Тени Гонконга

Нашла меня тогда ма.

Сестры оправдывались тем, что забыли про меня. До сих пор не знаю, сколько времени там провела, – в темном зале трудно отличить день от ночи.

В ту ночь я никак не могла уснуть.

– Что бы ты там ни увидела, Третья Дочь, – прошептала мне ма, – не бойся. Настоящие чудовища живут среди нас. И на вид не отличаются от нас.

А потом ма пропала. Сразу после праздника.

Я думала, может, ее тоже кто-то в зале почитания предков запер, но Старшая Сестра сказала, они там искали.

Если ма похитили бандиты, может, я смогу ее выкупить своими конфетами. Как-нибудь обману бандитов, чтобы они решили, что конфеты стоят хороших денег. Хотя… в историях, которые рассказывает па, бандиты всегда хитрые, как мартышки. Иногда они и есть мартышки.

Старшая Сестра приходит посмотреть, что я делаю.

– Давай в бабки поиграем? – предлагаю я с надеждой.

– Не хочу. Я же не малявка какая-нибудь, – отвечает сестра. – И трогать твои слюнявые конфеты я тоже не хочу.

– Да я их не клала в рот еще! Ну пожалуйста, давай поиграем!

Старшая Сестра смеется, но звучит ее смех невесело.

– Знаешь, что мне иногда кажется? Что ма сбежала, потому что ты слишком противная. От одного звука твоего голоса, Третья Сестра, можно с ума сойти. Да, наверняка именно потому она от нас и сбежала!

Я сжимаю конфеты в кулаках.

– Если ты заткнешься навсегда, может, ма и вернется, – говорит Старшая Сестра и уходит, шаркая ногами.

Мне очень плохо и страшно, как жуку в банке.

Надо будет как-нибудь попробовать одолжить у продавца конфет его деревяшки, заткнуть ими рот сестры или хотя бы мои уши. Хлюпая носом, я складываю конфеты в маленькую блестящую горку, снова и снова пытаюсь сделать так, чтобы горка эта взорвалась, как вулкан, но в конечном счете сама взрываюсь рыданиями. Наша старенькая бабуля вечно твердит, что мне надо научиться есть собственные слезы, как хорошей китайской девочке, – заодно и перестану вечно ходить голодная. Иногда я боюсь: вдруг ма смыло моими слезами?

Ночью, лежа на теплой лежанке возле храпящей Второй Сестры, я опять не могу уснуть. Я почти каждую ночь плохо сплю. Тьма в нашем доме похожа на тьму в зале почитания предков, и я боюсь, что она меня уже проглотила.

Выпустите меня! Пожалуйста, кто-нибудь, выпустите меня!

Я спрыгиваю с лежанки, зажигаю свечу, и все опять становится нормальным. Я знаю, что свечу надо загасить прежде, чем снова лечь. Надеюсь, люди могут жить без сна, а мы просто об этом не знаем.

Я иду со свечой к маленькому столику, где ма занимается своим творчеством. Занималась. Ма художница по бумаге – она может сделать что угодно, лишь бы это было связано с бумагой, от простых набросков до огромных картин и затейливых кукол для театра теней. А теперь ее карандаши, краски и кисточки лежат на столике и ждут, когда она вернется, – как и все мы.

Ма говорила, что когда-нибудь меня научит.

Не думая толком о том, что я собираюсь делать, я на цыпочках подхожу к тому месту, где спит па. У него под боком фотография ма в рамочке. Я осторожно ее поднимаю. На фотографии ма слегка наклонилась, смотрит куда-то мимо фотографа и улыбается. Она красивая, как богиня луны Чанъэ. Если смотреть на фотографию правильно, под нужным углом, можно услышать, как она смеется. Я называю это фотоволшебством.

Держа фотографию в горячих ладонях, я спешу к рисовальному столику и забираюсь на табуретку. Потом хватаю один из карандашей ма и начинаю рисовать на листке бумаги ее портрет.

Увы, на фотографию он не особенно похож.

Закончив рисунок, я даю самой себе крошечное, размером с дынный леденец, обещание: не произнесу больше ни слова, пока ма не вернется. Потому что вдруг Старшая Сестра права и ма ушла из-за меня? Потому что у нее уши заболели от того, что я всегда разговариваю. Или плачу. У ма-то такой красивый голос, будто у нее во рту шелк трепещет. Я бы ни за что не устала слушать, как она говорит. А иногда она пела, и это было еще лучше.

