
Полная версия:
После развода. Попробуй заслужить

После развода. Попробуй заслужить
Глава 1. Смета на прошлое
Бывший муж позвонил, когда я стояла в очереди за кофе и пыталась решить, заслуживает ли понедельник булочки с кардамоном. На экране высветилось «Даниил», и женщина впереди немедленно перестала рассказывать продавщице о своём давлении, будто тоже ждала от этого имени неприятностей. Вообще-то Даниил давно звонил только по делу. Но организм хранил собственную телефонную книгу и некоторые номера узнавал раньше меня.
– Соня, на даче потекло над верандой. Я вчера приехал за лыжами, увидел пятно. Кровельщик посмотрит в субботу, часа в одиннадцать. Сможешь подъехать?
Я посмотрела на булочку. От неё не требовалось ни принимать решения об общем имуществе, ни помнить, где лежит ключ от дома, в котором мы когда-то собирались состариться. Кардамон явно вёл более приятную жизнь.
– Смогу. Макар будет у мамы, они договорились печь какие-то ужасные печенья с глазами. Насколько сильно течёт?
– Пока не катастрофа, но оставлять до лета я бы не стал. И ещё, Сонь… Там нужно разобрать вещи. Хотя бы от стены отодвинуть.
– Отодвинуть наше прошлое от мокрой стены? Давай попробуем. В одиннадцать буду.
Я взяла кофе и булочку, хотя уже опаздывала в музей. На работе предстояло объяснить начальнику, почему голос актёра, читающего историю дореволюционного водопровода так, словно его немедленно расстреляют, не подходит для семейной аудиопрограммы. Это была трудная, но понятная задача. В отличие от субботы.
Ключ нашёлся в ящике с запасными батарейками. Я положила его туда три года назад, когда мы с Даниилом развелись: отдельное металлическое доказательство того, что не всё сразу удаётся решить. Городская квартира после раздела осталась мне, накопления мы учли, счета развели. Дачу оставили пополам. Сказали себе, что Макар маленький, ему нужны привычные вещи. Потом он вырос на полторы ладони, начал путать мои зарядки со своими и перестал спрашивать, когда мы опять поедем все вместе.
В субботу я заехала к маме в половине десятого. Сын выбежал к машине за пакетом с футболкой, которую сам же забыл унести, и сообщил, что печенье будет научным: вместо глаз у него оказались кратеры. Мама махала из кухонного окна деревянной ложкой. У неё на голове стояли очки, а на подоконнике теснились горшки, которые постепенно захватывали квартиру с уверенностью маленькой хорошо вооружённой страны.
– Ты можешь приезжать после шести, – сказал Макар, обняв пакет. – Мы ещё будем фильм смотреть. Только не тот, где все плачут, бабушка обещала.
– У бабушки даже фильм про пылесос может оказаться с сильной драматической линией. Если что, звони, будем спасать пылесос вместе.
Он засмеялся и побежал обратно, на ходу натягивая слишком большую шапку. Я дождалась, пока за ним закроется подъездная дверь, и выехала со двора. Раньше почти каждое расставание с сыном сопровождалось мыслью, не слишком ли мало времени я с ним провожу. За три года я научилась хотя бы иногда оставлять эту мысль без ужина.
На дачной дороге лежал грязный снег, а между соснами уже показывалась мокрая хвоя. Посёлок «Лесная Поляна» был назван человеком с невеликой фантазией, зато с хорошим зрением. Здесь действительно имелись и лес, и поляна, и примерно сорок домов, хозяева которых спорили в общем чате так, будто обсуждали судьбу Европы. Я давно выключила там уведомления. Даниил, кажется, продолжал читать и даже однажды написал про шлагбаум, за что получил восемнадцать благодарностей и обвинение в присвоении общих денег.
Его машина стояла у забора. Сам он разговаривал с невысоким мужчиной в рабочей куртке, держа под мышкой папку. Песочно-русые волосы были короче, чем я помнила; чисто выбритый подбородок, синий свитер под расстёгнутой курткой, ровная спина. Красивый, зараза. В сорок один год Даниил выглядел так, будто зрелость заключила с ним отдельное соглашение и обязалась портить исключительно характер.
