалась этой складке больше, чем пакету молока. День с ребёнком не обязан был превращать его в сияющий рекламный плакат.
– Уснул минуту назад. Тренировка тяжёлая была, потом съел всё, что нашёл. Я только свою тарелку успел убрать. Кроссовки в отдельном пакете, они действительно живут своей жизнью.
– Спасибо. А он сказал, что у вас теперь стол… Я не знала, что вы уже собрали. Если там темно, можно было сразу сказать, у меня лампа без дела стоит.
– Соня, я собирался поставить лампу. Он просто вспомнил про вашу. Мы не сидели две недели при лучине и не ждали помощи из города.
В голосе прозвучало раздражение, и я мгновенно ощетинилась. Пакет оттягивал руку, день тянулся бесконечно, а передо мной стоял человек, которому я три года собирала подробные списки детских потребностей. Пусть последний год он справлялся лучше, память об остальных никуда не исчезла.
– Я спросила про свет. Это ещё не проверка комиссии по делам безответственных отцов. Хотя ты иногда очень быстро узнаёшь себя в повестке.
Он посмотрел на меня, потом на спящего Макара. Я услышала, как сама прозвучала, и почувствовала досаду. Остроумие было удобным оружием: после удачного удара можно сделать вид, что просто пошутила. Мне не понравилось это сходство с тем, как мы когда-то разговаривали в последние месяцы брака.
– Ладно, это было лишнее, – сказала я. – Я устала и теперь злюсь на стол. Очень достойный противник, не отвечает, легко победить.
– Я тоже огрызнулся. Потому что хотел сказать, что нормально справился, а услышал, что забыл лампу. Не самое страшное недоразумение, наверное.
Он открыл заднюю дверь, осторожно разбудил сына и помог достать рюкзак. Макар сонно сообщил, что выиграл два сета и больше никогда не будет есть суп с фасолью, потому что папа кладёт её как для армии. Даниил объяснил, что суп вышел очень социальным: никто не должен был уйти голодным. Я рассмеялась, и напряжение отпустило нас настолько, чтобы спокойно разойтись.
У лифта Макар вспомнил, что забыл у отца зарядку. Я уже собиралась позвонить, но сын зевнул и сказал, что возьмёт её в воскресенье: дома есть другая. Мир не нуждался в немедленной ликвидации каждой недостачи. Я записала это наблюдение в голове как крайне сомнительное, но перспективное.
В квартире сын почистил зубы, попросил посидеть рядом пять минут и рассказал, как папа не понял инструкцию к настольной игре. Я слушала, не выспрашивая остального. Это была их среда. Она могла существовать без моего подробного участия, и Макар не становился от этого дальше.
На следующий день я встретилась с Зоей в маленьком кафе возле музея. Она принесла мне книгу с письмами фабричных работниц, которую нашла у знакомой исследовательницы, и сразу заявила, что отдаёт на время, потому что знает мою способность присваивать книги под видом работы. Я раскрыла том, увидела пометки карандашом и едва не забыла заказать еду.
– Вот это лицо мне нравится, – сказала Зоя. – Ты с таким же лицом когда-то уговаривала меня ехать на другой конец города слушать неизвестный оркестр. В тридцать градусов мороза, между прочим.
– Оркестр оказался хороший. А ты всё равно помнишь только то, как примерзла к шарфу.
– Потому что искусство временно, а страх за нос остаётся. Расскажи лучше, что у тебя с майской программой. Ты уже решила, кто будет первым слушателем, или собираешься внезапно заболеть?
Я показала ей начало текста. Она читала прямо за столом, подвигала тарелку с пастой и временами морщилась. От этих морщинок у меня холодели пальцы. Поправлять чужие слова я могла спокойно, а собственные превращали меня в школьницу, ожидающую приговора за сочинение о прекрасном лете.
– Вот здесь хорошо, – сказала она наконец, ткнув в абзац. – А здесь ты сама себе мешаешь. Зачем извиняешься за то, что рассказываешь про туфли? У них в этих туфлях весь заработок и вся надежда на воскресенье. Дай женщине дойти до танцев.
Я забрала лист и зачеркнула вступление. Мир не рухнул, историческая наука не вызвала охрану. Зоя доела пасту и перешла к своей новой группе по французскому, где все участники стеснялись произносить слово «круассан», хотя прекрасно справлялись с его употреблением. Я смеялась и думала, что у меня есть место, в котором я существую не как чья-то бывшая жена. Очень полезное место, особенно если там нормально готовят.
Пётр написал вечером. Мы познакомились месяц назад на лекции знакомой: он переводил технические руководства и обладал редким достоинством – не считал это поводом объяснять каждому устройство мира. Мы уже пару раз пили кофе после мероприятий. Теперь он предложил ужин в пятницу через неделю, без группы и обязательного культурного сопровождения.
Я посмотрела в календарь. Макар в ту пятницу оставался у Даниила по нашему обычному графику. Можно было ответить сразу. Вместо этого я минуту вертела телефон в руках, прислушиваясь к нелепому чувству, будто нарушаю договорённость, которой давно не существует. Потом написала, что с удовольствием приду, и уточнила время.
Перед сном я открыла шкаф за чистым полотенцем и увидела платье, купленное зимой. Тёмно-зелёное, мягкое, с красивым вырезом у шеи. Я ещё ни разу его не надела: всё казалось, нужен какой-то более веский случай. Достала, приложила к себе и посмотрела в зеркало. В нём стояла взрослая женщина с хорошими плечами, уставшими глазами и совершенно законным желанием нравиться. Я решила, что ужина с приятным человеком для платья вполне достаточно.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