Па часто говорит, что в другой жизни она могла бы петь в ярко освещенном городском театре, но именно эта жизнь стала для ма судьбой.

Наверное, судьба – это когда нужно петь в темноте.

Сегодня к нам в гости из Шанхая, города на море, приехали человек по имени Дядя и его жена.

Старшая Сестра говорит, что это они в первый раз к нам приехали, потому что Дяде очень жаль, что ма пропала. Не знаю, чего ему жаль, если не он ее забрал. И я его не виню за то, что он не приезжал раньше: Дядя слишком большой для нашего домика, ему приходится пригибать голову, чтобы не стукаться о потолок. У него короткие седые волосы, похожие на ростки фасоли, и серьезные глаза, а одет он в плотное подпоясанное одеяние с длинными болтающимися рукавами. Кожа у него как утреннее небо – тонкая и светлая.

Дядя ни капли не похож на ма, хотя Старшая Сестра клянется, что он давно потерянный старший брат ма. Из ее давно потерянной семьи.

Стульев у нас мало, так что Дядя и его жена садятся на лежанку.

Дядину жену зовут Первая Жена, хотя никаких других он не привез. Первая Жена хмурая, и вид у нее какой-то ощипанный. Волосы жесткие и волнистые, похожие на гриб муэр, когда он варится в горшке, а на ее платье-ципао столько цветов, что мне хочется чихнуть. Она смотрит на нашу лежанку и кривит губы так, будто никогда до сих пор не видела, чтобы из глины делали кирпичи и складывали из них возвышение, чтобы на нем спать. А потом и на меня смотрит точно с таким же лицом.

Старшая Сестра, стоя рядом со мной, бормочет себе под нос, что Дядя невероятно богат, получил наследство от семьи, что наша ма росла в Шанхае в богатой семье, но убежала из дома и однажды услышала, как па играет на эрху, поэтому не могла за него не выйти, пусть даже он беден, как енотовая собака, – просто не могла прогнать из головы звук его эрху.

Но Старшая Сестра часто несет невероятную чушь.

– А есть ли у кого-то из детей талант к работе с бумагой? – спрашивает дядя у па, который неподвижно стоит у печки.

– Третья Сестра чудесно вырезает, – говорит па, хотя это полное вранье. Ма никогда не разрешала мне брать ее ножи для вырезания. И даже острые карандаши.

Мне начинает щипать лицо, потому что теперь карандаши уже не такие острые, я же столько ими рисовала по ночам.

Дядя смотрит на меня.

– Сколько тебе лет, Третья Сестра?

Я сжимаю губы.

– Манеры у нее, как у ослицы. Она немая или просто невежа? – спрашивает Первая Жена.

– Ей шесть, – говорит па, хотя обычно считается, что мне семь.

– Иди сюда, – командует мне Дядя, и Вторая Сестра толкает меня вперед. Дядя вытаскивает из одного из своих огромных рукавов маленькую лошадку из чего-то белого и протягивает мне ее на открытой ладони, чтобы я ее разглядела. Пальцы у него тоже белые и как будто из чего-то вырезанные. – Вот тебе подарок, – говорит он. – Это твердый фарфор. Настоящий. Ну же, бери.

Я не хочу прикасаться к его руке и беру лошадку двумя пальцами.

Перевожу взгляд на па – он кажется маленьким и сгорбленным.

– Третья Сестра – это не годится, – говорит Дядя. – Надо тебя называть Маленькая Мей. – Он встает, чуть не сталкивая с лежанки свою тощую жену. – Ну хорошо, пока все. Может, еще когда-нибудь увидимся, – обращается он к па. – Если японская армия нам не помешает.

У моих сестер озадаченный вид, а может, и у меня тоже, потому что у нас в деревне слово «японский» произносят только особенным шепотом, похожим на детский.

Я мало что знаю о японцах – иногда мы находим в канавах мертвых партизан генералиссимуса Чан Кайши, но не знаем, откуда они берутся. Бабуля громким шепотом говорит: «Это японцы», и я тогда представляю себе японцев существами вроде драконов, которые сбрасывают людей с неба.

Список вещей, о которых нельзя говорить вслух, становится все длиннее: сначала японцы, теперь ма.

Скоро будет неважно, что я дала обет не разговаривать, – всем остальным тоже почти ничего нельзя будет сказать!