Я увидела себя в боковом стекле машины: гладкое тёмное каре, зелёные глаза, помада, которую нанесла машинально перед выездом. Стереть её теперь значило бы придать происходящему лишний смысл. Я забрала сумку и вышла, стараясь не шлёпнуть в лужу единственным непромокшим ботинком.
– Здравствуйте. Софья, второй собственник и человек, который предупреждал, что эта веранда нас переживёт только из вредности.
Мастер представился Сергеем и, к счастью, не спросил, жена ли я Даниилу. Через пять минут мы уже стояли под потолком с желтоватым пятном. Сергей говорил про стык, снег и необходимость вскрыть небольшой участок, а я смотрела на лавку у окна. На ней лежала красная подушка с выцветшей полосой. В последний раз я сидела там с ноутбуком, редактировала рассказ о городских прачечных и кричала Даниилу, чтобы он проверил мясо на огне. Макару тогда было семь. Всё казалось обычным, а он уже умел возвращаться ко мне после другой женщины.
– Соня, ты как считаешь? – спросил Даниил, и я повернулась так резко, что задела плечом висящую куртку.
– Я пропустила конец. Повторите, пожалуйста. Только без предположения, что женщинам скучно слушать про кровлю: я сегодня в целом медленно соображаю.
Сергей спокойно повторил. Сначала осмотр, потом точная смета, сейчас никаких обещаний на десять тысяч и полчаса. Это мне понравилось. Даниил спросил, сколько времени займёт работа, я уточнила, что случится, если ограничиться временной мерой. Ответ был достаточно внятным, чтобы не хотеть ограничиваться.
Когда мастер уехал, мы остались в кухне. Даниил налил воду в чайник и открыл шкаф. Из него выглянула моя старая кружка, белая, с рыжей лисой, похожей на неудачно собранную морковь. Я купила её на ярмарке только потому, что Макар в четыре года сказал: «Она на тебя смотрит». С тех пор лиса смотрела на меня с немым упрёком почти из каждого семейного завтрака.
– Кофе растворимый, – предупредил Даниил. – Дата нормальная, я привёз. Печенье тоже свежее. Не то, что мы здесь бросили до развода.
– Жалко. Могли бы передать печенье в мой музей. Отдел бытовой стойкости русского человека.
Он улыбнулся, и возле глаз появились мелкие складки. Эту улыбку я знала задолго до Макара, до дачи и до слова «раздел». Когда-то мне казалось, что если человек вот так улыбается именно тебе, беда между вами технически невозможна. Неприятное было открытие: всё возможно, даже если у человека голубые глаза и очень хорошие зубы.
Я сняла пальто, повесила на спинку стула и села. На столе лежала бумага с цифрами: прошлогодние взносы, зимнее электричество, прочистка дороги. Даниил не придвинул её ко мне с выражением человека, который содержит бывшую семью. Просто развернул, чтобы я могла прочитать. Мы платили поровну, иногда один переводил позже, но задолженностей друг перед другом не накопили.
– Давай продадим, – сказала я, прежде чем он успел объяснить ещё один пункт. – Не будем каждую весну чинить место, куда оба приезжаем по обязанности.
Он оставил ложку в сахарнице. Я вспомнила, как раньше злилась на эту привычку: сахар потом сырел. Теперь меня почему-то тронул сам масштаб прежнего раздражения. Как хорошо было считать сырой сахар серьёзным недостатком семейной жизни.
– Я думал, мы подождём ещё год. Макару летом здесь нравится.
– Когда он последний раз просился сюда? Только сам, без нашего предложения пожарить сосиски.
Даниил посмотрел в окно. За стеклом стояла яблоня, которую мы выбрали на придорожном рынке восемь лет назад. Продавец обещал крупные сладкие яблоки. В действительности они были небольшие и кислые, зато дерево не умерло, чем выгодно отличалось от половины наших садовых начинаний.
– Осенью он говорил про шалаш. Мы хотели достроить, но потом пошли дожди.
– Он хотел шалаш в компьютерной игре, Даня. Здесь у него один соседский мальчик, который бывает два раза за лето. И взрослые, которые стараются не встретиться у мангала.
Мне не хотелось звучать жестоко. Особенно потому, что я сама два года повторяла фразу про привычное детство. Было удобно считать, что дом нужен ребёнку: тогда не приходилось признавать, сколько места он занимает во мне. Пока стояли чашки, висели куртки и скрипела третья ступенька, наша жизнь будто не закончилась окончательно, а просто ушла на очень длинный обед.