Дядя уходит, рукава его развеваются, одеяние хлопает полами, а Первая Жена идет за ним. Я видела картинки с людьми, которые носят такие одеяния, в книгах па. Старые картинки. Старые люди. У них еще на спину свисают длинные косы, похожие на змей. У таких людей есть особенное имя, но я его забыла.

Теперь и у меня есть свое особенное имя.

– Повезло тебе, – говорит Вторая Сестра, не отрывая взгляда от моей новой фарфоровой лошадки, а вот Старшая Сестра просто фыркает.

Перед сном па достает свою двухструнную эрху.

Он не прикасался к ней с тех пор, как пропала ма.

У меня внутри все горит, будто там светлячки летают. Может, он знает, что ма вернется? Ну вдруг? Иначе почему бы он ее достал?

Мы садимся на полу у его ног, пока он настраивает эрху.

Все точно как два месяца назад.

Не хватает только ма.

– Хочешь попробовать? – спрашивает па, протягивая мне смычок.

До ухода ма па давал мне уроки. Он не стал бы сейчас предлагать мне смычок, если б не ждал ее обратно. Значит, она точно вернется. И тогда я снова смогу говорить. И спать. Я взволнованно киваю, поднимаюсь на ноги и сажусь на место па, прижимая колени к инструменту. Я знаю всего несколько песен. Наверное, именно поэтому, когда играет па, музыка длится часами, но, когда за смычок берусь я, она заканчивается слишком быстро.

4

Цзюлун, Гонконг, сентябрь 1953 года

Мей рисовала дракона все утро, а он получился мордой вниз.

По традиции, дракон мордой вниз летать не способен.

Все равно можно его вырезать и попытаться продать туристам. Хуже другое: когда она рисовала, голова будто совсем в этом не участвовала. Наверное, со всеми художниками такое бывает, и вообще со всеми, кто что-то создает. Руки работают, лихорадочно вырисовывают дракона во всех подробностях – чешуйки, похожие на плоских морских ежей, вьющиеся кольцами усы, когти, как наконечники стрел, а голова у тебя при этом где-то в другом месте. В голове один Джордж Мэйденхэйр.

– Мей! Мей, ты там? Мей!

Миссис Волковой стоило бы устроиться в порт. Она легко заменит любую сирену.

Мей продолжает работать – скорее всего, миссис Волкова просто хочет, чтобы она отодвинула старинный сундук, чтобы не мешался под ногами, а завтра захочет, чтобы Мей вернула его обратно. Миссис Волкова любит делать незначительные перемены, но менять что-то по-настоящему ей страшно. Работодательница Мей – старенькая и раздражительная русская белоэмигрантка. У нее неправдоподобное имя Татьяна и трагическое прошлое – ее мужа-военного убили за то, что он поддержал не ту сторону. Но Мей не расспрашивает про революцию миссис Волкову, а миссис Волкова не расспрашивает про революцию Мей. На этом основаны их взаимоотношения.

– Мей! Тебе письмо!

Мурашки пробегают у Мей по спине, по рукам до кончиков пальцев, сжимающих кисточку.

Письмо?

Возможно, Мей не так ее поняла. Речь миссис Волковой представляет собой мешанину, еще пестрее, чем на палитре Мей, – русский, немножко харбинского диалекта и кантонский без тонов. Но дело даже не в языке: как Мей вообще может получить письмо, когда она тут официально не живет? Нигде официально не живет. У нее нет законного статуса в этом городе. Она беженка. Она где-то между пунктом отправления и пунктом назначения, и ни там ни тут не находится целиком, никакому месту не принадлежит полностью. Она посередине.

– Я знаю, что ты там! – кричит миссис Волкова.

Мей сжимает кисточку с такой силой, что на ладони остается след.

Большая бабочка-тонкопряд присела у края стола, на ее мисочке с краской, и трепещет крыльями. Миссис Волковой нравится накалывать таких бабочек на большие деревянные доски. Они поблескивают под стеклом, словно поверхность океана, но Мей ненавидит на них смотреть, ненавидит булавку между отражением ее собственных глаз в стекле.

Она так и не встала со стула.

Последним, от кого она получала письмо, был Джордж Мэйденхэйр.

Тонкопряд резко взмывает вверх, хлопая крыльями, и улетает, при этом опрокинув мисочку и залив стол синей краской. Краска стекает с края стола, капает на плитки пола. В иные дни Мей могла бы рассмеяться над таким происшествием, но сегодня ей кажется, что это ее вылили на пол.

На то, чтобы смешать краску как надо, ушло две недели работы.

Ее жизнь в Гонконге – это пять лет работы.

Хочет ли она опрокинуть и эту жизнь тоже? Чтобы она растеклась лужицей по полу, как дождевая вода.

Внизу в кабинете миссис Волкова сидит за своим столом и работает над японским нэцке, миниатюрной фигуркой из слоновой кости. Она любит дошкуривать их до такой степени, что никому, кроме нее, не понять, что изначально изображало нэцке. Стены покрыты бумажными вырезками Мей, в основном пионами самых разных форм и цветов, хотя прорези в бумаге всегда одинаковые.

Эта работа Мей продается лучше всего, но, возможно, дело просто в том, что именно ее она делает чаще всего.

Ручной зяблик миссис Волковой верещит в своей бамбуковой клетке, приветствуя Мей, а электрические вентиляторы, стоящие на стопках газет, верещат еще громче. Пройти по комнате непросто – здесь царит бардак, повсюду кучи трудно опознаваемых диковинок, всего, что когда-либо привлекло взгляд миссис Волковой.

У миссис Волковой есть некоторая тяга к тому, что никому больше не нужно. К тому, что уже не спасти. Так Мей у нее и оказалась.

Зяблик раздувает горло, как жаба. Миссис Волкова наконец поднимает голову, щурится и указывает на горный массив писем, выросший у подножия письменного стола. Мей не знает, почему от писем у нее обычно ощущение, что они как-то изменят ее жизнь, хотя на самом деле так почти никогда не бывает.

Она нервно берет верхний конверт.

От него исходит душный аромат, и Мей сразу понимает, кто это написал.

А может, она и так уже это знала.

Конверт открывается легко, одним движением ногтя. Бумага внутри легкая и гладкая – она бы идеально подошла для того, чтобы вырезать облака. Такие, какие бывают в солнечный день. Не те волокнистые на вид темные массы, которые Мей сегодня заметила в окно. Она делает вдох и мысленно готовится читать. Ей приходится кончиком пальца помогать штрихам укладываться на место – у Мей странное заболевание, которому она не знает иного имени, кроме словесной слепоты.

Название не очень точное, потому что слова-то Мей видит. Даже слишком много слов.

– Ну так кто тебе написал? – нетерпеливо интересуется миссис Волкова.

– Холли Чжан. – Как это ни скажи, прозвучит неправдоподобно. – Она заходила в лавку несколько дней назад. Говорила что-то про… но я не думала, что она пошлет…

– Актриса? Не может быть! – Миссис Волкова даже встает с кресла – она это очень редко делает, – настолько ей хочется, чтобы Мей прочитала письмо вслух. Возможно, она уже представляет, как содержимое полок ее лавки диковин перекочевывает на стены дома Холли.

Мей думает, что Холли Чжан вполне может купить доски с мертвыми бабочками.

Дорогая мисс Чен Мей,

имею честь пригласить вас в Мэйденхэйр-Хаус, 1, Эмери-роуд, пик Виктория, начиная с пятницы 18 сентября

На шесть вечеров

На шесть спиритических сеансов

В шести разных местах в особняке и на прилегающей к нему территории.

Вы одна из шести медиумов, которых я надеюсь увидеть на этих сеансах. После каждого сеанса одного из медиумов попросят покинуть Мэйденхэйр-Хаус, пока не останется только один.

Последний сеанс будет представлять собой экзорцизм…

Если экзорцизм будет успешным, последний оставшийся медиум получит баснословно щедрое вознаграждение.

Открыв рот, Мей читает и перечитывает сумму, боясь, что это словесная слепота сбила ее с толку.

Пока она не устроилась в лавку диковин, Мей жила в нелегальных поселениях у Даймонд-Хилл, среди таких же беженцев, которые спали вповалку на подстилках и дышали обжигающим легкие парафиновым дымом. Мей вставала каждое утро в четыре и шла работать на фабрику пластиковых цветов, где стирала пальцы до костей. В итоге она ушла, потому что боялась – еще несколько месяцев оборачивания проволоки вокруг искусственных цветов, и пальцы у нее так навсегда и останутся скрюченными, словно когти медведя. Тогда она больше не сможет как следует резать бумагу. Надеясь сберечь руки, она пожертвовала своим телом и стала «белым цветком» в квартале красных фонарей Монкока. Там ей ничего руками делать не приходилось – она сжимала их в кулаки, пока они не теряли чувствительность.

Три года она зарабатывала лежа на спине и жила на жалкие гроши, пока однажды не наткнулась на лавку диковин.