– Ладно, – произнёс Даниил. – Спросим его про вещи. Но решение о продаже всё равно наше. Не будем ставить перед ним вопрос, можно ли нам наконец разобраться.
Я ожидала сопротивления и уже приготовила примерно шесть доводов, один из которых был совершенно нечестным. Пришлось аккуратно сложить их обратно. Это раздражало даже больше, чем спор: я приехала вооружённой, а он поставил передо мной печенье.
– Согласна. Он может злиться, выбрать, что забрать, попрощаться. Только без твоего любимого «вырастешь – спасибо скажешь».
– Я так говорил один раз. Когда он хотел купить скейт без колёс, потому что на доске был дракон.
– Ты сказал это так убедительно, что я до сих пор жду, когда вырасту и начну благодарить.
Мы рассмеялись одновременно и сразу оба занялись чашками. Смех возник слишком привычно, без разрешения. Я могла спокойно обсуждать с ним школьную поездку, стоматолога, потерянные варежки. Но это короткое совпадение голосов сбило меня сильнее, чем вид мокрого потолка. Даниил тоже замолчал, и впервые мне стало любопытно, думает ли он сейчас о том же. Спрашивать я не собиралась.
Он предложил риелтора, с которой продавал квартиру его коллега. Я попросила сначала прислать контакты и условия, чтобы мы оба прочитали. Потом мы прошли по дому, составляя список того, что надо убрать до осмотра. В спальне висело зеркало, которое почему-то делало любого человека усталым. Я остановилась перед ним, поправила край волос и заметила, что больше не вижу женщину, которой три года назад не хватило воздуха на собственной кухне.
Тогда всё началось с планшета. Я взяла его, чтобы найти рецепт теста для школьной ярмарки, и увидела сообщение: «В пятницу как обычно? Я соскучилась». Ещё несколько слов не оставляли места дружескому толкованию. Даниил пришёл через сорок минут. Я спросила один раз, он ответил не сразу. А потом произнёс, что это ничего не значило, будто мне следовало обрадоваться: двенадцать лет брака он обменивал на вещь, не имеющую даже значения.
В последующие месяцы было много слов. Мы развелись не в тот вечер и не назло. Я ходила на работу, собирала ребёнка в школу, забывала, для чего открыла холодильник, разговаривала с юристом. Даниил пытался вернуть меня. Я не вернулась. С тех пор прошли три года, и мысль об этом больше не отнимала у меня целый день. Иногда только минуту. Иногда, как сейчас, целую комнату.
– Эти коробки я могу перенести в воскресенье, – сказал он из коридора. – Там в основном мои бумаги и инструменты. Твоё без тебя трогать не буду.
– Хорошо. И Макаров синий ящик оставь, пожалуйста. Он решит сам, куда его везти.
Мы спустились вниз. Я всё-таки забрала свою кружку из сушилки, вытерла кухонным полотенцем и снова поставила в шкаф. Увозить её сегодня показалось преждевременным. В конце концов, мы ещё даже не договорились о цене, а я уже устраивала вещам торжественное переселение.
К трём часам я устала так, будто лично держала крышу. Даниил вынес к машине пакет с книгами, которые я решила отдать в музейный обменный шкаф, и спросил, не забыла ли я шарф. Шарф лежал на мне. Я посмотрела на него с некоторым удовлетворением.
– Привычка, – объяснил он. – Раньше ты их везде оставляла. У нас один целую зиму жил в ресторане.
– И прекрасно там устроился. Ел лучше меня, работал меньше. Не напоминай, я ему завидую.
Он поставил пакет на заднее сиденье, закрыл дверь и остался возле машины. На свету его глаза казались почти прозрачными, и я очень хорошо помнила, как он смотрит, когда хочет что-то сказать и подбирает не слова, а момент. Раньше я торопила его. Сегодня спокойно ждала, держа ключи между пальцами.
– Ты в воскресенье работаешь? Макар говорил, у тебя опять запись.
– На этой неделе нет. Плаваю утром, потом мы с Зоей собирались в кино. Если она не передумает и не потащит меня смотреть на старые кружева.
– Значит, отдыхаешь. Хорошо. Я просто подумал, что всё время вижу тебя куда-нибудь опаздывающей.