Даже теперь она каждое утро просыпается и чувствует, как сила тяжести тянет ее обратно в ту жизнь.

Даже теперь она знает, что может легко соскользнуть на самое дно, как беженские времянки во время муссонов сползают по склонам холмов в море. Будто ее никогда здесь и не было.

– Состязание? – удивляется миссис Волкова. Работодательницу Мей удивить нелегко. Наверное, так бывает с теми, кому пришлось смотреть, как расстреливают любимых, стоящих на коленях, – со звуком этих выстрелов уже ничто не сравнится. – Состязание по вызову духов?

О жизни Холли Чжан Мей неизвестно почти ничего, но она знает, что богачи обожают сверхъестественное. Может быть, когда ты в состоянии получить все на свете, начинает хотеться невозможного. Или, когда ты уже добился всего возможного в этом мире, отчаянно хочется верить, что есть какой-то другой мир, где можно добиться еще большего. Где можно снова начать с нуля. Где вся жизнь еще впереди.

Наверное, богатые старики жаждут этого еще сильнее.

Но если возникло чувство, что ты стал призраком в собственной жизни, призраком прошлого себя – медиум здесь не поможет.

Мей не может принять предложение Холли. Ей нельзя его принимать. Надо бросить это письмо в огонь. Как минимум потому, что Мей лучше пойдет обратно работать к маме-сан в Монкок, обслуживать плоскоглазых иностранных бизнесменов, чем проводить сеансы. В каком-то смысле это примерно одно и то же – продавать себя, чтобы развлечь и отвлечь других людей, раскрываться, чтобы другие на секунду забыли о своей боли. Нет денег грязнее, чем те, что кладут тебе в руку, когда у тебя закрыты глаза.

Но на самом деле Мей просто боится.

Шесть сеансов.

Шесть раз она рискует стать одержимой. Если вообще продержится столько.

– Я не понимаю, – говорит миссис Волкова. – Почему она приглашает тебя?

Миссис Волкова не поверит, если Мей ответит. Миссис Волкова верит только в осязаемые вещи. В нэцке. Она начнет задавать бестактные вопросы: а не может ли Мей проводить сеансы в дальней комнате лавки? не сделать ли клиентам особые предложения: если возьмете эмалевый кальян и встречу с покойными родственниками – скидка пятьдесят процентов?

– У тебя такой вид, будто из тебя сейчас завтрак наружу полезет, – раздраженно говорит миссис Волкова, – так что лучше вместо этого выкладывай всю правду.

– Я училась на медиума в Шанхае, тетушка, – говорит Мей. Электрические вентиляторы все еще гонят воздух в ее сторону, и она уже начинает постукивать зубами. – Я была когда-то ученицей великого мастера. Мы иногда проводили открытые сеансы для публики, и Холли сказала, что ходила на один из таких сеансов.

Даже если это правда, Мей бы ее не заметила. Тогда она замечала только одного человека.

– То есть ты можешь общаться с мертвыми?

– Не знаю. Я много лет не использовала свой дар.

– Тем лучше, я бы сказала, – говорит миссис Волкова, слегка нахмурившись. – Ты ей, конечно, откажешь. Стареющая угасшая звезда – слишком много денег и нечего с ними делать, я таких знаю. Ей просто нужен придворный шут. Ладно, воду опять отключили, может, сходишь с бидонами на колонку, или ты теперь для этого слишком важная особа?

Не такой реакции ждала Мей. Если бы она не знала миссис Волкову, то решила бы, что ту волнует Мей и то, что с ней происходит, – пусть даже хозяйка утверждает, что не собирается больше тратить душевные силы на людей, а только на вещи, которые можно исправить с помощью пинцетов и других подобных инструментов. Но скорее всего, миссис Волкова просто уже и так неплохо зарабатывает в дебрях Цзюлуна и не хочет ничего менять. Перемены – это всегда стрельба, пусть даже не тебе в затылок.

Стол в ее спальне наверху уже высох. Мей достает «Четыре сокровища»: тушь, тушечницу, кисть и хорошую бумагу. Она тщательно продумывает свой отказ. Мей не такая красноречивая, как Холли, не такая образованная, страдает словесной слепотой, но хорошая каллиграфия позволяет многое скрыть. В окно с улицы доносится голос продавца маринованных слив, расхваливающего свой товар, – и у Мей во рту стоит вкус маринованной сливы. Конечно же, разумный выбор – отказаться, забыть лицо Холли, забыть имя Джорджа, прятаться и дальше в пещере лавки диковин, смешивая краски, рисуя драконов, украшая витрины, ожидая очередного пронзительного крика миссис Волковой. Так и жить со своими собственными призраками.

Но рука Мей опять заработала без участия головы.

Уважаемая мадам Чжан,

почту за честь принять ваше приглашение на…

Месть – это бабочка-тонкопряд: если сжать слишком крепко, можно ее убить.

5

Провинция Цзянсу, Китай, август 1937 года

Утром мы с сестрами приходим в сыхэюань навестить бабулю. Она мрачно подметает землю перед главным входом, и я испытываю некоторое облегчение. До зала почитания предков далеко, он на той стороне двора, и бабуля, словно тигрица, следит, чтобы мы туда не забирались.

Я показываю ей свою фарфоровую лошадку, и она презрительно усмехается.

– Хлам! – говорит она. У бабули лицо, как у волосатого краба, и она никогда не смеется. В отличие от ма. – Зачем тебе это? Ее можно сварить? Съесть? Выпить? Надеть? Согреться об нее? Отдай отцу, пусть продаст.

Я упрямо качаю головой и сую лошадку обратно в карман.

– А еще дядя дал ей новое имя! – вставляет Вторая Сестра.

– Новое имя? В жизни не слышала ничего настолько бессмысленного! Что дальше? А новой земли нам под ноги он не принес?

– Я тоже хочу новое имя! – жалуется Вторая Сестра.

– А ну идите отсюда, непослушные девчонки! Бабушка занята! – командует она и размахивает метлой так, будто хочет нас ею отлупить, но она никогда так не делала, так что мы не боимся. Бабуля возвращается к работе и сметает к своим ногам кучки пыли. Ступни у нее крошечные, как у птички-кулика. Когда-то предсказатель сказал бабулиным родителям, что если они сломают ей кости ступней, то она выйдет за богача. Они так и сделали, но предсказатель ошибся. Бабуля вышла за бедного.

И теперь ей приходится подметать двор, ковыляя на ногах богачки.

Когда мы подходим к воротам, я оборачиваюсь и машу ей, но бабуля на меня даже не смотрит. Лицо у нее красное и блестящее, как конверт с новогодними пожеланиями, а глаза мокрые. Она трет их рукавом, но это не помогает. Я хочу ей сказать, что скоро все будет хорошо. Что ма вернется и сделает ей новые лотосовые туфли, чтобы ноги выглядели нарядно, не то что в этих безобразных деревянных башмаках. И с подметанием ма поможет, потому что у нее ступни не перебинтованные и вообще безупречные, только между вторым и третьим пальцем крошечная перемычка, как у меня.

Я снова открываю рот, всего на секундочку…

И тут прямо мне под ноги выскакивает лягушка.

Несколько недель назад у нас появилась отличная идея – наловить в пруду золотых лягушек и выпустить их во двор, чтобы позлить бабулю. Но она быстро их переловила, потому что на своих кривулях движется быстрее, чем большинство людей на нормальных ступнях, и что хуже всего – она их сварила и съела.

Бывают люди, которых разыгрывать просто неинтересно, и бабуля как раз из них.

Я тоже так хочу. Тогда сестры не заперли бы меня в зале для почитания предков и, может, ма бы не ушла.

Вечером, когда мы уже устраиваемся на лежанке, я чувствую, как у меня слипаются глаза, и думаю – может, сегодня получится уснуть сразу. Но уснуть я не успеваю – Старшая Сестра откатывает Вторую Сестру в сторону и ложится рядом со мной. Она этого почти никогда не делает, потому что считает, что я воняю, как желтый бык.

– Па завтра возьмет тебя с собой в поездку, – очень тихо говорит она. – Только тебя одну.

Я ничего не отвечаю, потому что Старшая Сестра, конечно, старше и умнее, но она любит приврать. Я знаю, что не пахну, как желтый бык. Быки ужасно вонючие. А па никогда нас никуда не возил. Куда ездить-то? Китай – это сплошные поля, поля, поля, пока не начинается море. Я думаю, потому на берегу и строят города – чтобы люди не сваливались прямо в море.

– Да боже мой, Третья Сестра, начинай уже снова разговаривать, – говорит Старшая Сестра. Я прямо чувствую, что она закатывает глаза, – она часто так делает. Ма обычно говорила, что у нее глаза так и останутся, как у камбалы. – Это смешно. Ма умерла, понимаешь? Умерла.