Мне захотелось рассказать, что в бассейне наконец починили сушилку, а фильм мы выбрали ужасный, потому что обе любим красивые костюмы и сомнительные поступки. Захотелось безо всякой причины, как человеку, который мог бы понять с полуслова. Я от этого желания разозлилась.
– Теперь буду приезжать на пять минут раньше и сидеть в машине с лицом безмятежной женщины. Для твоего душевного спокойствия.
Он не ответил колкостью. Только кивнул и отошёл от двери, освобождая дорогу. Я завела двигатель, выехала за ворота и поймала себя на том, что жду в зеркале его последнего взгляда. Пришлось включить радио погромче.
Вечером мама выдала мне сына, коробку печенья и подробную историю о том, как главный герой фильма всё-таки не умер. Макар уснул в машине, прижав к куртке свою коробку. Дома я помогла ему добраться до кровати, поставила чайник и вспомнила про оставшуюся на даче кружку. В шкафу было ещё семь, совершенно исправных. Я выбрала жёлтую, без всяких животных.
Контакт риелтора пришёл в половине девятого. Следом Даниил написал, что предварительно договорился на следующую субботу, но подтвердит только после моего ответа. Я открыла календарь, проверила рабочие дела и отправила: «Подходит». После этого некоторое время смотрела в экран, хотя разговор закончился.
За окном гудела вечерняя дорога. На завтра у меня был бассейн, потом кино, на понедельник – совершенно невозможный актёр и его страдания над водопроводом. Я была довольна своей жизнью. И всё-таки, убирая телефон, ощутила неприятно знакомое движение внутри: словно в комнате, где я давно научилась обходиться без света, кто-то повернул выключатель.
Глава 2. Никакой семейной фотографии
Риелтор Алла Кудрина приехала на дачу в белых ботинках, которые я немедленно мысленно оплакала. В марте наша дорога требовала либо резины по колено, либо отсутствия всякой привязанности к обуви. Алла вышла из машины, посмотрела на лужу и достала из багажника высокие сапоги. Мне сразу стало легче за судьбу общего имущества.
– У меня здесь в прошлом году было два объекта, – объяснила она, переобуваясь. – Один продала, на втором научилась не верить прогнозу. Пойдёмте посмотрим ваш дом.
Она не восхищалась соснами и не говорила, что у нас чудесная энергетика. Спросила про документы, отопление, зимнее обслуживание и последнее обследование. Мы с Даниилом отвечали по очереди, иногда перебивая друг друга, потому что каждый помнил свою половину расходов. На вопрос о мебели он сказал, что оставим почти всё.
– Кроме того, что Софья решит забрать, – добавил он, но уже после того, как я повернулась к нему.
– Давайте сначала составим список. Здесь есть мои книги, посуда, стол, который я пока не хочу продавать вместе с домом. И детские вещи не входят в предложение вообще.
– Да, конечно, – ответила Алла. – Мне нужен согласованный перечень, не обязательно сегодня. В объявление его целиком не перенесём, но покупатель должен понимать, что остаётся.
Даниил убрал телефон в карман. Мне показалось, он хочет объяснить, что подразумевал только шкафы, однако он ограничился кивком. Я оценила это молча. До звания взрослого человека нас обоих ещё иногда приходилось доставлять принудительно, но сегодня хотя бы без сирены.
В гостиной Алла остановилась перед семейной фотографией. Макару на ней было пять, он держал огромный жёлтый лист, Даниил обнимал меня за плечи, а я щурилась от солнца. Фотографию сняла Зоя, которая потом два часа утверждала, что у меня получается лицо человека, втайне ненавидящего фотографа. На этом кадре я наконец смеялась, потому что Даниил сказал какую-то ерунду мне в ухо.
– Это уберём перед съёмкой, – произнесла я. – И остальные фотографии тоже. Не хочу, чтобы нас разглядывали люди, выбирающие количество спален.
– Так и делаем, – согласилась Алла. – Показываем дом, а не предыдущих хозяев. Вам самим будет проще.
Даниил снял рамку и положил на диван изображением вверх. Никакой показательной бережности, никакого вздоха. Я не знала, что он сейчас чувствует, и поймала себя на странном облегчении: мне больше не требовалось угадывать его настроение, чтобы день прошёл нормально. Можно было просто спросить Аллу, как сильно покупателей отпугнёт наша веранда.
Ответ оказался неприятным, но полезным. Потолок следовало привести в порядок после ремонта кровли, сырость проверить, старые вещи убрать. Большие вложения Алла не советовала: вкус у будущих хозяев всё равно будет собственный. Когда она назвала стартовый ориентир цены, Даниил нахмурился, а у меня возникло желание напомнить ему стоимость новой крыши у соседей. Вместо этого я спросила, сколько времени обычно занимают показы.
– Обещать месяц не стану. Нам нужен покупатель, который понимает возраст дома и хочет именно это место. Поставим одиннадцать и шесть, посмотрим на реакцию. Но сначала подготовим фотографии и разберёмся с техническими вопросами. Сказки про идеальное состояние создают больше проблем, чем скидка за честно названный недостаток.
Даниил прошёлся по комнате, остановился возле камина, которым мы пользовались раза четыре. При покупке дома он говорил, что будет сидеть здесь с книгой, а я представляла себя рядом с бокалом вина. В итоге возле камина сохли варежки, а читать мы предпочитали в постели, где не требовалось сначала разжечь литературное настроение.
– Значит, не красим всё подряд, – сказал он. – Исправляем протечку, проверяем конструкцию, освобождаем пространство. Соня, давай согласуем верхнюю сумму, прежде чем начнём покупать материалы.
Слово «согласуем» произвело на меня почти неприлично приятное впечатление. Я отнесла его к ситуации, а не к личным качествам произносившего. На берегу любого общего дела проще договариваться, пока никто не успел купить три ведра краски цвета «родовое гнездо».
После осмотра Алла села с нами за стол, оставила список документов и объяснила порядок работы. Мы попросили прислать условия письменно, чтобы спокойно прочитать дома. Даниил записывал вопросы в телефон, я – в блокнот, который потом неизбежно забуду в сумке. Когда Алла ушла, мы некоторое время молча рассматривали освободившийся прямоугольник на стене. Обои под рамкой оказались заметно светлее.
– Надо будет снять остальные, чтобы всё одинаково выгорело, – сказал он. – Шутка плохая, знаю. Я пока адаптируюсь к новой должности продавца собственного сарая.
– Дом излишне дорогой для сарая. А вот эмоциональная подготовка у нас как раз на уровне сельскохозяйственной постройки.
Он рассмеялся, и я разрешила себе не отводить взгляд. У него было красивое лицо с той неровностью улыбки, которая когда-то казалась мне личной тайной. Теперь эту улыбку мог знать кто угодно. Мысль пришла привычно, но не причинила прежней боли; я скорее удивилась, что всё ещё мысленно считаю чью-то внешность общим имуществом.
За Макаром мы заехали по отдельности. Даниил должен был забрать его к себе на выходные, а я принесла забытый учебник и пакет яблок от мамы. Сын встретил нас на лестнице, потому что услышал два знакомых голоса, и сразу спросил, не случилось ли чего. Я присела на нижнюю ступеньку, чтобы не нависать над ним с пакетом и серьёзным лицом.
– Ничего срочного. Мы решили продавать дачу. Ты в этом не виноват, и выбирать между нами не придётся. Хотим понять, какие вещи тебе важно забрать и как ты вообще к этому относишься.
– Прямо всё продадите? Даже мой ящик? Там детали, которые ещё пригодятся. Папа всё время говорит, что они от сломанного пылесоса, но он не знает, что из них можно сделать.
– Ящик твой, – сказал Даниил. – Сам решишь, куда его увезти. И шалаш разберём только после того, как ты проверишь, не хранится ли там государственная тайна.
Макар сел рядом со мной, вытянул ноги и задумался. Мы не стали заполнять паузу рассказом о том, как ему станет лучше. Во дворе сигналили машине, чей хозяин перекрыл выезд. Откуда-то пахло жареным луком. Разговор о важном происходил на лестнице, под звук чужой бытовой злости, и это делало его удивительно нормальным.
– Там скучно, когда Кирюха не приезжает, – сказал сын наконец. – Но качели мне нравятся. А новые люди разрешат иногда приходить?
– Мы не можем обещать за них, – ответила я. – У них будет свой дом. Можем съездить перед продажей, выбрать, что тебе нужно, и нормально попрощаться. Фотографии у нас останутся.
Он поковырял пальцем шнурок, затем спросил, можно ли купить маленький стол для пинг-понга вместо дачи. Даниил сказал, что маленький стол для пинг-понга называется обычным столом и на нём ещё иногда едят. Макар закатил глаза: отцовские шутки в последнее время проходили строгую проверку на соответствие возрасту потребителя.
– Я не хочу выбирать сейчас, – сообщил он. – Можно я сначала подумаю? И в субботу мне на тренировку, я не хочу весь день опять разбирать какие-то банки.
Мы договорились на следующее воскресенье на два часа. Он забрал у меня учебник, поцеловал в щёку и побежал вниз к отцовской машине. Никакого желания оставить нас наедине, никакой хитрой улыбки. Просто ребёнок, которому предстояло разобраться с потерей места и который совершенно справедливо считал свои тренировки частью общей реальности.
В понедельник музейная студия встретила меня запахом нагретой пыли и Артёмом Белкиным, лежавшим под столом. Из-под стола торчали кроссовки и слышалось тихое, уважительное ругательство. Я поставила кофе на подоконник и поинтересовалась, требуется ли звать электрика или священника.
– Пока достаточно человека, который не будет ногой нажимать на сетевой фильтр. Наш вчерашний артист выключил себя на фразе «вечная память». Очень профессионально, но неудобно.
В студии мы записывали короткие истории для нового маршрута по городу. Моя задача состояла в том, чтобы рассказ о бывшей табачной лавке был интересен не только человеку, написавшему о ней диссертацию. Иногда для этого приходилось спорить с исследователями, иногда – с артистами, которые считали любой текст поводом умереть красиво. Я любила эту работу, включая бессмысленные споры о том, способен ли слушатель удержать в памяти три даты подряд.
Кирилл Вадимович пришёл перед обедом и попросил меня зайти. Я приготовилась обсуждать расходы на запись, но он развернул ноутбук и показал письмо из Петербурга. Музейная команда искала авторов для шестинедельной осенней программы: разработать живой аудиомаршрут по истории повседневности, проверить его с посетителями и подготовить итоговую запись.
– Я предложил вашу кандидатуру, – сказал он. – Но они хотят авторскую заявку, не перечень отредактированных материалов. У вас есть своя тема?
У меня была тема. Она жила в папке «Когда-нибудь» и периодически требовала места на диске: голоса женщин, которые работали в городе сто лет назад, снимали комнаты, опаздывали на трамвай, писали домой о новых туфлях. Я собирала письма, проверяла источники и откладывала попытку связать их в маршрут. Чужой текст легче поправлять, чем поставить собственное имя под первым предложением.
– Есть. Только я не уверена, что она подойдёт. Там нет великих событий, в основном обычная жизнь.
– Нам как раз сообщили, что великих событий у них достаточно. Пришлите две страницы до конца месяца. И подумайте про осень: работать придётся там, проживание они оплачивают, зарплата и договор обсуждаются отдельно.
Я вышла из кабинета и некоторое время смотрела на музейного кота, которого у нас официально не было. Неофициально он жил у охраны и весил столько, будто получал отдельную ставку. Шесть недель в другом городе. Не отпуск, не бегство и не поездка, которую надо срочно оправдать перед семьёй. Работа, которую я сама хотела делать. Страшно было даже мысленно сказать это без уменьшительного суффикса.
В обед я позвонила Зое. Она выслушала новость, сказала, что мне давно пора, а потом спросила, не собираюсь ли я отказаться под предлогом школьного дневника. Я возмутилась, потому что про дневник ещё не успела подумать.
– Ты умеешь присматривать за собственным ребёнком, – продолжала она. – Его отец, по слухам, тоже имеет руки и базовое представление о календаре. Сначала подай заявку. Вдруг тебя вообще не возьмут, и мы напрасно спорим.
– Спасибо, теперь я чувствую бесконечную поддержку. Если откажут, приду к тебе, будем вместе радоваться освобождённому расписанию.
После разговора я открыла свою папку. В одном из писем молодая портниха жаловалась сестре, что хозяйка комнаты считает электричество по минутам, но собственную болтовню бесплатной. Я засмеялась вслух. Женщина, написавшая это больше ста лет назад, вдруг оказалась ближе, чем люди, от которых я ждала профессионального разрешения. Ей не требовалось стать великой, чтобы её голос стоило услышать.

